твердо решила сегодня же идти в полицию, искать этого, с бакенбардами.  Будь
что будет... Но день миновал, и никуда-то она не пошла. Оправдывалась  перед
собой, что вот приведет полицейских, а Пупыря нет: ушел, не дождавшись ее, и
все свое добро унес. Как тогда  докажешь  им,  что  не  обманула?  Ее  же  и
схватят, поведут в тюрьму. Глаша так ясно представляла эту картину,  столько
раз в облаках горячего пара повторяла, разговаривая сама с  собой,  что  нет
его, сбежал, ирод, что к вечеру поверила: так оно и есть. Домой  летела  как
на крыльях. Спустилась в подвал, и точно:  избушка  на  клюшке.  С  бьющимся
сердцем она пошарила под рогожкой, куда клали ключ, отщелкнула замок. Пусто!
Бросилась к полкам и завыла от бессилия, от напрасной надежды, которая,  как
пузырь у рыбы, мгновенно раздулась в груди, отрывая сердце от тела,  тело  -
от земли, и лопнула. Все рубахи Пупыря, ею стиранные, все  подштанники,  все
шейные и носовые платки аккуратными стопками лежали на  досках.  Сунулась  в
тайник среди поленниц - оттуда пахнуло траченым  мехом.  Вся  добыча  здесь,
значит, еще придет.
   Глаша зачерпнула из ведра воды, попила, лязгая  зубами  о  край  ковша  и
тоненько  подвывая  от  безнадежности.  Холод  прошел  по  горлу,  и   стало
спокойнее. Она заглянула в то  место,  где  Пупырь  хранил  свою  гирьку  на
цепочке. Тетрадь с кулинарными рецептами для будущего трактира  лежала  там,
но гирьки не было. Глаша почувствовала, как у  нее  слабеют  ноги.  Если  он
сегодня еще кого-нибудь загубит, это ей не простится. Нет, не простится!  Не
отмолишь греха...
   Она выбежала на улицу, и ее захлестнуло снежным неводком. В  домах  гасли
огни, лишь окна подъездов желтыми переборчатыми колодцами стояли в темноте.
   3
   Кучер  князя  фон  Аренсберга  объяснил  подробно  и  даже  нарисовал  на
салфетке: за трактиром свернуть в подворотню, там будет флигель в два этажа,
подняться  наверх...  Но  Левицкий,  которому  поручено  было   привести   в
Миллионную бывшего княжеского лакея Федора, дома его не застал. С полчаса он
побродил около, плюнул и поехал к приятелю, где на фанты играл с девицами  в
карты, лишь изредка, в силу привычки, передергивая. Напоследок он  пару  раз
нарочно проиграл. Вначале  его  приговорили  к  сидению  на  бутылке  из-под
шампанского, потом велели изобразить греческого оратора Демосфена,  то  есть
произнести похвальную речь хозяйке дома, предварительно положив в рот горсть
подсолнухов. Левицкий справился с тем и с другим и  в  начале  одиннадцатого
часа вновь поехал за Федором. Но конура по-прежнему  была  пуста,  дверь  на
замке.
   Пощелкивая подсолнухи,  которые  он,  произнеся  речь,  выплюнул  себе  в
карман, Левицкий вышел во двор. Становилось  холодно,  ветер  пронизывал  до
костей. Махнув рукой, он решительно  дошагал  до  подворотни,  постоял  там,
хотел уже кликнуть проезжавшего мимо извозчика, однако  в  последний  момент
все-таки не дал себе воли. Уходить, не исполнив поручения, было опасно. Иван
Дмитриевич мог и не спустить, перед ним так просто не оправдаешься.
   Левицкий знал, что его тайный начальник беспощаден к  шулерам.  Один  вид
карты с незаметным, иголочкой нанесенным крапом приводил Ивана Дмитриевича в
бешенство, но для Левицкого делалось исключение, поскольку такими картами он
игрывал и в Яхт-клубе, с аристократами, видевшими  в  нем  потомка  польских
королей. Иван Дмитриевич считал, что понесенные его титулованными партнерами
убытки для них даже полезны, как кровопускание в лечебных целях,  и  смотрел
сквозь пальцы. Впрочем, в любой момент он мог и совсем отнять руку от  лица,