- Не плачь, Катя, - говорил он. - Не плачь, милая. Каторгу-то не присудят
мне, только поселение...
   - Вы, граф, услышали то, чего хотели, -  без  особой  уверенности  сказал
Шувалов, обращаясь к Хотеку.
   - А ты в Сибирь за мной поезжай, - советовал  Стрекалов.  -  Ни  разу  не
попрекну, ей-богу! Заведем с  тобой  коз,  станешь  пуховые  платки  вязать.
Пропади все пропадом! Лишь ты да я... Слышишь, Катя?
   - Бедный мой! - рыдала она. - Оба вы мои бедные... Что творю-у!..
   Ее душе было тесно в теле, телу - в платье. Шов на спине разошелся,  Иван
Дмитриевич  видел  рассекавшую  черный  шелк  белую   стрелку,   беззащитную
жалостную полоску. Хотелось ласково провести по ней пальцем, но при  взгляде
на  Стрекалова  сразу  вспомнился  прутик  в  банке  с  вареньем.   Или   он
действительно ничего не понимает? Какая  Сибирь,  какие  козы?  Какие,  черт
побери, пуховые платки? Замок Цилль, вот что его ждет. И  что  делать?  Если
горничная сказала правду и он в самом деле провел вчерашнюю ночь  в  Царском
Селе, можно найти свидетелей. А если нет? Одновременно не давала покоя мысль
о  том  человеке,  что  отнес  в  Воскресенскую  церковь  взятый   у   князя
наполеондор.
   Стрекалова теребила волосы мужа.  Пальцы  ее  свободно  проходили  сквозь
упругие завитки: рогов не было.
   Чтобы отвлечься,  успокоиться  глазом  на  чем-нибудь  постороннем,  Иван
Дмитриевич посмотрел на кошку. Пушистая,  с  щегольскими  панталончиками  на
задних лапках, она медленно шла вдоль стены с тем  особенным  выражением  на
морде, которое всегда вызывает уважение к  этому  зверю:  кажется,  в  любую
минуту жизни он точно знает, куда направляется и зачем.
   Мяукнув, кошка двинулась к Стрекаловой, пролезла под подол  ее  платья  и
зашебуршилась там, внутри, в горячих сумерках. Стало тихо.  Иван  Дмитриевич
отметил, что все, даже Хотек, смотрят, как колышется, чуть  елозит  по  полу
оттопыренный кошачьим хвостом край траурной юбки, с такими  лицами  смотрят,
словно это колыхание было итогом и венцом дня, словно ради этого они  тут  и
собрались.
   - Ваше превосходительство, - обиженно и уже без прежнего напора  напомнил
поручик, - я ведь первый признался!
   - Ты-то уж хоть помолчи, - велел ему Иван Дмитриевич.
   Он подошел к Стрекаловой, тронул ее за плечо:
   - Екатерина... Не знаю, как по батюшке...
   - Федоровна, - строго сказал Стрекалов.
   - Екатерина Федоровна, вы в смерти князя вовсе не  виноваты.  Ваш  супруг
лжет.
   - Ты врешь? - Она с надеждой взглянула да мужа.
   - Не-ет, Катя, не надейся...
   - Он обманывает.  Но  такая  ложь  требует  от  человека  гораздо  больше
мужества, чем нужно для того, чтобы совершить убийство.
   Иван Дмитриевич сказал то, что должен был сказать.  Жертвующий  собой  да
получит  в  награду  женскую  любовь,  а  мудрый  пусть  утешится  сознанием
исполненного долга. Так уж Бог  положил,  что  за  отвагу  сердца  воздается
полнее, чем  за  силу  разума,  и  это  правильно,  иначе  бы  мир  перестал
существовать.
   - Обманывает? - переспросил Хотек. - У вас есть доказательства?
   Сам тон вопроса окончательно убедил Ивана Дмитриевича, что  этот  человек