зарезал болгарского студента-медика Ивана Боева и завладел его  документами.
Керим-бек прибыл в  Петербург  с  секретным  поручением  султана:  убийством
австрийского посла, консула или, на худой конец, военного атташе  попытаться
ухудшить отношения между Австро-Венгрией и Россией, ибо согласие между  ними
грозило целостности Османской  империи.  Трусливый  Керим-бек  выбрал  самый
легкий вариант и прикончил князя фон Аренсберга.
   -  Керим-бек,  -  повторял  Боев,  стараясь  придать  своему  мягкому   и
рассеянному взгляду выражение азиатской жестокости.
   Так звали турецкого офицера,  квартировавшего  в  их  доме  двадцать  лет
назад. Жирный и веселый, этот турок ходил по деревне и ятаганом задирал юбки
у встречных  женщин.  Любимым  его  развлечением  было  стрелять  дробью  по
собачьим свадьбам.
   Возле гауптвахты карета остановилась, Рукавишников побежал  к  начальнику
караула.  В  это  время  Боев   через   зарешеченное   окошко   расспрашивал
часового-татарина о подробностях мусульманского вероучения. Часовой  шепотом
отвечал:
   - Нельзя свинью кушать...
   В кордегардии, куда вбежал Рукавишников, на  мраморных  колоннах  кругами
висели отобранные у арестованных офицеров сабли, шпаги и кортики.  Мимо  них
начальник караула вывел Рукавишникова в коридор. Офицеры в камерах спали  на
постелях, которые им приносили из дому, но для Боева  некому  было  принести
постель. Выяснив про свиней, он лег  на  голый,  грязный,  испятнанный,  как
гиена, тюфяк и стал вспоминать родную деревню. Горы, виноградники, девушки с
кувшинами, идущие от родника. В лучшем случае туда можно было  попасть  лишь
через каторгу и Сибирь. Он думал о родной деревне, и, как ни  странно,  даже
тот жирный Керим-бек, вызывавший смертельную ненависть в  детстве  и  потом,
теперь вспоминался чуть ли не с нежностью: и он, и он был частью той  жизни,
с которой нужно проститься навсегда.  Всеми  забытый,  сгинувший  под  чужим
именем, Боев неподвижно лежал на вонючем тюфяке, чувствуя,  как  крепко  это
имя сдавливает душу. Оно с болью выжимало из нее мелочное тщеславие,  суету,
грязь, но оставляло воспоминания детства, любовь к родине.
   На железном кольце зазвенели ключи, лязгнул замок. Вместе  с  начальником
караула в камеру вошел жандармский унтер-офицер.
   - Вы Керим-бек?  -  спросил  он.  -  По  распоряжению  ротмистра  Певцова
следуйте за мной!
   Вышли, сели в карету, кучер нахлестнул лошадей.
   А там, куда они ехали, под освещенными окнами дома в Миллионной  топтался
на тротуаре человек в шинели с петличками Межевого департамента, щекастый  и
толстогубый.  Наконец,  набравшись  храбрости,  он  поднялся  на  крыльцо  и
позвонил.
   3
   Под столом в гостиной  валялась  повязка  с  кровавым  пятном,  сорванная
поручиком с прокушенной ладони. Она лежала здесь  как  знак  того,  что  все
видимое имеет сокровенный смысл. Услышав звонок, Певцов сапогом зашвырнул ее
под диван и  побежал  к  двери.  Иван  Дмитриевич  не  спеша  пошел  следом.
Торопиться не стоило, по осторожному,  вялому  дребезжанию  звонка  нетрудно
было догадаться, что это никак не Шувалов прибыл.
   Камердинер,  опередив  их,  открыл  дверь.  Человек  в  мундире  Межевого
департамента ошарашено заморгал:
   - Сенька? Ты, сукин сын?