троих голых итальянок на фоне Везувия. Они стояли с крохотными кувшинчиками,
в которых воды хватило бы только чай заварить. А итальянки из них собирались
мыться. Вот она, хваленая европейская чистоплотность!
   Желтый,  под  цвет  обоев,  шнурок-сонетка  проходил  по  стене  за  этой
картиной. Снизу торчал лишь самый кончик. Он терялся  в  багетовых  завитках
рамы и со стороны был почти не  заметен.  Стрекалова  растерянно  оглядывала
спальню, но найти его не могла.
   Иван Дмитриевич еще раньше понял, что камердинер ни  в  чем  не  виноват.
Ему-то зачем оттаскивать  князя  от  изголовья?  Пускай  бы  звонил  сколько
влезет.
   Теперь можно было снять подозрение и со Стрекаловой. "Бедная!" -  подумал
Иван Дмитриевич.
   Эту женщину выставляли отсюда рано утром, как  гулящую  девку,  даже  без
завтрака, ведь если бы подавался завтрак в постель, она знала  бы  про  этот
шнурок. Князь нехотя вставал и в одном белье, позевывая, провожал  любовницу
не далее чем до дверей гостиной. Затем, напившись кофе, нежился  в  постели,
разглядывая голых итальянок, сличал их прелести с теми, которые  только  что
были под рукой: тут бы немного убрать, тут выгнуть покруче,  а  она  одиноко
шла по улице, дрожа от утреннего морозца, и ее же собственный бывший лакей с
гнусной ухмылкой на роже смотрел из окна вслед.
   - Знаете, - сказала Стрекалова, - Людвигу еще в юности  было  предсказано
умереть в собственной постели. Цыганка ему нагадала. Убийцы никогда бы с ним
не справились, если бы не это предсказание. Он вспомнил о нем, и оно  лишило
его сил.
   - Возможно, гроб  еще  не  отправили  на  железную  дорогу.  Поезжайте  в
посольство, проститесь, - предложил Иван Дмитриевич.
   - В посольство? Никогда!
   - Я вам в  утешение  одну  историю  расскажу...  Прошлой  весной  у  меня
маменька из саней выпала, головой об лед. Не чаяли,  что  жива  будет.  Нет,
поправилась. Тот свет повидала и назад пришла. Ну,  я  ее  спрашиваю:  "Как,
маменька, страшно помирать?" А она мне: "Уж  так  сладко!"  Будто,  говорит,
каждую мою жилочку в бархат оборачивали...  Может,  и  у  князя  было  вроде
того?
   Иван Дмитриевич вообще жалел женщин. Просто так, без всяких причин,  лишь
за  то,  что  они  -  женщины,  хотя  обычно  хотелось  пожалеть  маленьких,
воздушных, не таких, как  Стрекалова.  Но  сейчас  это  могучее  литое  тело
казалось беспомощным и слабым. Угораздило же ее!
   - У вас есть улики против убийцы князя? - спросил он.
   Она покачала головой:
   - Увы!
   - Ну-у, - протянул Иван Дмитриевич, - тогда о чем разговор?
   - Но ведь вы  сыщик!  -  Она  смотрела  на  него  с  каким-то  вымученным
кокетством, и в голосе  ее  звучали  капризные  нотки,  словно  речь  шла  о
пустячном одолжении. - Уличите его!
   - И что дальше?
   - С этими уликами я дойду до  государя.  И  обещаю  не  упоминать  вашего
имени.
   Уличить шефа жандармов? Безумная затея.
   - Я вам нравлюсь? - вдруг спросила  Стрекалова,  игриво-жалким  движением
поправляя прическу. - Помогите мне отомстить.