одето светом; а охуетени разбежались.
   Иду по улице, снова два авангардиста навстречу.  Один  говорит:  "Смотри,
заря появилась...", другой спрашивает: "Где?", весь  встрепенулся,  а  потом
говорит: "И вправду заря". Не знаю, что бы я  натворил,  если  бы  не  свет,
неожиданно появившийся и меня утихомиривший.
   Еду в метро, настроение кошмарное,  а  тут  ребятишки  цыганские  бегают,
маленькие такие чавалки-ромалки,  человек  десять-двенадцать,  и  у  каждого
мешок к спине привязан, там совсем крошечный  ребенок  сидит,  одеты  плохо,
грязные насквозь, несет от них, из вагона в вагон перебегают, лопочут что-то
на жаргоне, так их жалко стало, хотел им мелочь подать, но  и  мелочь  жалко
стало, а потом еще грязно подумал: "Пускай им Сличенко в своем театре  дает,
я же не цыган, и театра у меня нет", - так вот и  не  знал,  куда  деваться,
цыганят  жалко,  мелочь  тоже  жалко,  и  от  такой   дилеммы   еще   больше
закомплексовался.
   А тут встретил бабу знакомую. Стояла она, разговаривала с  двумя  другими
бабами; у меня с ней никогда ничего, но  ведь  знакомая,  а  у  меня  сейчас
знакомых мало - только месяц молодой да  календарь  на  стене.  Дай,  думаю,
подойду  к  бабе  знакомой,  она  меня  узнает,  скажет  что-нибудь,  я   ей
что-нибудь, она меня с подругами познакомит, я им стихи почитаю, а вдруг они
не  такие  сволочи,  как  те  мои  восемь;  но  не  подошел,  потому  что  я
застенчивый. А потом всю дорогу ругал себя, за то, что не подошел. А тут еще
мент навстречу, я посторонился, а он меня плечом задел, спасибо -  по  яйцам
не попал. И так мне было хреново, как никогда,  хотел  в  туалет  зайти,  но
двадцати копеек не было, а рубль менять было жалко; сволочи,  думал  я,  все
сволочи, но свет, ласковый такой, сначала был  такой  тоненький  лучик,  как
прутик, а потом сильный пошел, как веник, или сноп, кто его знает  откуда  -
но в этом-то вся и прелесть!
   1991
   На краю виртуального мира
   Пригласили четверых: Толстого, Достоевского,  Тургенева  и  меня.  Почему
пригласили Тургенева - не знаю. Кажется, я сам и настоял на Тургеневе. Может
быть, был пьяный, а может быть, для контраста. Тургеневу среди нас, конечно,
делать было нечего, но тут нужен был контраст, а для контраста подойдет даже
Тургенев.
   Все это называлось  Интернет-конференция.  Нам  через  Интернет  задавали
вопросы, а мы через Интернет на них отвечали.
   Организовано было довольно, в  общем,  все  примитивно.  Нас  посадили  в
небольшой комнате. У всех было по компьютеру, а у  Толстого  даже  ноут-бук.
Секретарша принесла кофе, а Достоевский сразу  заметил,  что  так  и  должен
выглядеть ад. Тургенев немедленно попросил Достоевского перестать бурчать по
каждому поводу и без повода об аде. Толстой от ноут-бука отказался;  Толстой
все равно не умел с ним обращаться. Тургенев попросил выдать ноут-бук и  ему
тоже, но ему  ноут-бук  почему-то  не  выдали.  Достоевский  хмыкнул.  Тогда
Тургенев сказал, что он имел в виду вовсе не то,  что  подумал  Достоевский,
когда хмыкнул, когда он, Тургенев, попросил принести и  ему  ноут-бук  тоже.
Он, Тургенев, вовсе не претендует на те блага, которые есть у  Толстого.  Но
просто с ноут-буком ему будет  удобнее.  Он  в  отличие  от  Толстого  умеет
обращаться с ноут-буком. Он уже к ноут-буку даже  привык.  Толстой  подвинул
Тургеневу ноут-бук.  Но  Тургенев  отодвинул  ноут-бук  Толстому  обратно  и
попросил принести хотя бы еще  кофе;  можно  даже  холодный  и  без  сахара.