тусклый, народу много, утомленный всем этим купеческим мещанством,  ходил  я
из зала в зал, как вдруг наткнулся на злобную пожилую тетку кисти  какого-то
разночинца. Не то она уезжала сама, не то увозили ее куда-то -  понять  было
сложно, но она на прощание машет всем двумя пальцами.
   Я сразу понял, что все это не так-то просто, но в чем именно  здесь  дело
догадаться, разумеется, не смог.
   Я стал дергать за рукав бабушку, или няню, чтобы  она  мне  все  поскорее
объяснила, зачем два пальца вверх и почему именно два, а не  один  или  три,
как у людей, но моя спутница только заметила, что я еще маленький и мне  еще
рано, а вот когда подрасту, тогда все и сам пойму: и про пальцы,  и  про  их
количество  и  вообще...  Но  такое  меланхолическое  обещание   меня   мало
удовлетворило, ждать я не хотел и, как только заметил экскурсовода,  которая
торопилась в  окружении  почти  что  лубочных  мужиков  от  передвижников  к
декадансу, сразу же подбежал к ней.
   - Тетенька экскурсовод, - доверчиво произнес я, - а куда это тетя боярыня
хочет засунуть два пальца?
   К этой минуте, как мне потом неоднократно объясняли, мужики уже полностью
и окончательно охуели от галереи, а экскурсовод - от жизни, поэтому ответила
она мне просто и ясно:
   - В жопу!
   Я думаю, что этот ответ был именно  тем  камнем,  который,  по  Ломброзо,
попадает в голову всем нам, после чего мы становимся гениями. Но  я  уцелел.
Воспитание мое проходило в практически замкнутой среде, о многих вещах я еще
не был осведомлен и только так же доверчиво переспросил:
   - Куда? В розетку?
   Мужики замерли, спутница моя увела меня скорее прочь, от греха  подальше,
но детство мое с тех пор разделилось пополам.  С  одной  стороны,  я  мечтал
стать боярином Морозовым, чтобы нас вместе  везли  в  Сибирь!  В  ссылку!  В
лагеря на широких санях! С другой стороны -  я  боялся  близко  подходить  к
Третьяковской галерее, потому что вдруг экскурсовод сказала правду?!
   Я забыл сверстников  и  родных,  стал  замкнутым  и  молчаливым.  История
семнадцатого века превратилась в мой второй дом, а  однажды  ночью,  клянусь
машиной,  где  папа  уцелел,  мне  приснился  коньяк  "Раскольник"  какой-то
малоизвестной английской или финской фирмы. А  может  быть,  так  называлось
пиво или одеколон... Я никогда не умел запоминать сны...
   Вся переписка злосчастной боярыни с  протопопом  Аввакумом  была  выучена
мной практически наизусть, я мог цитировать ее кусками в любое время  суток.
Но все равно - конфессиональные  разногласия  между  партией  двоеперстия  и
оппозицией троеперстия меня ни в чем не убедили,  направление  двух  пальцев
по-прежнему оставалось для меня загадкой. И тут, когда меня уже  практически
осенило, выяснилось, что подобная катавасия не прошла для  меня  даром  и  я
здорово переутомился - в мои сны стали прилетать русские люди и  жаловаться,
жаловаться...  Это  продолжалось  без  конца,  все  они  были  с  давно   не
стриженными бородами и ногтями. Впрочем,  прилетали  и  другие  люди,  но  я
запомнил почему-то именно русских; вероятно, им было хуже всех и поэтому они
больше жаловались.
   Того нет, сетовали они, другого нет, славы, например, да и вообще  ничего
нет, сколько же так можно, чтобы в России всегда все было плохо?  Да  ладно,
обещал я им также невразумительно-меланхолически, как мне когда-то в галерее
бабушка или няня, подождите, через лет сто или двести  подрастете  -  и  все