мог, да и некуда уже было,  но  люстру  тем  не  менее  я  одел,  полочка  с
косметикой - в основном все сирийское по французской  лицензии  -  и  гитара
тоже не убереглись. Света боялась шевельнуться, стояла в кухне  одной  ногой
на подоконнике; больше в квартире свободного места от моего рванья не было.
   Когда я уходил, Света все так же висела  на  подоконнике,  изредка  меняя
ногу. Крамаренко куда-то исчез. Почему я не сгорел на месте  в  огне  стыда,
особенно за помаду, крем-пудру и духи и один совсем  непонятный  тюбик,  все
это такое сейчас дорогое, пусть даже и сирийское, но  Света  без  них  будет
более страшной, чем всегда, - до сих пор не понимаю! Наверное,  потому,  что
ведь было-то кончено все и так, без огня.
   Звук теперь не отходил от меня ни на шаг, словно мстил,  что  я  его  так
удачно сразу с лёта облевал. Звуки обычно завистливы к чужим удачам!
   Но мне нравились уверенность звука, его опытность и прямодушие.  В  любом
случае, когда все уже до конца кончено, должен кто-нибудь  быть  рядом,  кто
знает больше тебя.
   "Убей скромно, - учил звук, - не выебываясь, никто не требует  излишеств,
вовсе не надо совать  пенис  в  анус  и  дразнить  лихой  языческой  пляской
остывающий труп".
   Скромно - нагло, но когда мне было двенадцать лет, я впервые взял в  руки
острый нож, хлеба меня попросили нарезать, гости в дом пришли, и я сразу  же
порезался сам, а хлеб так и остался целым. Херес и другие,  подойдите  сюда,
снимите Свету с подоконника, разгребите всю эту блевотину, найдите  под  ней
острый нож, но сначала только для хлеба, а потом, когда я с хлебом  научусь,
- уже для старухи
   А ведь еще есть любовник... Он - здоровый, угрожать ему бесполезно;  звук
ошибся, скромно не получится. А убить нагло - это уже совсем выше моих сил.
   Я вздохнул свободно, с головой ушел в Хереса. Но сердце и душа опять были
против, они хотели только одного - вспоминать, вспоминать,  вспоминать...  Я
стал по памяти навещать те места в парке, где мы с собакой  писали,  вернее,
писала только она, а я с восхищением смотрел. Ведь она умела писать,  подняв
две лапы сразу! Вот, например, возле того дерева, и возле той помойки,  и  у
той тоже - в России уже давно на каждом шагу помойки - и хоть бы  раз  упала
или даже поскользнулась на февральском перекошенном льду. Пусть тебе  хорошо
будет с блядями, но только смотри, не подавись  паштетом,  много  баварского
паштета сразу есть нельзя
   "Ну и что любовник? - ехидно дразнил меня звук. - Ты тоже не мальчик,  за
твоими плечами - спорт, тяжелая физическая работа, начатый  перевод  Хереса.
Выследи, когда она одна, когда тихий закат,  мать  его,  едва  опустится  на
городскую  блевотину",  -  я  сразу  вспомнил  при  этих   словах   насмерть
перепуганную девушку Крамаренко и на этот раз точно сгорел в огне  стыда.  И
прогнал звук, пусть сам  и  следит  за  своими  закатами!  Закат  -  это  не
аргумент. И не факт.
   Но звук накаркал. Мне снова все подсказывало, что я обязан убить, и убить
честно, от души. Даже изувеченные ступеньки в парадном, да  -  даже  детские
глазенки, про старушек я вообще молчу, даже дома, от которых  остались  одни
коробки, а внутри  ремонт  идет,  любая  засранная  мелочь  урбанистического
пейзажа, да все, все, и перечислять напрасно не стоит, смотрели  на  меня  с
нескрываемой мольбой, словно требуя: "И после того, как все уже  кончено,  а
Ельцин оказался таким же говном, как и говно дней, -  старуха  еще  жива?!".
"Подождите, - отвечал я, - "Самоучителя" же нет, может, что-нибудь узнаю  на