же глубокие корни, - три неусыпных стража-мамарона за  спиной  Аэлло.  Это
были  огромные  существа-нейтралоиды,  черные  как  ночь.  На   них   были
облегающие светло-вишневые и зеленые панталоны, нагрудные знаки из  белого
шелка и серебра, их головы украшали громадные тюрбаны цвета одежды. Стражи
держали рефраксовые щиты, чтобы  в  случае  опасности  сомкнуть  их  перед
Аэлло.
     Панарх мрачно обедал, едва касаясь каждого  блюда,  пока  наконец  не
почувствовал себя в состоянии перейти к делам дня.
     Вилнис Теробон, в одеянии цвета пурпура и охры,  обычном  для  службы
Социального Благополучия, поднялся и предстал перед  Панархом.  Он  кратко
изложил свое дело: фермеры-хлеборобы из саванн Южного Импланда страдают от
засухи. Со своей стороны он, Теробон, хотел распорядиться провести воду из
центральных областей континента, где располагалось  водохранилище,  но  не
достиг соглашения с Министром Ирригации.
     Аэлло выслушал, задал пару вопросов, затем очень  кратко  постановил,
что водопроводное сооружение на перешейке Корои-Шерифт может  брать  воду,
где это представляется необходимым.
     Следующим выступил  Министр  Здравоохранения.  Его  дело  состояло  в
следующем: население центральной равнины Дронаманда выросло настолько, что
стало не хватать жилищ.  Строить  новые  -  значит  вторгнуться  в  земли,
предназначенные для выращивания полезных культур, что ускорит  наступление
и  так  уже  грозящего  голода.  Аэлло,  жуя  ломтик  маринованной   дыни,
санкционировал  перемещение  миллиона  человек  еженедельно  на  Нонаманд,
суровый южный континент. Вдобавок все младенцы, рождающиеся в семьях,  где
уже более двух детей,  подлежали  утоплению.  Это  были  проверенные  меры
контроля  за  ростом   народонаселения,   и   подчиняться   им   следовало
безоговорочно.
     Молодой  Беран  следил  за   церемонией   с   восторгом,   охваченный
благоговейным трепетом перед безграничной властью отца. Прежде  его  редко
допускали наблюдать за государственными делами - Аэлло не  любил  детей  и
проявлял мало заботы о воспитании сына. Но с недавних пор Аюдор Бустамонте
заинтересовался Бераном, беседовал  с  ним  часами,  пока  у  мальчика  не
тяжелела голова и не начинали слипаться глаза. Они играли в странные игры,
сбивавшие мальчика с толку и оставлявшие после себя чувство неловкости.  К
тому же в последнее время у него появились провалы в памяти...
     И вот Беран сидел за резным костяным столом в павильоне  и  держал  в
руках маленький незнакомый ему предмет. Он не  мог  вспомнить,  где  нашел
его, но ему казалось, что он должен что-то сделать... Он посмотрел на отца
- и волна ужаса обожгла его. Бустамонте  глядел  на  него,  неодобрительно
насупясь. Беран почувствовал себя неловко и выпрямился на своем стуле.  Он
должен наблюдать  и  слушать  -  так  учил  его  Бустамонте.  Украдкой  он
рассматривал предмет,  который  сжимал  в  руке.  Вещь  была  одновременно
знакомая и странная. Как бы вспоминая  давний  сон,  Беран  догадывался  о
назначении этой вещи. И вдруг снова волна ужаса...
     Мальчик отведал хвостик жареной рыбки -  как  всегда,  без  аппетита.
Кто-то следил за ним - Беран почувствовал на себе взгляд. Повернувшись, он
встретился глазами  с  незнакомцем  в  серо-коричневом  платье.  Лицо  его
привлекало внимание - длинное и худое, с высоким  лбом,  кустиком  усов  и
острым носом. Черные волосы, густые и короткие, блестели  словно  звериный
мех. Глаза глубоко посажены, взгляд,  мрачный  и  притягивающий,  усиливал