наш,   возсия   мирови  Света  Разума..."  Ольга  Александровна
поддерживала связь со многими русскими  православными  общинами
и,  хорошо  зная об их стесненных обстоятельствах, была глубоко
растрогана отсутствием всяких жалоб и сетований в  их  письмах.
Время  от  времени она посылала им небольшие подарки, выкраивая
средства  из  своего  бюджета.  Русские  монахи  с  горы   Афон
ежедневно  молились  за  нее.  Когда  я  посетил их монастырь и
рассказал, что знаком с Ольгой Александровной, они заплакали  и
попросили  меня  отвезти  ей в Канаду икону. Стены спальни в ее
коттедже были  увешаны  иконами,  завещанными  Великой  княгине
многими  мужчинами  и  женщинами,  которые  оставались столь же
преданными ей, какими они были в начале революции.
     В прежние времена  равнодушие  Великой  княгини  к  своему
гардеробу приводило портных в отчаяние, а изысканное придворное
платье,  которое  ей приходилось надевать в особо торжественных
случаях, вызывало в ней такое чувство, будто  она  очутилась  в
клетке,  из которой никак не выбраться. С годами это равнодушие
лишь усиливалось. Ольга Александровна относилась к одежде  лишь
с  сугубо  практической  точки  зрения.  Она закрывала ею тело,
защищала от холода, все же остальное не  имело  значения.  Если
Ольгу  Александровну  спросили  бы,  какой  одежде  она  отдает
предпочтение, скорее всего она бы ответила, что  удобнее  всего
она чувствовала себя, живя в татарском ауле, где могла ходить с
мятым  платком  на голове, в крестьянском переднике, скрывавшем
дыры и заплаты на юбке, босиком летом и в  грубых  башмаках  --
зимой.
     Споры относительно одежды неизменно заставляли ее скучать.
"По платью  встречают,  по уму провожают", -- имела обыкновение
говорить Великая княгиня. Живя в Канаде, она почти не тратилась
на свой гардероб. Весь он уместился бы,  пожалуй,  в  небольшом
чемодане.  Любимой  одеждой  Ольги  Александровны была потертая
кожаная куртка, наброшенная поверх такого же поношенного платья
неопределенной формы, цвета и  материала.  Она  редко  надевала
чулки,  а  туфли  ее,  пожалуй,  не  взял  бы в починку ни один
сапожник. Единственным ее  головным  убором  был  берет  весьма
преклонного возраста.
     Когда   она  выходила  однажды  утром  из  дома,  домашние
заметили, что на ней надета  кофта,  порванная  на  спине.  Сын
попытался убедить ее переодеться.
     --  Да  какое  это  имеет  значение? -- отозвалась Великая
княгиня, искренно удивившись тому, что кто-то обратил  внимание
на такой пустяк. -- Дыра на спине. Никто ее и не увидит.
     Но  если  вопросы высокой моды и фасона не имели для Ольги
Александровны  никакого  значения,  она  испытывала  прямо-таки
сентиментальную привязанность к одной или двум носильным вещам,
которые  у  нее  были.  Хорошо  помню, что, когда я пришел в ее
коттедж однажды  утром,  на  ней  был  старый  свитер,  который
настолько вытянулся, что ниспадал складками от самых плеч.
     --  Вы  только  посмотрите,  -- заявила она с торжеством в
голосе. -- Я только что обнаружила его в ящике комода. Я  и  не