стушевалась и куда-то исчезла.
     Как это ни невероятно, но однажды Великую княгиню обвинили
в том, что она выдает себя... за самое себя! В одном  канадском
журнале  были  напечатаны  несколько  моих  статей  о  ней, и я
получил пространное  письмо  на  испанском  языке  от  женщины,
жившей  в Монтевидео. Она утверждала, будто именно она является
Великой княгиней Ольгой Александровной, а "женщина в Канаде" --
самозванка.  Автор  письма  предупредила  меня,  что   намерена
приехать  в  Канаду  и  начать  судебное  расследование с целью
"защитить честь и достоинство семейства Романовых".  Я  показал
письмо Ольге Александровне, и она рассмеялась.
     -- Даже не верится, что бывают такие сумасшедшие на свете,
не правда ли? -- отозвалась она.
     О  женщине  из  Монтевидео  мы  так  ничего  больше  и  не
услышали.
     Какой гордой и сдержанной была  Великая  княгиня  и  какую
боль, должно быть, причиняли ей все эти "Анастасии"! До сих пор
слышу ее голос:
     -- Я знаю, что смерть моя близка, и теперь, в конце долгой
своей  жизни  я  думаю,  что  рассказала  вам все, что помню об
Анастасии. Больше мне  нечего  добавить.  Мне  кажется,  что  я
воздала  долг  памяти  моей  бедной  Маленькой. [Так называли в
Императорской семье Великую княжну Анастасию Николаевну.]
     Я тоже был уверен в этом, как был  уверен  и  в  том,  что
сбудется  ее  пламенная надежда: с легендой об Анастасии вскоре
будет покончено. Преклонение перед памятью ее брата и его семьи
было  так  велико,  что  этого  не  выразить   словами.   Рана,
нанесенная  ей  злодейской  расправой в Екатеринбурге, так и не
зажила, не превратилась в шрам. Все эти  претендентки,  которые
появлялись  на международном рынке, не просто досаждали Великой
княгине. Они вламывались в дверь святилища, на доступ в которое
имели право лишь  Великая  княгиня  Ольга  Александровна  и  ее
сестра  Ксения,  и  никто  другой.  Истинная  дочь Православной
Церкви, в канонах и символах которой она находила опору,  Ольга
видела  в  своем  брате Помазанника Божия, власть которому была
дарована не людьми,  а  Богом.  Однажды  я  осмелился  спросить
Великую  княгиню, молится ли она за него. Немного помолчав, она
ответила:
     -- Не за него -- а ему. Он мученик.
     И я понял, что иного ответа она дать не могла.
     От таких чувств и такой преданности  некоторые,  возможно,
отмахнутся  в наши дни, когда самое жестокое и гнусное убийство
оставляет людей чуть  ли  не  равнодушными,  когда  королевская
власть   во   многих  странах  считается  нелепым,  затасканным
анахронизмом; когда для многих миллионов людей само  понятие  о
причастии  перестало  существовать,  а большая часть истории не
представляет никакого интереса. Однако Великая княгиня, хотя  и
не  получившая  строгого  академического  образования, обладала
чувством непрерывности истории и ясно сознавала,  что  является
наиболее  важным  в жизни. У нее была цельная натура, и даже ее