прощения, я совершенно забыл русский язык.
     Для хрупкой  Великой  княгини,  слушавшей  всю  эту  дикую
историю,  тот вечер был, должно быть, один из самых кошмарных в
ее  жизни.  Она  давно  заставила  себя  смириться   с   ужасом
Екатеринбургского злодейства. Горячо верила, что Державный брат
ее  вместе  со  всей  своей  Семьей почиют о Господе. Постоянно
молилась о них и хранила память о них. Даже  тогда,  когда  она
решила рассказать мне свои воспоминания, она почти не упоминала
об  Екатеринбурге, да и я не расспрашивал ее. Я знал, что мысль
о нем не переставала терзать ее.
     И  здесь,  под  крышей  ее  собственного  дома,   какой-то
неопрятный  французик  все  говорил  и  говорил  об  ужасах той
июльской ночи 1918 года. Полковник, верно, готов был вышвырнуть
непрошенного рассказчика вон. Но Великая княгиня слушала его.
     -- Нам было очень жаль его, -- рассказывала она, --  и  мы
согласились прочитать его рукопись, хотя разумеется, он был мне
племянником  не  в  большей  степени, чем вот этот пес, лежащий
возле камина.
     В конце концов, человечек разрыдался и признался в обмане.
Рассказал, что он  француз,  что  плавал  на  судах,  а  теперь
работает    мойщиком   посуды   в   Нью-Йорке.   Слушая   Ольгу
Александровну, я хорошо представлял себе, каких  мучений  стоил
ей  тот  вечер.  Но  она  сказала: "Нам было очень жаль его", и
только.
     Очередная "Анастасия" появилась совсем недавно,  в  начале
1960  года.  Женщина  эта,  личность  которой  так и не удалось
установить,   была   настолько   настойчивой,   что   начальник
монреальской  полиции  решил  откомандировать  одного  из своих
сотрудников в Куксвилль.
     -- Меня спросили, не разрешу ли я показать  цветной  фильм
обо  мне  этой  женщине  в  Монреале.  Я  согласилась. Я решила
положить этой глупой затее конец -- раз и навсегда.
     Однако спустя  несколько  недель,  когда  Великая  княгиня
лежала,   тяжело   больная,  в  одной  из  больниц  Торонто,  в
помещение, отведенное Великой  княгине,  вошел  полицейский  из
Монреаля  в  сопровождении  последней  самозванки,  несмотря на
табличку    на    дверях    "Посетителям    вход    воспрещен".
Раздосадованная  Ольга Александровна закрыла глаза, притворяясь
спящей, в надежде, что ее оставят в покое, и тут услышала слова
"Анастасии":
     -- Помню, она всегда делала вид, что ей плохо,  когда  она
хотела попросить чего-нибудь у моего отца.
     --  Нужно вам сказать, -- заявила мне Ольга Александровна,
когда я пришел навестить ее  и  возмутиться  тем,  что  от  нее
узнал,   --   что  я  никогда  и  не  падала  в  обморок  и  не
притворялась, будто мне плохо, в присутствии Ники. Мне не  было
нужды  притворяться перед ним. Знаю, я часто досаждала ему, и я
надеюсь, что он меня простил, но между ним и  мною  никогда  не
было фальши.
     Несмотря  на  свою  назойливость, монреальская "Анастасия"