однажды, на дороге. Но рассказов о  том,  как  солдаты  сгорают  заживо,
наслушались. Поэтому временами пересказывали  услышанное,  вроде  как  о
себе.
   - Что самое страшное на войне? - Надя  запрокинула  голову,  подперла
подбородок кулаками и, не моргая, смотрела на Куницына.
   Тот задумался, помрачнел:
   - Да ну ее на хрен, войну, чтоб они все подохли!
   - Кто? - спросила девушка.
   - Все. Вот за это и выпьем.  И  не  лезь  ко  мне  в  душу,  а  то  я
рассержусь.
   - А что страшнее, - спросила другая девушка, глядя в огонь, - когда в
тебя стреляют или когда ты стреляешь в людей?
   - Они не люди - бандиты. Страшно, когда пулемет  заклинивает,  а  они
бегут и стреляют.
   Тогда сквозь землю провалиться хочется. Я тогда впервые  понял  смысл
этих слов. Хочется закопаться, чтобы даже  макушка  не  торчала,  сидеть
тихонько и не дышать.
   - Правда, что наших много поубивали? Или не врут в телевизоре?
   - Много,  -  сказал  Сапожников,  -  ох,  девки,  много  мужиков  там
осталось. Одному при мне осколок в  пах  въехал.  Вроде  крови  немного,
но.., жуть. Я весь похолодел. Всякое видел:  и  головы  размозженные,  и
руки оторванные, и ноги, и  кишки  вывороченные...  Но  всего  страшнее,
когда попадет в пах - живой останешься и жить не сможешь.
   - Ребята, не пугайте нас, - Оля села на корточки и принялась ворошить
угли.
   Уже подсохшая от огня трава занялась пламенем, осветила  перепуганные
девичьи лица. Казалось, что в их глазах застыли слезы и никак  не  могут
сорваться, что еще одно слово, одна фраза - и девицы расплачутся.
   Сапожников потянулся к пакету, вытащил бутылку, сорвал зубами  пробку
и, подавшись поближе к костру, принялся пить. Он пил,  закрыв  глаза.  И
тут  Сапожников  качнулся  от  костра,  бутылка  выпала  из  разжавшихся
пальцев, в костер полилась  водка.  Зашипели  уголья,  вспыхнуло  адское
синеватое пламя.
   Куницын, не поняв, в чем дело, привстал. Сапожников  лежал  навзничь,
во лбу зияло пулевое отверстие. И только после этого над  рекой  покатил
эхом звук выстрела. Казалось, даже листья на деревьях задрожали.
   "Снайпер!" - сообразил Куницын, мгновенно забыв,  где  он  находится.
Ему показалось, что он снова в Чечне, рядом  с  "зеленкой",  из  которой
бьет снайпер. Он мигом сообразил, откуда стреляли - из  леса,  завалился
на бок и скатился с песчаного обрыва, машинально ища на себе оружие.
   - Вы чего?  -  воскликнула  Ольга  и  принялась  тормошить  за  плечо
Сапожникова. Затем в ужасе отпрянула, указывая пальцем на кровь, текущую
из простреленной головы.
   Ольга завизжала так истошно, как визжит  бензопила,  напоровшаяся  на
ржавый осколок в старом дереве. Куницын сидел под  обрывом,  вжавшись  в
песок,  ему  хотелось  закопаться  в  него,  в  мягкий  и   рассыпчатый,
закопаться глубоко.
   Опыт подсказывал, что для снайпера он недосягаем, пока не  высунется.
В него можно попасть лишь с другого, пологого  берега  реки.  Он  поднес
руки к лицу, облепленному песком, ощутил его запах и вспомнил, что такой