- Почему? - спросил следователь.
   - Вскоре сами сможете убедиться.
   Черная  "Волга"  мчалась  по  пыльным,  душным  улицам.  Стекла  были
подняты. Прохожие, завидев ее, начинали шептаться:
   - Московские следователи едут. На допрос, наверное, спешат. Убийцу  в
монастыре держат.
   Стены там толстые, полутораметровые,  никто  крика  не  услышит.  Там
пыточная камера с петровских времен  осталась...  С  жаровней,  дыбой  и
колесом. Даже плаха есть, головы рубить, только ее всю  крысы  обгрызли,
насквозь кровью пропиталась.
   - Брехня! -  слышалось  в  ответ.  -  Там  все  давным-давно  кафелем
облицевали. Железобетонные плиты перекрытий поставили, всякой аппаратуры
натащили. Их локаторы такие электромагнитные волны гонят, что рядом,  на
той стороне реки, только одну программу телевизоры принимают. Сколько ни
писали, ни жаловались - никакой реакции.
   Ракетчики никому в городе не подчинялись.
   Монастырь всегда оставался закрытой зоной  для  жителей  Ельска  -  и
когда в нем  жили  монахи,  и  когда  после  их  выселения  и  разорения
монастыря там устроили тюрьму, а затем казармы кавалеристов, и тем более
когда в нем обосновались ракетчики со своими антеннами и тягачами.
   Поэтому и представления о том, что творится за стенами  монастыря,  у
горожан были самые фантастические и противоречивые. Но о  том,  что  там
водятся гигантские крысы, знали в Ельске все от мала до велика.  Пожилые
люди пугали крысами своих  внуков,  говоря  так:  "Будешь  воровать  или
пальцем в носу ковыряться, прибежит черная  крыса  с  белым  крестом  на
спине и оттяпает палец, так что и крикнуть не успеешь. Крысы там  -  вот
такие!" И взрослые, разведя руки в стороны,  показывали  ребенку  размер
животного.
   Пока черная "Волга", поднимая клубы пыли, мчалась к мосту через Липу,
узник монастырской гауптвахты Леонард Новицкий  шестьдесят  пятого  года
рождения, привыкший к  комфорту  и  к  сытой  жизни,  метался  в  узкой,
длинной, как пенал, монашеской келье. Сырость  в  ней  стояла  страшная,
несмотря на жару.
   Узенькое окошко, забранное толстой кованой решеткой,  находилось  под
самым сводчатым потолком. До него ни дотянуться, ни допрыгнуть.
   Пол был вымощен каменными плитами  -  белым  известняком  из  местных
каменоломен.
   Плиты за три столетия отполировались монашескими и солдатскими ногами
до блеска. Стены, выложенные из красного, хорошо обожженного кирпича, не
устояли натиску томящихся среди  них  людей  -  каждый  кирпич  украшала
надпись: фамилии, имена, даты, царапины, зарубки, обращения  к  Богу,  к
командирам, к  дьяволу,  к  товарищам,  подругам,  братьям,  сестрам,  к
интимным частям тела - в общем, к чему угодно.
   Леонард, поддавшись соблазну, кусочком  камешка  величиной  с  ноготь
оставил о себе память на стене скорби и  плача:  "Я  невиновен.  Леонард
Новицкий".
   Он метался по камере - шесть шагов в длину и три в  ширину.  Нары  на
день примкнули к стене.
   - Приведите священника, - подбегая к двери и барабаня в  нее,  кричал
Леонард Новицкий. - Я хочу видеть, слышать его! Приведите!