Андрей ВОРОНИН и Максим ГАРИН
   Сергей Дорогин 1-2


   СКВОЗЬ ОГОНЬ И ВОДУ
    МУМУ



   Андрей ВОРОНИН и Максим ГАРИН
   СКВОЗЬ ОГОНЬ И ВОДУ


   ONLINE БИБЛИОТЕКА  http://www.bestlibrary.ru

Анонс

    Ради  того,  чтобы  наказать  врага,  обидчика,  чтобы  восторжествовала
справедливость, человек готов на все. Единственное на что он не имеет  права
- умереть пока живы его враги-Герои книги Андрея Воронина готов на все,  ему
нечего терять. Но жизнь не научила его различать под маской  друзей  врагов,
не научила жестокостью отвечать  на  жестокость.  Прозрение  пришло  к  нему
поздно - он потерял жену, детей, доброе имя, четыре года пришлось провести в
тюрьме, и даже после этого у него попытались отнять последнее - жизнь... Эта
книга продолжает новый сериал Андрея Воронина, автора бестселлеров ?Слепой и
Комбат?.

Глава 1

   Сергей Дорогин полчаса просидел на скамейке  в  самом  конце  набережной,
очередной раз взглянул на часы и в сердцах произнес:
   - Журналисты - самый необязательный народ в  мире,  договоришься  с  ними
конкретно, четко - и обязательно подведут! И чем конкретнее  договоренности,
тем чаще, черти, подводят.
   Он уже собрался уходить, как в кармане куртки затрещал мобильник.
   - Я дико извиняюсь, Сергей, дико! Ты меня простишь, ты меня поймешь,  шеф
вызвал на совещание. Это срочно, поверь! Я не смогла отвертеться, ты уж меня
прости! Прощаешь?
   - Ну что с тобой, Варвара,  делать!  Конечно  прощаю.  Тем  более  погода
хорошая, я посидел, отдохнул, на людей посмотрел. Может, завтра  встретимся,
у тебя действительно было срочное дело.
   - Как тебе сказать, еще час назад оно  было  срочным,  а  буквально  пять
минут назад шеф сказал, что для моего нового материала в  его  газете  места
нет. С шефом такое случается. У него в голове тараканы завелись. Ты уж  меня
прости, хоть я и не виновата!
   - Хорошо, Варвара, не волнуйся! Если понадоблюсь, найдешь  меня  в  любое
время дня и ночи! Не церемонься.
   - Найду. Ты меня  еще  раз  прости.  Сергей  спрятал  телефон  в  карман,
огляделся  по  сторонам.   Значит,   не   судьба   встретиться   сегодня   с
журналисткой ?Свободных новостей плюс? Варварой Белкиной. Он легко  поднялся
с зеленой скамьи, закинул за плечо спортивную сумку, закурил и,  неторопливо
пуская голубоватые облачка дыма, двинулся вдоль набережной.  Хоть  он  и  не
встретился с хорошим человеком - Белкиной, но его настроение от этого ничуть
не ухудшилось.
   - Весна, - сказал Сергей Дорогин самому себе. - Погода шепчет!  Сирень  в
цвету, настроение у меня хорошее.
   Он шел, глядя на прохожих, на женщин с  колясками,  на  беременных  и  их
смешные, немного несуразные тени.
   "12 дня. Куда пойти?"
   И тут он услышал звук. Вначале услышал, затем определил  источник.  Тихий
звук заставил его вздрогнуть и  остановиться.  Есть  вещи,  которые  человек
запоминает на всю жизнь, до гробовой доски: запах матери, вкус черного хлеба
с молоком, первое прикосновение к руке женщины, первый поцелуй  и..,  звуки.
На них у Дорогина была прекрасная память.
   Он стал как вкопанный, медленно повернул голову, хотел увидеть  и  боялся
ошибиться. Увидел...
   Мужчина в белой шляпе, в светлой полотняной куртке, рядом  с  ним  четыре
подростка. Мужчина сидел на спинке лавки, в его  руках  -  губная  гармошка.
Мужчина играл до боли знакомую песню. ?Разлука ты, разлука,  чужая  сторона!
Никто  нас  не  разлучит,  лишь  мать  сыра  земля!?  -  бормотал   Дорогин,
вслушиваясь в звуки губной гармошки.
   Так мог играть  лишь  один  человек,  один  в  огромном  десятимиллионном
городе, один в бескрайней России, один на голубом шарике Земли.
   - Пашка, - прошептал Дорогин. - Это же Пашка Разлука!
   Пошатываясь, не веря в удачу, Дорогин  двинулся  к  лавке.  Он  брел  как
загипнотизированный, приближаясь к мужчине и детям. Остановился в пяти шагах
от них прямо на газоне, остановился  и  слушал,  завороженный,  потрясенный.
Перед его глазами проносились картины детства.
   Сигарета  сгорела,  обожгла  кончики  пальцев,  а   Дорогин   все   стоял
неподвижно, исступленно глядя на сутулую спину  мужчины,  торчащие  лопатки,
тонкую шею.
   Первыми Дорогина заметили подростки, они уставились  на  него,  продолжая
слушать незатейливую мелодию, которую мужчина выводил  на  губной  гармошке.
Дорогин сделал один шаг, затем еще несколько  и  тихо  подпел  Пашке  густым
теплым баритоном:
   - Никто нас не  разлучит,  лишь  мать  сыра  земля-Сергей  пел  протяжно,
вкладывая душу в каждую ноту, в каждое  слово.  Мужчина,  продолжая  играть,
медленно обернулся... Губная гармошка, сверкнув хромированным ребром, выпала
из его пальцев. Он сидел и моргал. Казалось, еще несколько  секунд  -  и  он
лишится чувств,  рухнет  со  спинки  ярко-зеленой  скамейки  на  траву,  как
подстреленный  из  рогатки  воробей.  А  Дорогин  продолжал  петь  уже   без
аккомпанемента, музыка звучала в его памяти, звучала ярко, отчетливо.
   Мужчина в белой шляпе тяжело задышал, его лицо  побледнело,  глаза  стали
влажными, словно каштаны, извлеченные из зеленой толстой кожуры.
   - Разлука! Здорово! - выкрикнул Сергей, бросая в траву погасшую сигарету.
   - Ты. Это ты?! - певучим  тенором  произнес  мужчина,  сдвигая  шляпу  на
затылок.
   - А то кто же, Пашка! - выдохнув, бросился к другу Сергей.
   Они   обнимались   на   глазах   изумленных   подростков.   Те   смущенно
переглядывались друг с другом. Один из них  наклонился,  поднял  гармошку  и
протянул мужчинам. Дорогин взял губную гармошку.
   - Паша, это та самая?
   - Нет, другая... - сказал Павел, пожирая глазами Дорогина.
   То же самое делал и Сергей. Они  поворачивали  друг  друга,  оглядывая  с
разных сторон, изучая и убеждаясь, что это они.
   - Конечно же это ты!  -  сказал  Павел  Матюхов,  по  кличке  Разлука.  -
Тридцать лет пролетели, как один день!
   - Тридцать один! - уточнил Дорогин, прижимая к себе друга детства.  -  Ты
что тут делаешь? - спросил Сергей.
   - Играю, не понял еще?
   - Знаешь, я бы мог пройти мимо, но гармошка, гармошка... - Сергей  прижал
ее к губам и поцеловал. - Паша, гармошка!
   - Она, родная, Серега! Она!
   - И песня... Если бы  ты  играл  что-нибудь  другое...  Я  навряд  ли  бы
узнал...
   - А я сидел один, пацаны подошли, попросили  сигарету,  а  я  им  говорю:
?Курить вредно, братцы мои, я вам лучше сыграю!?. И я им сыграл...
   -  Ладно,  мы  пойдем...  Спасибо  вам,  -  сказал  вихрастый  подросток,
поправляя рюкзак.
   - Да, ребятки, идите! Спасибо вам за все!
   - За что?
   - Благодаря вам друга детства встретил.
   - Это вам спасибо!  За  музыку.  Вы  играли,  а  у  нас  слезы  на  глаза
наворачивались.
   Подростки  побежали  вдоль  набережной,  а  мужчины  продолжали   стоять,
ощупывая друг  друга  взглядами.  Случаются  же  такие  чудеса!  В  огромном
десятимиллионном городе - встретить друга детства!
   - Ты как?  -  спросил  Павел  Матюхов.  -  Вижу,  хорошо...  Жена,  дети,
наверное, есть. Здесь, в Москве, живешь?
   - Нет, под Москвой, - ответил Дорогин.
   - А здесь что делал? Как тебя сюда занесло?
   - Встреча деловая была назначена... Но дама  не  пришла,  зато  Бог  тебя
послал. Садись, что мы стоим, как столпы соляные.
   Мужчины сели. Дорогин вертел в дрожащих пальцах губную гармошку.
   - Кажется, что эта та самая, но сколько лет прошло...
   - Она - один в один, как та - немецкая, я такую и искал. Только та играла
чуть мягче... А у этой звук немного жестковатый.
   Сергей вытряхнул из пачки сигарету, нервно, жадно закурил.
   - Как ты, что ты? - спросил Дорогин.
   - Приехал с предложением в один комитет, а они меня отфутболили, сволочи!
   - В какой комитет? Зачем?
   - Это даже мне неинтересно... Лучше ты о себе расскажи.
   - Пойдем в ресторан, в  бар,  посидим,  выпьем...  -  предложил  Дорогин,
рассматривая  своего  друга  детства  так,  словно   сличал   фотографию   с
оригиналом.
   - Что ты на меня так смотришь? Сильно изменился? Постарел?
   - Ясное дело - не помолодел! Все-таки тридцать один год прошел!
   - Ну на, смотри, любуйся! - Павел Матюхов стащил с головы шляпу,  хлопнул
ее на скамейку.
   Огромная лысина, взъерошенные на висках волосы, но глаза те же, грустные,
темно-карие, как каштаны, вспомнил сравнение учительницы  русского  языка  и
литературы Дорогин.
   - Сильно старый?
   - Ничего.., не сильно изменился, - произнес Сергей.
   - А ты чуть другой стал, Серега, слишком взрослый, что ли...
   Дорогин расхохотался. Рассмеялся и Павел.
   - Фу ты, черт! - сказал Матюхов. - Здесь я мог встретить кого угодно! Мог
увидеть народного артиста, эстрадную  звезду,  актера,  политика,  но  чтобы
встретить тебя, Серега, я даже представить себе такого не мог!
   - Да и я не ожидал!
   - Серега, ты знаешь, где я был?
   - Когда?
   - Буквально пару недель тому.
   - Где?
   - В нашем детском доме...
   - Ты там был? - словно не веря в услышанное, спросил Сергей.
   - Был...
   - Ну и что? Как там?
   - Это, Серега, страшно!  Это  ужас  какой-то!  Разруха  полная...  Пацаны
голодные! Смотрят вот такими глазами, а в глазах страх  и  тоска-Смертная...
Одежды нет, обуви тоже, книжки все старые... В российской тюрьме,  наверное,
и то лучше!
   - Что ты там делал? Как тебя, Пашка, занесло в Абхазию?
   - Приехал по делам. Думаю, дай заскачу! Пару дней свободных выдалось, и я
из Пицунды заехал в Гудауту... Приехал, глазам не верю.  Все  вроде  бы  как
тогда - и крыши такого же цвета, и рамы на окнах синей краской выкрашены, но
все в запустении... Я когда к городу подъезжал, с горы крыши увидел, из меня
слезы как хлынули! Еду и плачу! Ты даже представить себе не можешь!
   - Я там тридцать лет не был, - произнес Дорогин.
   - Как там хорошо было! Помнишь? Мандарины! Магнолии цвели... Красота! Рай
земной!
   - Помню, - произнес Сергей немного срывающимся голосом: так он говорил  в
детстве, когда волновался.
   - Смотри, Серега, - Павел Матюхов  запустил  руку  во  внутренний  карман
полотняной куртки,  извлек  кожаное  портмоне,  величиной  с  книгу  средних
размеров. Он  раскрыл  бумажник  и  вытащил  из  него  запаянную  в  пластик
фотографию.
   - На, смотри, - держа фотографию на ладони, протянул он ее Дорогину.
   Дорогин взял снимок, и на его глазах заблестели слезы.
   - Господи боже мой! - выдохнув,  сказал  он.  На  фотографии  стояли  два
мальчика в белых рубашках  и  в  пионерских  галстуках.  В  руке  одного  из
парнишек поблескивала губная гармошка.
   - Это ведь мы с тобой, Паша!
   - Конечно мы! А то кто же? Помнишь эту фотографию?
   - Нет,  -  покачал  головой  Дорогин,  -  у  меня  ни  одного  снимка  не
сохранилось, -  он  смотрел  на  свое  изображение,  на  изображение  друга,
покусывая губы и нервно куря.
   - Поверни, Серега, посмотри на обратную сторону.
   Дорогин перевернул карточку.
   Детским почерком, крупными круглыми буквами на обратной стороне снимка по
желтоватой бумаге были выведены слова: ?Никто нас  не  разлучит,  лишь  мать
сыра земля!?.
   - Как ты смог сохранить снимок?
   - Я  его  берег,  Сергей!  Ведь  кроме  воспоминаний  у  меня  ничего  не
осталось... Там сейчас страшно! Голод после  войны.  Они  говорят,  что  так
плохо не было никогда... Даже когда воевали в Абхазии,  и  то  с  продуктами
было получше. Там много  сирот:  и  абхазы,  и  русские,  и  грузины...  Как
тогда.., когда мы в детском доме жили. Он же нам как родной.., как родина...
   - Да, ты прав, Паша... Как родина... Дорогин отдал снимок, нежно  проведя
по нему кончиками пальцев.
   - Паша, поехали ко мне! - Дорогин обнял за плечи друга, прижал к себе.  -
Поехали!
   - У меня дела в Москве, я пацанам хочу вещей накупить: пару  компьютеров,
кроссовки, кеды... У них ничего там нет, учебников и тех не хватает.
   - Я тебе помогу, - не раздумывая, произнес Дорогин.
   Через двадцать минут друзья уже  сидели  в  машине,  которая  мчалась  по
Москве к кольцевой. Они говорили  без  остановки,  перебивая  друг  друга  и
смеясь. Иногда смолкали, глядя на бегущую под колеса дорогу.
   - С кем ты живешь? Где? Куда мы едем?
   - Скоро все увидишь.
   Мужчины так расчувствовались, что иногда  вдруг  ни  с  того  ни  с  сего
начинали петь - Дорогин баритоном, а Павел грустным тенором.
   - Ты до сих пор умеешь играть на губной гармошке, не забыл...
   -  Такое  не  забывается.  Это  для  меня  как   дышать...   Я,   Серега,
сентиментальным становлюсь. Увидел пацанов  в  детском  доме,  у  меня  душа
кверху дном перевернулась, себя вспомнил, тебя.., всех наших...  Показалось,
зря я последние тридцать лет прожил, вернее, не зря, а не правильно.
   - А жил-то ты как, Паша, все это время?
   - По-разному, Серега. Пришлось повоевать в Афгане, ранили  меня  душманы.
Сейчас я инвалид, свое дело завел... Небольшой бизнес.  Семьи  у  меня  нет,
как-то не сложилось, ты знаешь, случается и так... Обжегся  раз,  больше  не
тянет. Была жена, а потом мы разошлись.
   - Кто был виноват? - спросил Дорогин.
   - Кто же тебе скажет, кто виноват! Она думает, что я.  Мне  кажется,  что
она... Слава Богу, детей не успели нажить!
   - У меня тоже детей нет, - и Дорогин вкратце пересказал свою жизнь.
   - Значит, точно, я тебя видел, в кино, название фильма только  забыл.  Я,
когда  тебя  увидел,  не  поверил...  Потом  в  титрах   фамилию   прочитал.
Загордился, что знаком с тобой. Что когда-то дружили, из  одной  миски  кашу
ели. Но до сегодняшнего дня сомневался, ты ли это.
   Дорога к Клину пролетела незаметно.  Просторный  дом,  обширный  участок,
живописное место поразили Пашку Разлуку.
   - Красота у тебя здесь! Неужели это все твое?
   - Можно и так сказать, хотя я этот дом своим не считаю.
   - Хозяйка где?
   - На работе. Она медик. Причем хороший, в хирургии  работает,  -  пояснил
Дорогин отсутствие Тамары Солодкиной.
   Мужчины, даже не разувшись, уселись за стол в гостиной и с ходу принялись
пить водку. Так  бывает,  когда  встречаются  два  человека,  слишком  много
пережившие вместе и очень долго не видевшиеся. Они пили, не пьянея,  курили,
иногда выходили на крыльцо освежиться. Прохаживались по двору  с  рюмками  в
руках, продолжая курить и разговаривать.
   - А помнишь, - восклицал Пашка Разлука, - как  мы  с  тобой  в  четвертом
классе у старого абхаза со стола лепешку украли?
   - Помню, - говорил Дорогин. - А ты помнишь, как мы из  детского  дома  на
выходные убежали и со скалы в море прыгали? И как ты тонул?
   - Помню, - улыбался Павел. - И если бы не ты, Серега, наверное, сейчас бы
мы не встретились, не сидели, не разговаривали, водку не пили бы...  Это  ты
меня вытащил с самого дна морского.
   - Да ладно тебе, ты меня тоже не один раз выручал...
   Когда вернулась с работы Тамара, а это случилось поздним вечером, мужчины
все еще сидели за столом, разделенные початой бутылкой водки. Две пепельницы
были полны окурков, в гостиной стелился синеватый дым.
   - Господи, что тут у вас такое?! - воскликнула Тамара.
   - Погоди, не шуми, - вставая,  произнес  Дорогин,  -  посмотри  на  этого
человека. Я тебе о нем рассказывал раньше. Узнаешь?
   Тамара пристально посмотрела на Павла. Тот смутился, опустил голову.
   - Не опускай голову, смотри на нее! Она обязана тебя узнать.
   - Сергей, ты выпил лишнего... Мужчина представился:
   - Павел!
   - Я - Тамара.
   - Это Пашка Разлука! Тома, я должен был сегодня напиться вдрызг.
   - Это вы - Павел Разлука?
   - Он, он! Кто же еще?! Садись к нам, составь компанию, Тамара!
   - Погодите,  дайте  я  вам  хоть  еды  приготовлю!  Нельзя  же  пить,  не
закусывая.
   - Мы не виделись с ним, - торжественно заявил Павел, - тридцать один год!
Вот сидим, вспоминаем всю нашу жизнь...
   Два дня провел Павел Матюхов  в  доме,  когда-то  принадлежавшем  доктору
Рычагову.  Солодкина  успела  сфотографировать  друзей,  проявить  пленку  и
сделать фотографии.
   Два  дня  воспоминания  лились   рекой.   Тамара   уходила   на   работу,
возвращалась, а мужчины продолжали сидеть за столом, словно  время  для  них
остановилось. Смотрели в глаза друг другу. Иногда Пашка Разлука брал в  руки
губную гармошку и играл, а Дорогин опускал голову, упирался лбом в кулаки, и
желваки бегали по его щекам, а губы горестно кривились.
   Как-то ночью Павел сказал:
   - Знаешь, Серега, я собрался туда поехать, в наш дом, в Гудауту... Там из
старых остался лишь дядя Федор. Ему уже лет  восемьдесят.  Он  и  сторож,  и
воспитатель, и директор, живет при доме, свою пенсию на детей  тратит...  Он
совсем старый, На нем все держится.  Если  дядя  Федор  помрет,  все  пацаны
разбегутся...
   - Когда ехать собрался?
   - Наверное, завтра.
   - Меня с собой возьмешь, Паша?
   - О чем ты спрашиваешь! Только мне надо водителя найти,  один  в  дальней
дороге не сдюжу. Я с кем не разговаривал, большие деньги просят! А  я  лучше
на эти деньги подарки детям куплю.
   - Зачем тебе водитель, я могу машину вести.
   - Здорово! - воскликнул Пашка. - Ты представляешь, Серега, сколько  всего
купить можно на те пятьсот долларов, которые  водилы  заряжают  за  доставку
груза. Мы всю машину запакуем!
   - Кстати, где она?
   - В Твери, где же ей еще быть!
   - Едем в Тверь, возьмем машину и подадимся в Гудауту!
   Сказано  -  сделано!  Мужчины  засобирались.  Тамара  понимала,  перечить
Дорогину бессмысленно, если уж решил, то обязательно сделает.
   Пашка за эти дни словом не  обмолвился  о  том,  что  Дорогин  сам  может
что-нибудь прикупить сиротам из детского дома. Хотя видел, Сергей  живет  не
бедно, особо не шикует, но так уж сложился его характер, лишнего не надо, но
и свое не отдаст. Так его воспитал детский дом,  потом  выученное  закрепила
зона.
   Когда Пашка и Сергей  решили  ехать  в  Тверь,  Дорогин  хитро  подмигнул
Солодкиной:
   - Слушай, Тома, я хотел бы и от себя... - сказал он, затем осекся,  -  от
нас что-нибудь детям купить.
   Пашка делал вид, что не слышит этих слов, рассматривал доски потолка,  не
находя в них ни единого изъяна.
   - Конечно, - тут же спохватилась Тамара. - Я сама хотела тебе предложить.
   "Деньги, наверное, принадлежат ему, - подумал Пашка Разлука о Дорогине, -
у женщины он спрашивает лишь для проформы. Даже не могу понять, кто она ему?
Называет женой, но отношения у  них  странные...  Какая  мне  разница!  Друг
детства, он и есть друг детства! А остальное меня не  касается!  Сколько  же
отвалит Дорогин на подарки?"
   И Пашка в самых смелых мечтах придумал цифру - ЗОЮ  долларов.  А  Дорогин
еще раз подмигнул Солодкиной, и та склонилась  к  нему.  Муму  прошептал  ей
несколько слов на ухо, и та радостно и согласно кивнула.
   - Подожди, Пашка, двадцать минут ничего не решат, а детям будет приятно.
   Мужчины молча курили, ожидая, когда вернется Солодкина.  Тамара  вошла  и
положила перед Пашкой пачку стодолларовых банкнот.
   - Вот, это от нас!
   "Десять тысяч! - ахнул  в  душе  Пашка  Разлука.  -  За  эти  деньги,  по
абхазским меркам, можно весь детский дом отремонтировать. Там,  если  доллар
покажешь, за тобой  целый  день  ходить  станут,  даже  без  особой  надежды
получить этот доллар на руки."
   - С такими деньгами и ехать страшно, - сказал Пашка, не  притрагиваясь  к
пачке.
   - Часть мы в товар переведем, - усмехнулся Дорогин. -  Сколько  в  машину
войдет, по завязку забьем. Остальное наличными отдадим директору.
   - Одно название, что директор, - рассмеялся Пашка Разлука. - Дядя  Федор,
наверное, последнюю зарплату года три тому назад получал.
   - Берите, Паша, вы  сами  знаете,  чего  им  там  не  хватает,  -  Тамара
ненавязчиво пододвинула пачку поближе к Паше.
   Тот хмыкнул, но деньги взял, засунул в карман куртки.  Задумался,  извлек
деньги и вложил их в портмоне между фотографией, на которой были  изображены
он и Дорогин в пионерских галстуках под цветущей магнолией, и удостоверением
инвалида вооруженных сил.
   - Так оно надежнее будет! Эта фотография  у  меня  как  икона!  Она  меня
тридцать лет хранит.
   - Я-то думал, это ты ее хранишь, - хлопнул по плечу приятеля Дорогин.
   - Так всегда в жизни и получается: что ты хранишь -  то  и  тебя  хранит!
Когда хреново, вытаскиваю фотографию, смотрю на наши  рожи  и  говорю  себе:
?Пашка, мы же с Серегой и не такое пережили! Переживем и худшее!?.  Ты  даже
не знал, жив ли я!
   - И ты не знал! А я  верил,  не  мог  такой  парень,  как  ты,  бесследно
пропасть!
   - Конечно не мог.
   - Парни, - обрадовалась Тамара, - я фотографии сделала, на одной  из  них
вы вместе стоите, точно, как в детстве, и выражения лиц те  же.  Вы  о  дяде
Федоре говорили. Надо послать снимок ему, фотография раньше  вас  в  Гудауту
прибудет экспресс-почтой. Обрадуется старик.
   - Конечно, надо, - Муму толкнул в бок Пашку, - давай адрес. Мы  еще  пару
фраз на обратной стороне черканем.
   - Отошлю, вы не волнуйтесь, снимок раньше вас придет, - Солодкина грустно
улыбнулась и предложила:
   - Посидим на дорожку.
   Она присела на подлокотник кресла рядом с  Муму,  обняла  его  за  плечи,
чувствуя, что расстается с ним надолго. Она не сомневалась в Сергее,  знала:
тот вернется во что бы то ни стало.
   - Вы хоть звоните мне, мужики, держите в курсе.
   Пашка захихикал:
   - Оттуда даже толковой связи с внешним миром  нет.  Если  бы  спутниковый
телефон у нас был с раскладной антенной, мы бы дозвонились. Но там,  как  на
Северном  полюсе,  только  через  спутник  можно  связь  держать,  да  через
пограничников и, как ни странно, через почту. Она одна после  распада  Союза
там действует.
   - Кстати, как погранцы служат? - спросил Дорогин.
   - Пограничники живут, вернее, доживают, плавают на ржавых катерах,  когда
горючку найдут, а большей частью по берегу ходят, словно ищут, что  море  им
подкинет. Молодцы они,  иногда,  когда  в  детском  доме  совсем  невмоготу,
кое-что подкидывают. Мешок муки, тушенки с десяток банок,  макароны..,  хотя
самим жрать нечего.
   - Помолчим... - предложила Тамара. С минуту все сидели в молчании, каждый
думал о своем. Дорогин - о том, что вновь увидит места,  где  прошло  его  и
Пашкино детство. Он даже не знал, что всколыхнется в душе в момент, когда он
вновь увидит крыши  детского  дома:  то  ли  тоска  по  утраченному,  то  ли
припомнится что-нибудь светлое и доброе, но позабытое.
   Тамара  сдерживала  себя,  чтобы  не  попросить  Дорогина   остаться,   и
придумывала оправдание своему молчанию. Пашка  же  думал  о  том,  что  дети
обрадуются, даже просто увидев машину, въезжающую в ворота детского дома.  И
уж тем более завопят от восторга, когда узнают, что им привезли подарки.  Он
вертел в руках губную гармошку, еле сдерживаясь, чтобы не заиграть.
   - Сыграй, Павел, что-нибудь напоследок, - предложила Тамара.
   - Хотите, вальс сбацаю, а вы станцуйте на прощание.
   Паша взял гармошку двумя руками, поднес к губам так, как подносят  ломоть
арбуза, и с чувством принялся играть простецкий вальс, отбивая  такт  ногой.
Дорогин пригласил Тамару.
   - Ты же никогда со мной вальс не танцевал, даже не знаю, умеешь ли.
   - С тобой - нет, а в детском доме я был большой мастак.
   - За тобой, наверное, там все девчонки увивались?
   - Не стану врать, я им нравился, - Дорогин закружил Тамару и прошептал ей
на ухо:
   - Ни одна девчонка мне по-настоящему не нравилась, я был влюблен в училку
русского языка.
   - Если ты называешь ее училкой, то вряд ли ты ее любил.
   - В детском доме свои понятия, своя лексика... Я ее в самом  деле  любил.
Она на тебя была похожа. Я только сейчас это понял.
   - Такая же красивая? - игриво спросила Тамара.
   - Красивая и хорошая.
   Пашка старался. Он играл самозабвенно, полуприкрыв глаза, забыв обо  всем
на свете, выпав из потока времени. Он сам не знал, где он теперь: в  детском
доме на танцах или в доме покойного доктора Рычагова.
   - Ты сказал об этом своей училке? Признался ей в любви?
   - Я писал ей записки, но не подписывался. Напишу - и в  журнал  засуну..,
жду, сам не знаю чего.
   - Она по почерку не разгадала автора любовных посланий?
   - Я писал левой рукой, печатными буквами. Женщина прижалась к мужчине,  и
они уже не кружились, а стояли  посреди  большой  светлой  гостиной.  Музыка
резко оборвалась. Пашка носовым платком бережно  протер  губную  гармошку  и
спрятал ее в кожаный футляр.
   - Давненько я так, от души,  не  играл,  некому  было  слушать.  Ценителя
настоящего не находилось. Для меня эта гармошка  как  для  виртуоза  скрипка
Страдивари.
   - Ты не рассказал, Павел, куда подевалась та губная  трофейная  гармошка,
которую тебе дядя Федор подарил, он ее из Германии привез.
   - Ту я в Афгане  потерял..,  меня  ранило,  когда  очнулся,  первое,  что
сделал, - не к пистолету потянулся, а к инструменту... А  ее  нет...  Может,
теперь душман какой на ней играет...  А  может,  лежит  она  между  камнями,
рассохшаяся... Лучше бы душман играл, инструмент жить должен. Когда  скрипка
не играет, она мертва, она - мебель, украшение, она не живая. Так и гармонь.
Губная гармошка чем хороша? На ней душа играет, дух из тебя в нее уходит, ты
через нее дышишь, своим дыханием согревая и оживляя...
   - Красиво ты, Павел, говоришь...
   - Вы хоть вещи с собой  возьмите,  -  сказала  Тамара,  -  куртки  теплые
захватите, смену белья, одеяло.
   - Если есть деньги, никаких вещей в  дорогу  брать  не  надо!  -  Дорогин
хлопнул себя по карману, в котором лежало портмоне. - Вся дорога,  Паша,  за
мой счет: бензин, еда, ночлег!
   - У меня дизельная тачка, так что солярка дешевле бензина обойдется.
   Дорогин не стал говорить, что ему без разницы:  соткой  долларов  больше,
соткой меньше, погоды это не сделает.
   Тамара проводила их до самых ворот и еще долго глядела вслед  удаляющейся
машине, пока она совсем не затерялась среди других автомобилей на оживленном
шоссе.
   - Часто из дому уезжаешь? - спросил Разлука.
   - Случается...
   - Спокойно она это воспринимает?
   - Она у меня всегда спокойная. Нервы у нее железные.  Знает,  что  ничего
мне не докажет...
   - Хорошо тебе, а мне в личной жизни не везет. Вроде и  руки  при  мне,  и
голова на плечах, и деньги кое-какие водятся, а нормальной  жены  так  и  не
нашел... Я тебя не спрашиваю, Сергей, откуда ты  такими  деньгами  разжился,
если просто так можешь десять штук бросить, значит,  запас  у  тебя  хороший
остался.
   - Я ими, Паша, не бросаюсь, я их на доброе дело использую.  Случайно  мне
деньги достались... Я их не  заработал,  но  и  не  украл,  они  мне  именно
достались.
   - А дом, машина?
   - Это все - ее.
   - Заработала?
   - Они ей тоже достались.
   - Везет же некоторым. Ты всегда, Серега, счастливчиком был! Самая большая
рыба тебе на крючок попадалась, и самое большое  яблоко,  и  самые  красивые
девчонки с тобой дружить хотели, а я вроде всегда при тебе...
   - Нет, Паша, когда ты на губной гармошке играл, это я при тебе был...
   И мужчины, не сговариваясь, громко  и  весело  запели.  Хотя  песня  была
грустная, им было хорошо; так  хорошо  бывает  в  жизни  редко,  лишь  когда
встретишь старинного друга после долгой разлуки и поймешь, что он совсем  не
изменился, во всяком случае по отношению к тебе, и голос его, хоть теперь  и
прокуренный, но такой же искренний и звонкий,  как  прежде,  как  в  далекие
небогатые, но счастливые годы.
   - Ну ты и гонишь, - вдруг сказал Пашка, взглянув на спидометр.
   - Я всегда так езжу. Я же каскадером был, а на гаишников у меня нюх. Я их
за версту чувствую, за каким кустом прячутся, знаю.
   - Мне же и с гаишниками не  везет.  Только  выеду,  тут  же  остановят  и
обязательно к чему-нибудь придерутся: то  номера  грязные,  то  дворники  не
работают, то выхлоп сильно грязный, то еще чего-нибудь. Не люблю я их.
   - Кто ж их любит? Если человек не своим трудом живет,  то  его  никто  не
любит! Грош ему цена! Хотя за ним огромные деньги могут стоять. Деньги могут
любить, а человека нет.
   До Твери за разговорами, за воспоминаниями доехали  почти  незаметно  для
Пашки. Ему казалось, что дорога пуста, и единственное, что он запомнил,  так
это то, что их не обогнала ни одна машина.
   -  Вот  и  стоянка  наша,  -  Пашка  помахал   рукой   сторожу,   и   тот
беспрепятственно пропустил легковую машину. - Вот мой фургон,  места  в  нем
для подарков хоть отбавляй.
   Дорогин выбрался из машины, с сомнением осмотрел добитый фургон:
   - Слушай, Пашка, а это колесо до Гудауты докатит?
   - Ты какое колесо  имеешь  в  виду?  Если  переднее,  то  резина  на  нем
относительно свежая.
   - Ага, как у формулы 1, - ударив ногой по колесу, сказал Дорогин, - такое
же лысое и гладкое, как на болиде у Шумахера.  За  две  секунды,  Паша,  это
колесо на трассе не сменишь. Не меньше часа провозишься.  Давай  договоримся
так. Ты займись вещами, покупками, а я займусь твоей машиной. Где тут у  вас
автосервис?
   - Я никогда в сервис не обращаюсь, все сам делаю, там  дорого.  Последнюю
рубашку снимут.
   - Оно и видно, - глядя на  цветные  провода,  торчащие  из-под  приборной
панели, тихо произнес Дорогин.
   - Машина в порядке, техосмотр прошла.
   - Наверное, коньяк проставить пришлось?
   - У меня хороший друг, сосед по подъезду. Он все и устроил. Я ее даже  на
площадку не гонял. Приехал с документами на авто, он взял  их  у  меня,  все
проштамповал  и  вечером  принес.  Мы  с  ним   бутылочку   уговорили.   Все
чин-чинарем. Я ему потом на дачу старый холодильник отвез.
   Два дня Дорогин приводил машину в порядок, за всеми работами следил  сам,
словно  собирался  отправиться  на  добитом  ?фольксвагене?  в  кругосветное
путешествие. Все, что можно заменить в старом микроавтобусе, было  заменено.
Дорогин его даже покрасил.
   Пашка с трудом узнал собственный автомобиль.
   - Сейчас бы его на авторынок,  это  ж  такие  деньги  поднять  можно!  Он
выглядит как новенький! Может, ты и двигатель заменил, Серега?
   - Движок не трогал, механики сказали, что он в  порядке.  А  вот  коробку
передач и тормозную систему  пришлось  заменить.  По  горным  дорогам  лучше
ездить с исправными тормозами на хорошей резине.
   - Я смотрю, колеса новенькие. И почему я тебя раньше не встретил!
   - Не волнуйся,  съездим  в  Абхазию  и  назад,  машина  опять  в  прежнее
состояние вернется, особенно с твоей манерой езды.  А  у  тебя  как  обстоят
дела?
   - Все лежит в гараже. И кроссовки, и кеды, и мячи.., чего я им только  не
накупил!
   Пашка Матюхов вытащил из кармана несколько  сложенных  вчетверо  листков,
исписанных убористым почерком.
   - Все предусмотрел, и все, что вычеркнуто, закуплено!
   - Да, тяжелое у нас было детство, многого не хватало! То, чем тебя судьба
обделила, ты и закупил: и щетки зубные, и пасту, а мыло-то зачем?
   - Мыться дети чем будут? Здесь, в центре, возле Москвы, ты  многих  вещей
не замечаешь, они для тебя данность, а в Абхазии и мыло в  дефиците.  Я  еще
масла растительного четыре ящика по случаю прикупил...
   - Ладно, Паша, поехали загружаться. Спора,  кому  садиться  за  руль,  не
возникло. Сел Дорогин.
   - Надеюсь, мою машину со стоянки не упрут, - с сомнением сказал Дорогин.
   - Что ты?! Не упрут! Побоятся, больно она  хорошая.  Подумают,  наверное,
бандит какой-нибудь из Москвы прикатил. У  нас  в  Твери  на  крутых  тачках
только мужики с полиграфкомбината ездят. У них денег немерено.
   Фургон подогнали к гаражу и принялись загружать.  Дорогин  все  складывал
сам. Аккуратно, вещь к вещи, умело распределяя все  по  фургону.  Весь  груз
стал как монолит, не шелохнется.
   - Ну ты и мастер! Грузчиком, что ли, работал?
   - И грузчиком пришлось, Паша, и пильщиком, и каменщиком... Я любую работу
привык делать обстоятельно. Дорога нас ждет не простая, представляю, в каком
она сейчас состоянии. Даже при советской власти по ней проехать можно было с
трудом, за каждым поворотом выбоина.
   - Теперь - за каждым поворотом по две выбоины,  но,  я  думаю,  на  нашей
машине мы обязательно пробьемся!
   -  Я  еще  лебедку  купил,  -  сказал  Дорогин,  -  дай  бог,  чтобы   не
понадобилась. Выспимся, а на рассвете выедем.  Пить  сегодня  будем?  -  без
всякого энтузиазма поинтересовался Дорогин.
   - Нет, - отрезал Пашка.
   - Я просто так спрашиваю, вдруг тебе хочется.
   - Хочется, но не будем. Дело важное предстоит, дело нужное.
   К Пашкиной квартире Дорогин уже привык. Как у каждого холостяка, квартира
Пашки выглядела нежилой.
   - Ты бы хоть цветы завел, если собаку или кота держать ленишься.
   - Так ведь и цветы тоже сдохнут, меня неделями дома не бывает. Не польешь
- завянут.
   - Кактусы заведи, их по полгода можно не поливать.
   - Некогда.
   - Сильно ты занятой человек, должен кучу денег зарабатывать.
   - По мелочевке все. Одно копеечное дело день отъест, второе - пару  дней.
Смотришь - и месяц пролетел. Хорошо, если раза три дома переночуешь. Кажется
- разгребу дела и приведу квартиру в порядок.  А  руки  так  и  не  доходят,
Выдастся свободный день, я его на диване,  возле  телевизора  пролежу,  ящик
пива в ногах поставлю и посасываю.
   И все-таки признаки того, что Пашка бизнесмен,  в  квартире  имелись.  На
захламленной трехногой тумбочке гордо стоял новенький факс, а на  письменном
столе - компьютер с почерневшим от табачного дыма  монитором.  Клавиатура  и
мышка были черными, словно ими во время  перекуров  пользовался  слесарь  по
ремонту грузовых автомобилей. Картинка на коврике не просматривалась.
   - Живешь, как свинья в норе, - пошутил Дорогин.
   Пашка не понял юмора и обиделся.
   - Я тебе не свинья.
   - Ну тогда орел!
   - Орлы в норах не живут, впрочем, как и свиньи.
   Дорогин улегся поверх покрывала  на  тахту  и  закинул  руки  за  голову,
посмотрел на компьютер.
   - Что ты  на  этой  машине  делаешь?  Деньги  считаешь?  Ты  мне,  Пашка,
объяснить можешь, на хрена она тебе сдалась?
   - Дела делаю, - гордо сообщил  Разлука  и  сел  в  кресло  на  колесиках.
Откидная спинка была прикручена к подлокотникам электрическим кабелем. - Это
не машина, это настоящее чудо, на ней можно пасьянс раскладывать.
   - Пасьянс можно раскладывать и с  натуральной  колодой  карт,  -  заметил
Дорогин.
   - Можно в дурака поиграть, можно в тысячу, в преферанс.
   - У тебя карточные интересы в бизнесе?
   - Я  человек  азартный,  -  признался  Пашка.  -  Ас  компьютером  играть
неопасно, денег ему не проиграешь. Я себе зарок дал: ни с кем в карты, кроме
компьютера, не играть. С тех пор у меня дела и пошли в гору.
   - Полезное приобретение.
   - В Абхазии сейчас, - мечтательно произнес  Пашка,  -  тепло-тепло,  море
голубое-голубое, и на магнолиях цветы вот такие, - Разлука соединил  руки  и
развел ладони, растопырив  пальцы,  -  а  запахи  какие  в  воздухе  витают,
ароматы! Там же рай земной! Ты, Серега,  как  туда  приедешь,  как  вдохнешь
воздух, все враз вспомнишь и все, что с  тобой  сейчас  происходит  плохого,
забудешь.
   - Хочу в рай, ты меня уговорил.
   - Там лучше, чем в раю, В раю наверняка пить не позволяют, даже вина. А в
Гудауте...
   Пашка говорил, говорил и лишь минут через  десять  заметил,  что  Дорогин
крепко спит со сладкой улыбкой  на  губах,  словно  он  уже  ощущает  запахи
цветущих садов, слышит плеск морских волн и шуршание гальки.
   - Счастливый  он,  -  проговорил  Пашка,  глядя  на  Дорогина.  -  Только
счастливый человек может так спокойно спать и улыбаться во  сне.  Никаких  у
него проблем нет, ни налоговая его не мучает,  ни  компаньоны,  ни  бандиты.
Интересно, какое у меня выражение лица, когда  я  сплю?  Наверное,  гнусное,
потому как сны снятся страшные. И нет бы мистика снилась: призраки, мертвецы
ходячие, скелеты с окровавленными зубами, так снится  дамочка  из  налоговой
инспекции, к которой как ни подкатывайся, куда ни приглашай, она тебя  и  не
слышит, постукивает перстнем по столу и ласково воркует:
   "У вас, гражданин Матюхов, цифра в отчете не бьет?.
   "Какой же я гражданин?? - спрашиваю.
   "Самый настоящий. Вы разве не гражданин своей страны? Вы  налоги  платить
не хотите?"
   "Как так? Цифра не бьет? - изумляюсь я. - Я ее двадцать раз пробивал, все
сходилось."
   А она крашеный ноготок тыц в сточку - и точно, смотрю во сне -  цифра  не
бьет. Вместо пятерки семерка. Я говорю:
   "Я же, дамочка моя любезная, себе во вред ошибся, государству на пользу?.
   "Непорядок, - она мне во сне отвечает, - меня не волнует, в какую сторону
кто ошибается. Ошибок быть не  должно.  Профессия  такая.  Распишитесь,  что
нарушили налоговое законодательство, и штраф заплатите."
   Просыпаюсь я в холодном поту. И так каждый день. Штраф-то платить  нечем.
Одна радость, когда детство снится.
   И Пашка улегся в надежде, что  приснится  ему  не  дамочка  из  налоговой
инспекции, а то, как он сам и Дорогин  идут  рука  об  руку  по  сверкающему
берегу моря.

Глава 2

   После хорошо запомнившегося всей России  знаменитого  дефолта  1998  года
многие банки прекратили свое существование. На плаву остались  единицы.  То,
что выжили крупные банки, понятно. Они ?завязаны? на государственные деньги,
там министерства свои средства размещают, не станет  же  государство  резать
кур, несущих золотые яйца. Мелких же банков  осталось  совсем  немного.  Кто
успел, влился в большие, превратившись в их  филиалы.  Но  некоторые  мелкие
банки - сущая  загадка  для  обывателя,  не  искушенного  в  экономике:  они
выживают при всех катаклизмах. То ли хозяева  умные  и  расторопные,  то  ли
вывеска ?Банк? всего лишь вывеска, а под ней прячется что-то другое.
   Так или иначе, банк с несколько вычурным  названием  ?Золотой  червонец?,
занимавший  до  дефолта  небольшой  двухэтажный  особняк  в  центре  Москвы,
благополучно пережил общегосударственную встряску и, не сбавляя оборотов, но
и не набирая, продолжал плыть в финансовом потоке. В год  всеобщего  кризиса
руководство ?Золотого червонца?  умудрилось  заменить  кирпичную  ограду  на
кованую, а штампованные хромированные ручки на дверях кабинетов -  на  литые
бронзовые.
   Любил Леонид Павлович Мельников - негласный  владелец  банка  -  окружать
себя новыми дорогими вещами.
   Машины Леонид Павлович тоже менял с завидной регулярностью, но делал  это
аккуратно, не вызывая раздражения менее удачливых коллег.  Марка  оставалась
прежней, цвет тоже, и номера переходили с машины на машину, улучшалась  лишь
внутренняя отделка. Машины Леонид Павлович любил серебристые, впрочем как  и
костюмы. Обувь предпочитал английскую, на  тонкой  кожаной  подошве.  Он  не
рисковал протереть ее до дыр  на  асфальтированных  тротуарах,  не  рисковал
промочить насквозь в лужах.
   Квартира - лестница -  машина  -  крыльцо  банка  -  ковровая  дорожка  -
паркетный пол... При таком маршруте модельная обувь служит бесконечно долго.
Тем не менее даже на работе у Мельникова в шкафу стояли три  пары  абсолютно
одинаковых туфель. В обязанность уборщицы,  молодой,  смазливой  девчонке  с
высшим образованием и со знанием немецкого языка, было  вменено  чистить  их
каждое утро до зеркального блеска вне зависимости от того, надевал их хозяин
или нет.
   В банке трудилось тридцать человек, не считая охраны  и  шоферов.  Работа
рутинная: проводки, составление отчетов... Посвященных же в тайные механизмы
банка ?Золотой червонец? было  лишь  двое  -  владелец  и  управляющий  Олег
Семенович Новицкий. В отличие от хозяина, любившего  серебристые  костюмы  и
белые  рубашки,  Новицкий  был  поклонником  черных   строгих   костюмов   и
кобальтовых рубашек. Вольности управляющий позволял  себе  лишь  при  выборе
цвета галстуков, они  менялись  каждый  день  в  зависимости  от  настроения
владельца. Если Новицкий  приезжал  на  работу  в  фиолетовом  галстуке,  то
сотрудники знали:  проснулся  он  в  сумрачном  желании  устроить  персоналу
нагоняй. Могло случиться, что во время обеда Новицкий заезжал домой и  менял
галстук на золотистый. Тогда все в банке улыбались: управляющий  вернулся  в
хорошем настроении, примется шутить, рассказывать  анекдоты  и  подтрунивать
над подчиненными.
   Банкиры  умеют  хранить  профессиональные  тайны,  молча  прятать  их   в
потаенных  уголках  сознания.  Мелкие  тайны  хранятся  надежно,  никто   не
догадывается, сколько их и какие  они,  но  страшные  тайны  имеют  свойство
проступать на лице, в глазах. Поэтому и хозяин, и управляющий отличались  от
других сотрудников трудноуловимой грустью во взгляде.  Они  могли  смеяться,
шутить, ругаться, но  грусть  не  уходила,  словно  они  наперед  знали:  за
совершенные грехи  обязательно  воздается  и  остается  лишь  ждать  момента
расплаты. Но пока Бог их миловал. Все  невзгоды,  которые  многих  ломали  и
уничтожали, обходили ?Золотой червонец?  стороной.  В  здание  не  врывались
омоновцы в масках, не  изымали  документацию,  не  забирали  компьютеры,  не
ставили  сотрудников  лицами  к  стене  и  не  обвиняли  банк  в  финансовых
махинациях.  Бумаги  ?Золотого  червонца?  всегда   пребывали   в   порядке,
отчетность прекрасная. Захоти - не подкопаешься.
   Серебристый  ?мерседес?  Мельникова  и   черная   ?вольво?   управляющего
подъехали  к  крыльцу  одновременно,   соблюдая   субординацию:   ?мерседес?
впереди, ?вольво? сзади, словно и управляющий и хозяин провели  ночь  вместе
за игрой в преферанс.
   Мельников продолжал сидеть  в  машине,  лишь  приоткрыл  дверцу,  намекая
управляющему, что тому стоит подойти  и  поздороваться,  а  заодно  получить
указания. Новицкий приблизился к хозяину.  Он  никогда  не  подавал  Леониду
Павловичу руку первым: захочет босс - поздоровается, нет  -  удовольствуется
лишь кивком. Мельников протянул руку и привлек Новицкого к  себе.  В  салоне
играла классическая музыка.
   - Вивальди, теперь слышишь? - спросил Мельников.
   - Слышу. ?Времена года?.
   - Ты разбираешься не только  в  финансах.  А  стоя  на  улице  ты  музыку
слышал?
   - Нет.
   - То-то, - Мельников поднял указательный палец. - Если машина дорогая,  а
не просто навороченная, то колонки и обивка сделаны так, что  музыку  слышно
лишь внутри салона. Если  же  слышно,  как  из  той  машины,  что  стоит  на
перекрестке, знай, автомобиль - дешевка.
   - Раньше я об этом не думал.
   - Позавчера довелось мне за город выехать на встречу с депутатом. На  его
даче  электричество  отключили.  Вина  хорошего  выпили,  захотелось  музыку
хорошую послушать,  машину  к  самому  столу  подогнали,  до  упора,  но  за
пределами салона ни черта не слышно.
   Новицкий подобострастно кивнул и решил подогреть самолюбие хозяина.
   - Вы, Леонид Павлович, надо отдать вам должное,  во  многих  вещах  тонко
разбираетесь.
   - Это не я. Деньги меня  учат  в  вещах  разбираться.  Если  бы  у  тебя,
Новицкий, денег было побольше, - хихикнул Мельников, - и ты бы  себе  многие
навороты мог позволить. Машины наши с виду почти равноценные,  но..,  только
для профанов. В моей наворотов больше, чем она сама стоит.  Это  не  машина,
это космическая станция.
   И, скрипнув кожаным сиденьем, сверкнув начищенными  ботинками,  Мельников
выбрался на решетку возле крыльца банка. Он стоял широко расправив  плечи  и
глядел на окна своего кабинета. Во всем здании лишь  в  них  было  вставлено
зеркальное стекло, в котором отражались весенние облака,  пушистые,  легкие,
быстро летящие.
   - Красотища-то какая! Я такое только в Нью-Йорке видел, на Манхаттане,  -
не  оборачиваясь,  наперед  зная,  что  Новицкий  семенит  за  ним,  говорил
Мельников, поднимаясь по мраморному крыльцу.
   Хозяин не сбавлял шаг, был  уверен,  что  охранник  не  пропустит  нужный
момент, успеет вовремя распахнуть дверь.  Благодарственный  кивок  и  легкое
похлопыванье по камуфляжному плечу привели охранника в  трепет  и  умиление.
Далеко не всегда хозяин замечал его присутствие.
   "Значит, в хорошем настроении босс. Новицкий - в хреновом.., раз  галстук
фиолетовый. Наверное, жена не дала?, - мстительно подумал охранник.
   Мягкий  ковер  глушил  шаги.  Леонид  Павлович  Мельников  остановился  у
лестничного марша и небрежно бросил через плечо:
   - Олег Семенович, загляни ко мне минут через пятнадцать, есть разговор, -
и после паузы добавил:
   - Скоро начинаем.
   Новицкий побледнел при этих словах и  почувствовал,  что  ручка  портфеля
прилипла к мгновенно вспотевшей ладони.
   В банке уже вовсю шла работа. На  мониторах  компьютеров  бежали  колонки
цифр, пищали принтеры, складывались бумаги, потрескивали  факсы.  Мельникову
нравился  этот  неясный  гул,  напоминающий   гул   настраивающегося   перед
спектаклем симфонического оркестра. Пройдет чуть времени, и оркестр зазвучит
слаженно.
   "Ручки на дверях какие-то не такие, - подумал Мельников, останавливаясь у
двери собственного кабинета. - В Лондоне  покупал,  там  казалось,  что  они
круче, чем те, что в Кремле  стоят.  Поставил,  а  теперь  понимаю,  не  то.
Промахнулся я. И у меня в банке, и в  Кремле  все  настоящее:  и  мрамор,  и
гранит, и золото, и дерево. Одни и те же материалы, а смотрится  по-разному.
Главного я не учел - власть там настоящая. Не сковырнешь, не  купишь,  не  в
том смысле, что она не продается, но денег у меня таких нет. Я  выше  уровня
московского правительства не прыгну. Ну и не надо! Каждый сверчок знай  свой
шесток. Сунешься к волкам, загрызут. Вот и бегаю в собачьей стае."
   Мельников шагнул в кабинет, тот был совсем недавно проветрен: ни пылинки,
ни соринки, на столе идеальный порядок,  пепельница  сверкала.  Три  кожаные
папки лежали напротив кресла. На  мониторе  компьютера  мерцали  электронные
звезды.
   В кабинете имелось два входа: один тот, через  который  вошел  Мельников,
лишенный номера и таблички,  второй  -  парадный,  оснащенный  двустворчатой
дверью, ведущий через приемную. Секретарша уже знала (ей  доложила  охрана),
что босс в  здании.  Заходить  в  кабинет  она  не  спешила.  Хозяин  должен
переобуться, привести себя в порядок, приложить волосок  к  волоску,  выпить
полстакана минеральной воды, и лишь затем он  нажмет  клавишу,  на  столе  у
секретарши замерцает зеленая  лампочка,  а  из  динамика  раздастся  медовый
голос: ?Лариса, зайдите?. И тогда  она  неторопливо  и  важно  понесет  свое
холеное тело в кабинет босса, а он посмотрит на ее бедра, сидя за столом,  и
чуть слышно причмокнет.
   Иногда молодой женщине казалось, что кабинет у Мельникова  такой  большой
именно потому, что босс  любит  разглядывать  то,  как  она  идет  к  столу,
покачивая бедрами, высоко неся шикарный  бюст.  Хозяин  с  ней  ни  разу  не
переспал. Лариса была бы не против, не девочка, в конце концов, но Мельников
не предлагал, даже не намекал. Предлагать же себя самой - против правил. Она
была в курсе интимных дел хозяина, знала, как и что у него в семье, знала  и
о существовании нескольких любовниц.
   - Доброе утро, Лариса.
   - И вам доброе, Леонид Павлович.
   - Что у нас срочного?
   - Две бумаги. Все остальное может подождать.
   - Новицкий их завизировал?
   - Да, Леонид Павлович, еще вчера вечером.
   - Замечательно.
   - Они у вас на столе. В папке, что лежит слева.
   - - Мне, пожалуйста, мятный чай.
   - Будет сделано, - Лариса медленно  развернулась  и,  покачивая  бедрами,
уплыла в приемную.
   Когда дверь бесшумно затворилась, Мельников взял папку, открыл и, увенчав
идеально выбритое лицо очками в платиновой  оправе,  просмотрел  бумаги.  Он
поставил две незамысловатые подписи и захлопнул папку. Секретарша подала чай
на серебряном подносе.
   - Меня не будет сегодня целый день. Сама решай, кого со мной связывать, а
кому давать от ворот поворот, поняла?
   - Да. Еще что-нибудь, Леонид Павлович?
   - Все. Остальное неважно. Для текущих дел есть Новицкий.
   Случилось как в театре, когда со сцены уходит один  персонаж,  тотчас  же
должен появиться другой, чтобы не образовалась пустота и  зритель  не  начал
скучать и шелестеть фольгой от шоколада. В кабинет вошел управляющий.
   - Присаживайся,  -  предложил  Мельников,  кивнув  на  кожаное  кресло  у
Т-образного отростка письменного стола.
   Новицкий поддернул штанины, сел, закинул ногу на ногу.
   "Носки у него в цвет с галстуком."
   - Слушай, Олег Семенович, мы с тобой работаем давно.  Не  один  пуд  соли
сожрали вместе. Ответь мне на вопрос: почему ты  всегда  в  черных  костюмах
ходишь? Как будто на похороны собрался.
   Новицкого передернуло от подобного сравнения.
   - Черный, он, как и белый, предполагает строгость и целеустремленность.
   - Мне-то уж не задвигай.  Зачем  меня  лечишь!  Признайся  лучше,  что  в
детстве любил фильмы смотреть  про  буржуев,  про  графьев  с  князьями.  Их
эстетика у тебя и осталось в подкорке. А  когда  деньги  завелись,  ты  себе
прикупил дюжину черных костюмчиков и теперь их никак сносить не можешь. Прав
я?
   - Не совсем.
   - Ты приготовил деньги?
   - Вы имеете в виду - для Абхазии?
   - Для нее, родимой. Рай земной, субтропики. Главное, дешевый рай.  Ни,  в
каком оффшоре таких операций не провернешь.
   - Да, мы уже  подготовили  десять  миллионов  русскими  рублями,  мелкими
купюрами.
   - Вот и расплатимся мелкими за  мандарины.  Обеспечим  москвичей  свежими
фруктами, - мелко засмеялся Мельников.
   Новицкому тоже стало смешно, хотя вроде бы и не к месту. Что  смешного  в
том, что в Абхазию на закупку  фруктов  посылаются  наличные  деньги,  чтобы
рассчитаться с заготовителями. ?Безнал?  в  Абхазии  не  в  почете.  Русские
деньги берут в Абхазии охотно. Но смех не стихал. Смешно было и  хозяину,  и
управляющему. Десять миллионов по уже подписанному контракту - сущий пустяк,
это уровень не управляющего и тем более не хозяина, такие операции  проводят
клерки средней руки.
   - Я еще должен  кое-что  утрясти,  детали.  Расставить  всех  по  местам,
определиться в ситуации. Тогда и получишь сигнал.
   - Охрана наша, самолет в Москве и  броневик  в  Сочи  уже  заказаны,  мне
осталось только  отмашку  дать.  Если  что-нибудь  сорвется,  то  откажемся,
неустойка небольшая.
   - Молодец, - похвалил управляющего Мельников, сделав глоток чая. - С чего
это вдруг у тебя руки дрожат? Не в первый раз мандарины в Абхазии  покупаем.
Пора бы уж и привыкнуть.
   - Не могу как-то. Ночь сегодня не спал.
   - Что делал?
   - Не спал - и все! Таблетку выпил, но глаза не закрываются.
   - Это называется профнепригодностью. Смотри, Новицкий, отчислю, спишу  по
инвалидности и даже пенсию платить  не  стану.  Будешь  излишне  нервничать,
вылетишь из доли.
   - Я уже спокоен, Леонид Павлович. Вас увидел, и сразу от сердца отлегло.
   - Если успокоился, молодец. Моей заслуги в этом нет.  Я  экстрасенсом  не
был и становиться им не собираюсь. Я бы на твоем месте визит в  мэрию  через
неделю запланировал, надо будет  ребятам  их  долю  по  строящимся  объектам
завезти. Так что  готовь  портфель  и  десяток  улыбок,  а  от  меня  поклон
передашь. Ну все, я поехал. Забери бумаги, я их подписал.
   - Спасибо, - произнес Новицкий, вскакивая с кресла,  словно  ему  страшно
было остаться в одиночестве в огромном кабинете босса.
   Новицкий исчез. Леонид Павлович осмотрел  свеженачищенные  ботинки  -  ни
единой пылинки, ни одной царапины. Он с трудом вывернул ногу и посмотрел  на
подошву. Чистая, словно туфлю только достали из  коробки.  ?Именно  в  таких
покойников кладут в гроб, - мрачно подумал он. Желваки выступили  на  гладко
выбритых щеках. - Что-то настроение  у  меня  портится.?  Он  ударом  пальца
опустил клавишу и крикнул:
   - Машину к подъезду!
   И тотчас, не дожидаясь ответа, отключил связь.
   Он шел, сжимая в огромной ладони мобильный телефон. По-женски миниатюрный
отросток антенны черной  фигой  торчал  из  кулака.  Мельников  двигался  по
коридору быстро и бесшумно, как потревоженный медведь.  Девушка  с  бумагами
прижалась к стене, испуганно глядя на босса. Леонид Павлович прошел мимо нее
со стеклянным  взглядом.  Охранник  распахнул  дверь.  Мельников  сбежал  по
мраморным ступеням и ввалился в просторный салон  серебристого  ?мерседеса?.
Автомобиль качнуло.
   Охранник уже сидел на переднем  сиденье,  рядом  с  водителем.  Двигатель
урчал мягко и мощно. Нога водителя  замерла  на  педали  газа,  но  он  ждал
указания, понимая, что, если тронется без приказа, получит нагоняй.
   Мельников тяжело вздохнул и произнес адрес. Адрес водителю был  известен.
Ездил туда хозяин нечасто. Раз в три-четыре месяца. И всегда нервный. Машина
бесшумно тронулась, зашипел асфальт под шипованными  протекторами,  и  через
полчаса Мельников уже выходил из автомобиля  в  старом  московском  дворе  в
районе Лаврушинского переулка.
   На  железной  двери  подъезда,  грязной  и  оцарапанной,  виднелся  щиток
домофона в антивандальном исполнении.
   Брезгливо Мельников ткнул мизинец в кнопку напротив цифры 25.
   - Кто там? - раздалось из динамика.
   - В окно посмотри.
   - Вижу. Заходи.
   Мельников открыл дверь и оказался  в  подъезде,  на  удивление  чистом  и
ухоженном.
   "Словно границу переехал?, - подумал хозяин банка.
   Леонид Павлович поднялся на второй этаж. Дверь квартиры уже была открыта,
на пороге его ждал высокий мужчина в белой рубашке под галстуком,  в  брюках
от костюма и каракулевой шапке.
   - Асалям алейкум, Аслан.
   Легкая улыбка появилась на губах чечена.
   - Заходи.
   В квартире находился еще один  чеченец:  без  шапки,  лысый,  с  короткой
бородой, очень похожий на добродушного пирата, какими их рисуют не по  годам
развитые дети. Не хватало лишь кожаной полоски через глаз да шрама от  виска
до губы.
   - И тебе асалям алейкум, - сказал Мельников.
   Мужчина ответил на приветствие. Поздоровался с Мельниковым за руку.  Вели
чечены себя как равные с равным, без подобострастия.
   - Коньяк, виски, водка?
   -  Стакан  воды,  -  сказал  Мельников.  Лысый  чечен   наполнил   стакан
минералкой.
   Леонид Павлович махом выпил воду, поставил стакан на круглый стол.
   - У нас все готово, - сказал Аслан. - Наши люди готовы вылететь в Абхазию
в любой день.
   - У меня тоже почти все  готово,  но  немного  изменились  условия.  Меня
сильно прижимают.
   - Скажи кто, мы с ними разберемся.
   - Я сам решаю, кого  привлекать  к  улаживанию  конфликта.  Меня  хоть  и
прижали, заставляют работать по новым ставкам, но договоренность между  нами
остается в силе. Расценки изменим в следующий раз. Последний раз работаю  по
старой схеме, себе в убыток.
   - Мы подумаем. Подготовимся к разговору. Сегодня не будем пороть горячку,
- Аслан сцепил длинные узловатые пальцы, хрустнул  суставами,  посмотрел  на
золотые часы. - Что ребятам передать? Они ждут.
   - Скажи, через три дня. В крайнем случае,  через  четыре.  Мои  люди  все
доставят в Гудауту, как и договаривались.
   - Десять? - уточнил Аслан.
   - Да, десять в обмен на два с половиной настоящих.
   - Устраивает.
   Лысый чеченец с короткой седой бородой пристально смотрел на Мельникова.
   - Что ты на меня так смотришь, словно в первый раз видишь?
   - Наверное, в последний, - сказал чеченец, - я  через  неделю  из  Москвы
уезжаю. Меня ждут в Лондоне. Один документ сделаю - и вперед.  Надоело,  что
каждый мент поганый документы у  меня  на  улице  требует,  а  потом  деньги
вымогает. Мне денег не жалко, но я гордый... Он  мальчишка,  я  седой..,  он
жизни не видел, а я все прошел.., все попробовал.
   - Дураков везде хватает. Что на них равняться? Внимание обращать!
   - Дурак дураку рознь, - рассудительно произнес чеченец, -  если  дурак  с
уважением к седине относится, он хороший дурак.
   - А кто руководить в Москве будет?
   - Пока Аслан, а там увидим.
   - Домой не собираешься?
   - В горы, что ли? Сейчас в горах хорошо... Все цветет... Это вы, русские,
весну зеленкой называете, а для меня она как воздух для птиц... Нет, пока  в
Ичкерию не собираюсь. Есть дела в  Лондоне.  Может  быть,  я  тебя,  Леонид,
оттуда разыщу. Есть пара интересных мыслей, есть нужные связи, нужные  люди.
Если договорюсь, закрутим дело, и тогда  не  надо  будет  тебе  мандарины  у
абхазов покупать, - лысый чеченец рассмеялся, показывая крепкие, белые  зубы
и ярко-красный язык. - Ты пей, угощайся,  только  курить  не  надо.  У  меня
последнее время аллергия на дым. Не выношу его!
   Мельников посидел с чеченами еще полчаса. Водитель  с  охранником  успели
выкурить по две сигареты. К кому ходил хозяин, они не  знали,  кнопку  какой
квартиры нажимал на  домофоне,  им  было  неизвестно.  Сколько  охранник  не
поглядывал на окна, ни за одним из них Мельников не мелькнул. ?Хитер шеф?, -
подумал он.
   Вернулся Мельников к машине уже более спокойным, чем выходил из нее. Сел,
закурил, жадно затянулся, посмотрел на часы.
   - Давай в контору, к Баранову.
   Герман Баранов, как все мужчины маленького роста, "любил  вещи  объемные,
масштабные. Это проявлялось во многом.  И  жена,  и  любовница  у  владельца
обойной  фабрики  были  на  голову  выше  его.  Машина  у  Германа  Баранова
происходила из того же салона, что и у  Мельникова:  с  виду  одна  в  одну,
тютелька в тютельку, отличались они лишь внутренней отделкой. Как шоколадные
конфеты из одной коробки: с виду  одинаковые,  а  начинка  разная.  В  одной
шоколад, а в другой сливочная помадка с лимонной эссенцией. В одной  дорогой
коньяк, а в другой дешевая водка.  Баранов  за  качеством  не  гонялся.  Его
привлекал лишь размер. Если дом, так уж в три этажа  над  землей  и  на  два
вниз,  с  бильярдом,  бассейном,  спортзалом  и  прочей  хренью.   Если   уж
спутниковая антенна, то никак не меньше трех метров в диаметре. Поэтому  его
загородный дом издалека напоминал обсерваторию или центр космической  связи.
Если забор,  то  в  два  человеческих  роста,  если  собака,  то  непременно
леон-бергер весом в сто килограммов.
   Контора обойной  фабрики  располагалась  в  двухэтажном  здании  красного
кирпича, вросшем в землю до подоконников. При взгляде на него само  собой  в
голове всплывало слово ?лабаз?. Полуарочные окна, толщенные стены,  фигурные
кирпичные дымоходы и старинные жестяные водосливы с просеченными узорами.
   Пропуск для въезда на территорию обойной фабрики  ?мерседесу?  Мельникова
не потребовался. То ли сторож спутал его с  хозяйской  машиной,  то  ли  был
предупрежден о прибытии гостя. Шлагбаум  взметнулся  молниеносно:  так  рука
солдата первогодка взмывает к козырьку при виде прапорщика,  так  украинский
гаишник вскидывает полосатый жезл при виде московских номеров.
   Охранник выскочил из машины и распахнул дверцу. Мельников важно выбрался,
посмотрел на туфли, еще  не  успевшие  запылиться,  и  поднялся  на  сварное
крыльцо, выкрашенное ярко-красной пожарной  краской.  Охраннику  показалось,
что сейчас Мельников извлечет из кармана белый носовой платок,  проведет  по
поручню, скривится, а затем,  как  капитан  на  корабле,  устроит  нерадивым
матросам нагоняй.
   В левой руке Леонида Павловича был небольшой, но очень дорогой портфель.
   Длинный,   темный   коридор,   хранящий   запахи    прошлого    столетия,
разнокалиберные двери. Проводка оплела стены, выкрашенные масляной  краской,
густо, как лианы. Казалось, время  на  обойной  фабрике  остановилось.  Зато
приемная и кабинет Германа Баранова поражали воображение даже видавших  виды
людей. Приемная размером в школьный класс, на стенах в пышных багетных рамах
портреты  русских  царей  дома  Романовых,  исполненных  художником  обойной
фабрики, бородатых фабрикантов, владевших производством до  революции  и  во
времена нэпа. Не хватало лишь портрета самого Баранова. Но  место  для  него
имелось - под российским двуглавым  орлом,  отделанным  настоящим  сусальным
золотом. Орел поблескивал  двумя  головами,  когтистыми  лапами,  маслянисто
отливал, как курица, натертая перед отправкой в духовку умелой хозяйкой.
   "Безобразие,  -  подумал  Мельников,  обладающий  тонким   художественным
вкусом. - Это подпадает под  статью  ?надругательство  над  государственными
символами?. Еще бы текст советского гимна повесили,  исполненный  славянской
вязью."
   Секретарша при виде Мельникова вскочила, словно сиденье  стула  внезапно,
оказалось под электрическим напряжением.
   - Здравствуйте, - воскликнула она невероятно звонким  голосом  и  тут  же
вдавила клавишу, предупреждая хозяина о появлении важного гостя.
   - Не беспокойтесь, я сам пройду, Герман меня ждет.
   Кабинет Баранова занимал чуть  меньше  половины  этажа.  Окна  прикрывали
театральные маркизы. Стены отделаны карельской березой.  Портрет  президента
располагался прямо над столом хозяина. Герман Баранов в широченных полосатых
подтяжках, с болтающимся  на  груди  пестрым  галстуком  поспешил  навстречу
гостю.
   - Какие люди в провинцию пожаловали! - его круглое лицо  блестело,  глаза
же оставались холодными, неподвижными. Он взглядом,  как  иголкой,  проткнул
Мельникова.
   Тот с досадой махнул рукой, мол, возвращайся за стол, не надо церемоний.
   - Чай, кофе, водка, коньяк... - сыпал Баранов. - Есть тыкила, виски шести
сортов.
   Мельников решил придумать чего-нибудь такое, чего Баранов не отыщет.
   - От нарзанчика не откажусь. Герман на секунду опешил, а  затем  нашелся,
вызвал секретаршу и серьезно приказал:
   - Гостю стаканчик нарзана,  -  при  этом  два  раза  хлопнул  бесцветными
ресницами.
   - Сейчас принесу, - без тени смущения произнесла женщина,  но  на  всякий
случай уточнила:
   - Он стоит в холодильнике, на второй полке?
   - Да, да, в холодильнике, где всегда. Секретарша уединилась  в  приемной,
открыла холодильник, где на второй полке в  одиночестве  лежала  пластиковая
бутылка минеральной воды  ?Святой  источник?.  Секретарша,  чтобы  никто  не
раскусил ее уловку, нацедила до половины стакана ?Святого источника?, долила
боржоми, перемешала жидкость одноразовой вилкой и  понесла  шипящую  воду  в
кабинет шефа.
   - Пожалуйста, - сказал Баранов. -  На  обойной  фабрике,  как  в  Греции,
дорогой ты мой приятель, есть все. Зря ты от тыкилы отказываешься.
   - Если пить при каждой встрече, то до цирроза печени - один шаг.
   - Скептик ты, Леня.
   Мельников уселся, сделал два глотка, отставил стакан в сторону.
   - Нарзанчик у тебя, знаешь ли,  Герман,  такой  же  настоящий,  как  наша
совместная продукция.
   - Но пить можно, жажду утоляет.
   - Утолять-то утоляет, но знающего человека не проведешь.
   - Я тебе вот что скажу, Леня, а лучше покажу. Ступай за мной,  -  Баранов
нажал ладонью на одну из панелей карельской березы. За ней оказалась комната
для отдыха с огромным диваном. В  аквариуме,  литров  на  двести,  резвились
хищные рыбки. - Смотри.
   На столе лежал  журнал,  самый  обыкновенный,  дешевая  ?Лиза?  с  дважды
разгаданными кроссвордами. Как фокусник, Герман Баранов взял журнал, свернул
в трубочку, затем резко развернул, и на столе  оказались  две  стодолларовые
банкноты.
   - Смотри и удивляйся. Ты говорил, Леня, что мы зря деньги в станки вбили.
Высокая печать, она и есть печать высокая... Хотя ты в полиграфии не рубишь.
Тебе что глубокая, что офсет, что меловка, что газета, что  плотная  бумага,
что рыхлая. Смотри, сличай, все совпадает.
   Мельников уселся у журнального столика, включил настольную лампу, положил
перед собой купюры и принялся их рассматривать.
   - Ты лупу возьми.
   В  руках  Мельникова  появилась  тяжелая  лупа  с  деревянной  ручкой  из
карельской  березы,  в  латунной  оправе.  Минут  семь  владелец   ?Золотого
червонца? изучал доллары.
   - Только номера купюр...
   - Если ты, Леня, не нашел, ты -  человек,  который  деньги  нюхом  берет,
верхним чутьем, то кавказцы пустят их в оборот с чистой  совестью.  Они  обе
новые, я-то могу различить. Долголетний опыт сказывается.  Я  с  полиграфией
на ?ты?. Кстати, одна из них настоящая.
   - Вот эта? - спросил Мельников, потрогав купюру мизинцем.
   - Ошибся, другая.
   - Ты сам как их различаешь, Герман?
   - Научить?
   - Научи. Буду благодарен.
   - По номеру. Я-то знаю, какие серии отпечатал. Вот и весь секрет. А рукой
и глазом их никогда не различишь, если  ты,  конечно,  не  экстрасенс  и  не
обладаешь сверхъестественными способностями.
   - Не обладаю. Ты уверен, Герман, что наши деньги  в  Москве  не  всплывут
через твоих людей? Герман перекрестился.
   - Все под контролем, Леня. Сам слежу. Лично.
   - Где вся партия?
   - В надежном месте, - сказал Баранов. -  Даже  тебе  не  скажу.  В  самый
последний момент сообщу, куда заехать и кто отдаст. Но сейчас их там нет.
   - Я встречался с нашими друзьями-горцами. Они уже готовы, но есть  плохая
новость. Герман насторожился.
   - Лысый в Лондон уезжает, документ ждет.
   - Как уезжает? Насовсем, что ли? Или на время, по делам?
   - Думаю, насовсем. Если и вернется сюда, то не скоро.
   - Кто же с нами работать будет?
   - Это моя проблема. Со  следующей  партией  мы  цену  поднимем.  Они  мне
поверили.
   - Ты, наверное, сказал, что я тебя душить начал?
   - Как в воду глядишь.
   - Я даже могу сказать, что эти уроды тебе ответили...  Сказали  -  назови
имена, разберемся...
   - Именно так.
   - Не рискуй, Леня, по лезвию ножа ходим.
   - А нож чеченский.
   - Я бы цену не поднимал, Леня, ты же  меня  знаешь.  Мы  с  тобой  вместе
дефолт пережили. Благодаря схеме. Но без настоящей бумаги наше  оборудование
лишь для обоев годится. А бумага достается ох как тяжело! Как  ее  добывают!
Сколько денег я в нее вбухал...
   - Надеюсь, хранишь надежно?
   - Храню и оберегаю лучше, чем грудного ребенка. На ночную смену  в  обрез
пускаю, к утру даже стружку уничтожаю. Мне доложили,  Леня,  что  с  бумагой
могут перебои возникнуть. Поэтому возьму впрок, мне нужны деньги, настоящие,
а не такие... Не будет бумаги - не будет производства, не будет производства
- станет схема.  Тогда  останется  тебе,  Леня,  лишь  мандарины  в  Абхазии
покупать. Как говорил товарищ  Бендер,  грузите  их  бочками.  А  с  них  не
проживешь, для мандарин не твой банк нужен,  а  плодоовощная  база.  Мне  же
придется обои в цветочки печатать да продавать их на базарах.
   - Сколько надо? - вытерев вспотевшее лицо, спросил Мельников.
   - Один, - показал указательный палец Герман.
   - Круто. Где ж его взять?
   - От своих отпилишь половину, а я  от  своей  половинушки  половину.  Это
называется инвестицией в реальный сектор. В средства производства,  без  них
мы как сапожник без кожи.
   - Можно на память бумажку взять?
   - Бери, - сказал Герман. - Только не ходи с ней в сдачку. В Москве они  -
мусор. Лоха нагреть можно, а аппаратуру не обманешь. Она насквозь видит.
   - Я как сувенир беру...
   - Может, лучше не надо. Я ее ради тебя на фабрику  притащил,  тебе  хотел
похвалиться. Думал, ты обрадуешься. А ты мрачный, словно селедкой обожрался,
да воды не нашел.
   - Я  бы  радовался,  Герман,  если  бы  бабки  на  бумагу  не  предстояло
отстегивать.
   - Это процесс, - маленький Герман раскинул  в  стороны  руки.  -  У  нас,
печатников, как? Не вложишь деньги в вагоны с бумагой, в бочки с  краской  -
фабрика  стоит,   пролетариату   платить   нечем.   Это   у   тебя   клиенты
интеллигентные, им спокойно объяснить  можно,  они  газеты  читают,  толстые
журналы, для них дефолт не ругательство, а всего лишь  термин.  А  для  моих
работяг макроэкономика - пустой звук. Реальные  деньги  им  нужны.  Если  бы
бумага не такой дорогой ценой доставалась, американские деньги для  меня  по
стоимости с русскими сравнялись бы, стали бы дешевыми.
   Вдруг в кармане Мельникова завибрировал телефон.
   - Извини, что-то важное.
   Он вытащил трубку, прижал к уху, долго слушал,  не  произнося  ни  слова,
затем спрятал телефон.
   - Плохие новости? - поинтересовался Герман.
   - Новости не бывают ни плохими, ни хорошими. Бывают правдивые  и  лживые.
Сейчас я услышал правдивую новость: на следующей  неделе  поменяют  министра
финансов, а новая метла всегда по-новому метет.
   - По-новому?  -  засмеялся  Баранов.  -  Каждая  метла  под  себя  грести
начинает.
   - Это ты правильно говоришь, Герман,  вот  и  получается,  что  из  новой
партии для нас в сухом остатке еще меньше останется.
   - Я оптимист, - раздув щеки, произнес Баранов. - Пусть забирают, но  ведь
и нам что-то останется. Немного, но это  тоже  деньги.  Другим  и  такие  не
снились.
   Мельников спрятал фальшивую сотенную бумажку в пустое отделение  портмоне
и пристально посмотрел в глаза Баранову.
   - Тебе не приходила мысль  бросить  все  к  чертовой  матери  и  свинтить
отсюда?
   - Честно сказать?
   - Я не верю в честность, - мягко произнес Мельников.
   - Хотелось, и сейчас хочется, но свинчиваться - это то же  самое,  что  с
поезда на полном ходу прыгать. Вроде бы вот она, земля твердая,  близко,  на
ней спокойно, трава растет, лес. Живи - не хочу! А в поезде надоело, тряска.
Одно знаю твердо, прыгнешь  -  голову  свернешь.  Уж  лучше  в  душном  купе
трястись, зато в тепле, при деньгах, при харчах.
   - Сидишь, но при этом мчишься к конечному пункту?
   - Как конечный пункт называется?
   - Этого никто не знает, даже машинист. Ты, Герман, не боишься,  что  весь
поезд под откос уйдет? И может быть, спасется только тот, кто не побоялся на
ходу прыгнуть?
   - Скопом и помирать легче, -  Баранов  подошел  к  аквариуму  и  принялся
разглядывать рыбок. - Вот божьи твари! - любовно произнес  он.  -  Люблю  за
ними наблюдать, жрут друг друга, точно так же, как люди,  и  совесть  их  не
мучает.
   - Откуда ты знаешь?
   - Наблюдал. Сожрет одна  рыба  другую  -  и  не  прячется,  плавает,  как
плавала, словно ничего не произошло. Они высокими материями не  обеспокоены,
убивают сами, других  для  этого  не  нанимают.  Милые  рыбешки!  -  Баранов
постучал ногтем по стеклу аквариума, но  никто  на  его  призывный  стук  не
подплыл.
   Мельников задумался, усмехнулся.
   - Про рыбок анекдот знаешь? Баранов пожал плечами:
   - Знаю только про золотую рыбку.
   - Нет, про аквариумных. Плавают две рыбки в аквариуме и рассуждают:  есть
Бог или нет. Одна говорит - есть, другая пузыри пускает, доказывает, что его
не существует. Тогда та рыбка, которая в Бога верит, и  говорит:  а  кто  же
тогда, по-твоему, нам воду меняет?
   - Не смешно, - Баранов вышел из маленькой комнаты отдыха в кабинет.
   И тут Мельников обомлел. Не предупреждая, не  хорохорясь,  Баранов  вдруг
встал посреди кабинета на руки и пошел прямо по ковровой дорожке к  двери  в
приемную.
   "Уж не спятил ли?? - похолодело в душе Мельникова.
   Не дойдя до двери пару метров, Баранов  лихо  развернулся  и  вернулся  к
гостю.
   - Ну что  ж,  Леонид  Павлович,  прощевайте,  -  и  Баранов  подал  руку,
продолжая балансировать на одной.
   - Клоун ты! Однако здоров, черт! Я так не умею.
   - Если б за  это  еще  и  деньги  платили,  -  засмеялся  Баранов,  ловко
становясь на ноги и отряхивая ладони. - Я в отличие от тебя, Леня, ежедневно
не только пью, но и спортом занимаюсь.
   - Надеешься дольше прожить?
   - Нет, если б я не тренировался, давно бы сдох. Ты не представляешь себе,
что значит ночью смену контролировать! Нельзя даже моргнуть! Потому как  эти
сволочи обязательно упрут... Искушение большое... Сколько им ни  плати,  все
равно натура такая - украсть...
   - Сочувствую.
   Баранов обнял Мельникова за плечи и доверительно зашептал на ухо:
   - Не нравится мне твой управляющий, Новицкий, он на пиявку похож.
   - Чем?
   - Черный такой же, рыхлый, и извивается. Боюсь, когда прижмут,  сдаст  он
всех с потрохами.
   - Он не многое знает. Плачу я ему прилично, денег не жалею.
   Баранов с сомнением покачал головой:
   - Нутром чую, ненадежный он человек. Сколько ни  плати..,  не  в  деньгах
дело, а в человеке. Ты, Мельников,  надежный.  Я  надежный.  Мы  друг  друга
никогда сдавать не станем, потому как я смысла в этом никакого не вижу. Меня
и тебя только деньги интересуют.
   - Его тоже, - с сомнением в голосе произнес Мельников.
   - Сомневаюсь.  С  амбициями  твой  управляющий,  он  спит  и  видит,  что
когда-нибудь по Москве  в  твоем  ?мерседесе?  проедется  и  твою  любовницу
трахнет. Он из той породы, кто ничего своего придумать не может. Завистливый
- вот слово, которое его определяет, -  обрадовался  Баранов,  найдя  точную
характеристику для Новицкого.
   - Знаешь, Герман, я с Новицким уже десять лет работаю, и он меня ни  разу
не подставил.
   - Случая не представилось. Никто больше не предложил, вот и  работает,  а
как только деньгами запахнет, он тебя и кинет.
   -  Поздно  уже  что-нибудь  менять.  Если  схема  работает,  значит,  она
правильная. Я надеюсь, скоро нам Лысый из Британии  позвонит,  чистым  делом
займемся, с Европой станем работать. Он  найдет,  как  деньги  отмыть.  Они,
чеченцы, за границей только этим и занимаются.
   - Не люблю я чеченцев, не  люблю  мусульман.  И  евреев  не  люблю,  хотя
работать можно только с ними, с русскими приходится неделю водку глушить,  в
бане до одурения париться да по бабам ездить. В результате сделка срывается.
А ?черные? люди конкретные: сказал ?да?  -  значит,  ?да?;  сказал  ?нет?  -
значит, лучше разговор не продолжать. Пойдем, провожу тебя.
   Герман, оттянув полосатые подтяжки, ударил ими себя по груди  и  даже  не
скривился. Он подошел к машине Мельникова, заглянул в салон.
   - Дрянь дело, у тебя машина лучше.
   - Не все то золото, что блестит.

Глава 3

   Кавказские  горы  -  явление  особенное.  Кавказские  пейзажи  разительно
отличаются от русских, и не только равнинных. Даже Крымские горы навевают на
путешественников совсем другие мысли, они  смотрятся  иначе.  Если  в  Крыму
каждая гора прямо-таки просится в кадр, отлично получается на фотокарточках,
то на Кавказе посредственному фотографу делать нечего.
   Можно сколько угодно смотреть, восхищаться зелеными  громадами  гор,  над
которыми возвышаются белые снежные макушки, но запечатлеть  эту  красоту  на
фотоснимке невозможно. Ее  дано  лишь  почувствовать,  увидеть  собственными
глазами,  но  нельзя  унести  с  собой,  механически   законсервировать   на
фотопленке. И жители этих мест так же разительно отличаются от славян.
   В Абхазии собрались многие  народы:  абхазы,  армяне,  грузины,  русские.
Война сделала свое черное дело: кто мог уехать - уехал, покинул  земной  рай
на берегу Черного моря, остались лишь те, кому некуда бежать, кого нигде  не
ждут.
   Меньше всего осталось грузин:  попробуй  проживи  в  республике,  которая
воюет с твоей исторической родиной,  нужно  быть  или  уж  совсем  одержимым
патриотом, чтобы остаться,  или  настолько  же  уважаемым  в  местных  краях
человеком, чтобы ни у кого не повернулся язык обвинить тебя в предательстве.
Можно писать сколько угодно законов, конституций,  проповедующих  равенство,
но, если существует право обычая, все  рукотворные  нормы  бессильны  против
него. Если у славян измена жены - драма, которую можно пережить, выпив  пару
бутылок водки, то для кавказца это немыслимая ситуация, позор на всю  жизнь,
который можно смыть лишь кровью. Никто не осудит мужчину, убившего  неверную
жену и ее любовника.
   Километрах в восьмидесяти от  российско-абхазской  границы  есть  древний
город - Новый Афон, получивший свое название  от  своего  старшего  брата  -
греческого Афона. Когда-то давно, еще во времена Византии, здесь  находилась
столица древней Абхазии - Анакопия. Одна за  другой  на  город  обрушивались
войны, приходили и растворялись во мгле времен захватчики, исчезали империи,
государства, а люди продолжали жить в древней Анакопии.
   Еще во времена Советского Союза Новый  Афон  выглядел  как  благополучный
город, но после войны Абхазии с Грузией он опустел, остались  лишь  те,  кто
работал на земле, кто мог прокормить себя, выращивая что-нибудь в огороде  и
саду. Еще тогда, когда жизнь здесь бурлила,  когда  летом  город  наполнялся
легкомысленно относящимися к любви отдыхающими, хозяева показывали им темной
ночью маленький трепещущий огонек на одной из гор в глубине ущелья:
   - Огонек горит!
   - Ну и что?
   - Там нет электричества! Это горит свечка или керосиновая лампа.  Знаете,
кто там живет?
   - Откуда? Мы же не местные.
   - Там в гордом одиночестве живет уважаемый всеми человек.
   - Какая может быть в горах жизнь? Скукота одна!"
   И хозяева из сезона в сезон рассказывали курортникам историю, случившуюся
пятнадцать лет назад.
   Жили в Новом Афоне пятеро братьев - грузины. Отец  их  умер  еще  в  70-х
годах, оставив сыновьям домик высоко в горах.  Сами  же  братья  еще  раньше
переселились поближе к морю - туда, где можно делать деньги. Как и положено,
самый большой дом, расположенный в самом удобном месте, между шоссе и морем,
принадлежал старшему брату - Отару. Работал он шофером, иногда  неделями  не
бывал дома, отправляясь с грузом в российские города.  За  домом  оставалась
присматривать жена,  красивая  и,  как  водится  в  таких  случаях,  немного
стервозная.
   Однажды Отар вернулся из командировки на день раньше назначенного  срока.
Было это зимней ночью. Машину Отар оставил в гараже на  базе  и  уже  издали
заприметил слабый огонек ночной лампы на втором этаже дома,  там,  где  была
его и жены спальня. Он  уже  представлял  себе,  как  войдет  в  дом:  тихо,
неслышно для жены, поднимется по резной деревянной  лестнице  и  нырнет  под
теплое одеяло, чтобы утолить желание, накопившееся за неделю.  Однако  жизнь
устроена так, что ожидание счастья обычно оборачивается трагедией.
   Отар вошел в дом и остолбенел. Сверху из  спальни  доносились  сдавленные
стоны жены, привычные уху мужа, разве что более страстные, чем бывало с ним.
На вешалке висел плащ -  мужской,  незнакомый.  Отар  долго  не  раздумывал,
открыл дверь в кладовку, снял со стены охотничье ружье, зарядил оба ствола.
   Он распахнул дверь в спальню ударом ноги, сорвав ее с петель,  и  тут  же
вскинул ружье.
   Мужчина, лежавший на женщине, тут же обернулся, его глаза  встретились  с
глазами Отара. Что-нибудь объяснять было бесполезно. Все и так ясно.
   Любовник перевел взгляд с глаз Отара  на  черные  отверстия  стволов,  из
которых в любой момент могло полыхнуть пламя. Если бы женщина  просила  его,
умоляла, Отар, возможно, и не нажал бы на курок, но жена  смотрела  на  него
холодно и с укором, словно говорила: ?Почему ты не пришел раньше или  позже,
почему тебе потребовалось прийти именно в эту минуту?!?.
   Он чувствовал в ее взгляде неутоленное желание, которое даже страх не мог
в ней победить. И тут любовник бросился к двери,  ведущей  на  балкон.  Отар
окликнул его и выстрелил. Любовник замертво упал на пол. Вторая пуля  попала
в женщину. Она даже не пыталась прикрыться руками.
   Муж не спеша отложил ружье, вернулся в спальню с ножом,  отрезал  мертвым
любовникам головы, бросил их в сумку и вышел на берег моря.
   Пустынный пляж, огромные зимние волны... Он прошел по хрустящей гальке  в
другой конец города, разбудил младшего брата  Давида  и  вручил  ему  сумку.
Спокойно, без дрожи в голосе объяснил, что произошло и бесстрастно добавил:
   - Спрячь головы и высуши их. Отдашь, когда я вернусь.
   И пошел сдаваться в милицию.
   Сколько следователи ни допытывались, куда он подевал головы, Отар молчал,
молчали и братья. В городе никто из кавказцев не осуждал Отара. Он  поступил
так, как должен поступать обманутый мужчина: кровью смыл позор.
   Отар получил на суде максимальный срок - пятнадцать лет,  отсидел  их  от
звонка до звонка, приехал в Новый Афон на электричке. Внешне он был похож на
себя  прежнего,  но  стал  абсолютно  другим  человеком.  Лицо  его   словно
окаменело. Волосы стали седыми, но ни одной новой морщинки не  появилось  на
лбу. Он даже не стал заходить к себе домой и прямиком направился к  младшему
брату.
   - Ты все сделал, как я велел? - спросил он.
   - Да.
   - Тогда идем.
   Головы любовников младший брат прятал в  лесу,  в  дупле  старого  сухого
дерева, в  километре  от  маленького  домика,  построенного  покойным  отцом
пятерых братьев. Головы высохли, потемневшая кожа  туго  обтягивала  черепа.
Голова жены стала чуть больше кулака Отара.
   - Я буду жить здесь, - сказал Отар брату, - в горах, чтобы меня никто  не
беспокоил. За моим  домом  в  Афоне  присматривай  ты,  можешь  сдавать  его
курортникам, а можешь жить в нем сам, но не продавай. Принесешь  мне  ружье,
патроны, нож и кое-что из посуды.
   И стал Отар жить в домике в горах. Он поставил головы жены и ее любовника
на грубую деревянную полку так, чтобы пламя, горевшее в очаге,  освещало  их
по вечерам.
   Он сидел и долгими вечерами разговаривал с высушенной  головой  жены.  Ни
милиция, ни знакомые, ни бывшие сослуживцы не беспокоили

Глава 1
   Его. Он впускал в дом лишь братьев. Некоторые в Новом  Афоне  даже  стали
забывать, как выглядит Отар. Он превратился  в  местную  легенду,  такую  же
далекую и не правдоподобную, как появление иконы Матери Божией  Иверской  на
Святой горе.
   Так бы и тянулась спокойная и размеренная жизнь четырех братьев от сезона
к сезону, не начнись война. Один из братьев перебрался в Сочи,  второй  -  в
Ростов, младшие, разжившись оружием, ушли в партизаны.
   В то время и пролегла непреодолимая граница между абхазами  и  грузинами.
Год-два в партизанском отряде еще надеялись, что грузинские войска вернутся,
но потом стало ясно - если это и случится, то не  скоро.  Люди  разбегались,
осталось лишь шесть человек, воюющих скорее по привычке, чем  из  убеждений.
Единственным  местом,  где  они  могли  чувствовать  себя  в   относительной
безопасности, был дом Отара, куда не рисковал заходить никто из абхазов.
   - А, это вы? -  не  оборачиваясь,  проронил  Отар,  когда  дверь  в  доме
скрипнула и появились два его брата-партизана с приятелями.  Все  пришельцы,
кроме одного, бородатые, грязные, уставшие. Лишь младший брат Отара,  Давид,
был выбрит, он пришел к брату в чистых черных штанах, модельных ботинках и в
белой рубашке.
   Покосившись на  засушенные  головы,  Давид  присел  к  столу,  автомат  с
пристегнутым рожком поставил у стены.
   - Как живешь, Отар?
   - Все так же. Для меня ничего не  меняется,  -  глядя  в  огонь,  отвечал
старший брат.
   По невеселому виду пришедших Отар понял: дела у них идут ни к черту.
   - Как война?
   - Никак! - Давид зло ударил ладонью по столу.
   - Если никак, то и воевать не надо.
   - Как ты можешь такое говорить?! В моем доме в Новом  Афоне  живут  чужие
люди!
   - А в моем? - спокойно напомнил Отар.
   - Твой дом стоит пустым, все его обходят стороной.
   - Вы уже не воины, если враги не боятся  занимать  ваши  дома,  -  сказал
Отар.
   - А кто же?
   - Вы разбойники! - и он усмехнулся. - Корову убить, свинью украсть -  это
вы можете, но не способны на большее!
   - Наши еще вернутся!
   - Не знаю, - покачал головой Отар.
   - Я думаю, средние братья правильно сделали, что уехали отсюда.
   - Ты их давно видел?!
   - Я собираюсь в Сочи.
   - Навсегда?
   - Нет, повидать Тосо.
   - Что ж, я думаю, он подыщет тебе работу. Давид опустил голову:
   - Брат, я бы уехал отсюда,  но  для  этого  нужны  деньги,  здесь  их  не
найдешь.
   - Деньги... - задумчиво проговорил Отар. - Я бы тебе дал денег, но  их  у
меня нет. Мне они уже давно не нужны.
   - Я не хочу оставлять тебя, - тихо проговорил Давид.
   - Я не гоню, можешь - оставайся! Нет - уезжай! Я привык жить один!
   - Мне нужен совет старшего.
   Отар нагнулся и  подбросил  в  пылающий  очаг  еще  несколько  выбеленных
дождями  коряг.  Огонь  вспыхнул  сильнее,  тени  заплясали  на   высушенных
человеческих головах.
   - Жены у меня нет, - почти беззвучно произнес  старший  брат,  -  поэтому
есть готовьте себе сами. Это и ваш дом.
   Пока мужчины ели, Отар вышел во двор.  С  топором  в  руке  он  поправлял
изгородь, которую подрыли дикие свиньи.
   Давид вышел из дома, в руке он держал кусок холодного  бараньего  мяса  и
ломоть черствого хлеба. Он многое хотел сказать брату, но боялся  признаться
в своей слабости. Воевать ему было уже невмоготу. Он  чувствовал,  что  Отар
прав, из воина он превратился в разбойника, и произошло это незаметно. Чтобы
добывать оружие  и  патроны,  пришлось  связаться  с  сочинскими  бандитами.
Сначала еще водились деньги, но потом и они перестали поступать из  Тбилиси,
расплачиваться приходилось услугами. Давид понимал, что погряз окончательно.
Единственное, что могло спасти его, это деньги на отъезд.
   - Наверное, все же я уеду, - сказал он.
   - Правильно сделаешь, - постукивая топором по ржавому  согнутому  гвоздю,
выпрямляя его на камне, отвечал Отар.
   - Но это произойдет не сейчас, позже, я обязательно зайду  к  тебе  перед
отъездом.
   - И это правильно, - отвечал старший  брат.  Он  выпрямился  и  посмотрел
вдаль. Между двумя поросшими лесом горами виднелись город, море.
   - Ты знаешь, сколько я уже не был там?! Давно. С  того  самого  дня,  как
вернулся из заключения. Когда побудешь в тюрьме, на зоне, поймешь, что лучше
жить одному и не видеть людей. Передай от меня привет Тосо.
   - Я если получится...
   - Не возвращайся, здесь для нас все кончено! И друзьям своим скажи...  Ты
помоложе, у тебя получится начать жизнь заново.
   "Деньги, - подумал Давид, - для этого мне нужны деньги."
   В душе младший брат позавидовал старшему. Тот  мог  позволить  себе  жить
независимо, жить своей, не чужой жизнью.
   - Вина у меня нет, - усмехнулся Отар.  -  На  этой  стороне  горы  солнце
бывает  только  вечером,  виноград  не  вызревает...  Раньше  хоть  вы  вино
приносили. Теперь уже и этого нет... Ты-то сам давно был в Новом Афоне?
   - Месяц тому назад, ночью. Стоял возле  своего  дома,  смотрел  на  чужую
жизнь.
   - Земля не может  стоять  пустой,  -  проговорил  Отар,  вбивая  в  жердь
выровненный гвоздь, - ты ее бросил, пришли другие люди.
   Давид оставил друзей в доме, а сам ушел, когда солнце уже коснулось моря.
   Назавтра к полудню он объявился  по  ту  сторону  реки  Псоу,  отделяющей
Россию от Абхазии. В кармане у него лежал российский паспорт, самый  что  ни
на есть настоящий, купленный за 400 долларов. Милиция в  Сочи  и  Адлере,  в
отличие от московской, умела отличать грузин от чеченов.
   Поэтому Давида никто не останавливал, он спокойно добрался до  аэропорта,
где работал автодиспетчером его брат Тосо, и позвонил из  автомата.  Ответил
сам Тосо.
   - Давненько ты не объявлялся, Давид!
   - Привет тебе от братьев. Найдешь время посидеть со мной?
   - Конечно, ты где?
   - Возле заправки, у телефона-автомата.
   - Жди, скоро подойду.
   Давид стал возле проходной,  смотрел  на  здание  из  белого  силикатного
кирпича, в котором располагался кабинет Тосо.
   "Чего он медлит? - думал Давид, - дела наверное."
   Дверь не открывалась. Никто не спешил по летному полю к проходной.  Давид
хотел уже позвонить еще раз, узнать, что же задержало брата, как  услышал  у
себя за спиной;
   - Давид! - Тосо стоял у него за спиной.
   - Откуда ты появился?
   - Догадайся.
   - Я же только что говорил с тобой.
   - Техника! - Тосо улыбнулся немного надменной улыбкой. - Жить надо уметь,
брат, - и он вытащил из кармана трубку радиотелефона.  -  Зачем  в  кабинете
сидеть? Купил за 200 долларов, аппарат поставил у себя на столе, а трубку  в
карман бросил, и ходи, где хочешь. На  расстоянии  шести  километров  сигнал
принимает. Начальство звонит, а я вроде бы на месте.
   - А если в кабинет зайдут? - поинтересовался Давид.
   - Я с утра пиджак на спинку кресла повешу и очки на  бумаги  положу.  Кто
зайдет, увидит - Тосо на месте. Куда человек без очков  пойдет?  Значит,  на
минуточку выскочил. Солдат спит, а служба идет.  Пошли,  угощаю!  -  Toco  ,
обнял брата за плечи и повел к ближайшей шашлычной.
   Аккуратный беленький заборчик, низкие  фонари-торшеры,  пестрые  зонтики,
пластиковые столы и стулья. Дурманящий запах исходил от дымящегося  мангала.
В дневное время народу в шашлычной было немного, братья уселись  за  крайний
столик, возле которого вился виноград.
   Давид выглядел немного одичавшим в отличие от Тосо, привыкшего  к  шумной
городской жизни.
   - Говорил я тебе, - убеждал Тосо брата, - нечего  делать  тебе  в  горах,
жить надо, деньги зарабатывать, - при этом Тосо демонстративно  держал  руку
перед лицом, на пальцах поблескивал  огромный  золотой  перстень-печатка.  -
Думаешь, дутый? - усмехнулся диспетчер автопарка. - Литой, цельный!
   - Я и не говорил, что он дутый.
   - Но подумал! - Тосо схватил Давида за руку. - Ты  мне  в  глаза  смотри,
надоело тебе в горах без толку бегать?
   - Надоело, - честно признался Давид.
   - Ну вот, теперь можно и по душам поговорить!
   Тосо, не глядя, махнул рукой, и  шашлычник,  хорошо  знавший  диспетчера,
подошел к столику.
   - Угости брата от души, - сделал он странный заказ.
   Тосо не знал, что брат давно был связан с сочинскими бандитами. Он до сих
пор считал Давида молодым глупцом,  который  без  всякой  корысти  для  себя
бегает по горам с автоматом.
   - Перебирайся к нам, я тебе работу найду какую  хочешь!  Золотых  гор  не
обещаю, но сыт будешь. Девочки, вино - все к твоим услугам.  В  сезон  здесь
какую хочешь бабу найти можно: и дорогую, и дешевую, и ту, которая тебе  еще
сверху приплатит. Они голодные сюда со всей России съезжаются.
   Зазвенел телефон, лежавший на краю стола. Тосо откашлялся и взял трубку.
   - Слушаю. Да, конечно, автобус будет, как и договаривались, батона. Ровно
в четыре он ждет тебя у крыльца, -  Тосо  отложил  трубку  и  рассмеялся.  -
Теперь мой офис - где угодно. Людям что надо? Чтобы я им ответил.  А  где  я
сижу, дело десятое.
   Шашлычник поставил перед братьями две  тарелки  с  нарезанной  зеленью  и
блюдо с четырьмя только что снятыми с огня шампурами.
   - Умеешь ты жить, - вздохнул Давид.
   - И тебе никто не запрещает.
   "Таких денег, каких мне надо, у него нет, - подумал Давид, - а если бы  и
были, он мне их не дал бы. Неужели мне придется идти работать? Нет, - тут же
подумал он, - бандиты не позволят. А я им  должен  столько,  что  уже  и  не
сосчитать."
   Вновь зазвенел телефон.
   - Прямо телефонная станция какая-то! - возмутился Тосо, но все же ответил
официальным бодрым тоном:
   - Слушаю. Да-да, понял, конечно обеспечу проезд броневика, какие вопросы?
Прямо к трапу! У нас никогда  ничего  не  случалось.  Как  же,  спасибо,  не
откажусь! - Тосо положил трубку и гордо сообщил Давиду:
   - Видишь, как дела делаются.
   - Какой еще броневик? - у Давида мысли  работали  лишь  в  одну  сторону:
автомат, боеприпасы, броневик, танк.
   - Банковский броневик, - пояснил Toco. - Через аэропорт  чего  только  не
проходит, все везут! Иногда посмотришь: какой  смысл  обыкновенные  гайки  в
ящиках перевозить по воздуху, они же золотыми становятся, а вот  пересылают,
черт их поймешь! А вот этот груз по-другому в Абхазию  и  не  переправишь  -
деньги. Наличку самолетом пересылают. Потом ее в банковский броневик и  -  в
Абхазию., У вас же там с банками - беда, с ?безналом? лучше не  связываться,
только наличка действует. Вот умные люди и  пристроились.  За  гроши  у  вас
мандарины скупают, а потом их в Москве, в десять раз цену накрутив, продают.
   - Абхазы и в моем саду мандарины собирают и  русским  продают,  -  мрачно
сказал Давид.
   - Это уж кому как повезло: кто продаст, а у кого даром заберут. Я и решил
для себя, - сообщил Toco, - забыть о Новом Афоне.  Все,  что  было,  прошло!
Пусть им мои мандарины и деньги  за  них  поперек  горла  станут!  Водитель,
который в броневике деньги возит, мой знакомый, ему хорошо платят. Мало того
что от сочинского банка зарплату получает, так  еще  московский  клиент  ему
сверху наличными приплачивает за каждый рейс. А рейсы такие часто  случаются
- раз в два-три месяца. Ты водить машину не разучился?
   - Зачем ему еще и сверху  приплачивают?  -  нервно  жуя  шашлык,  спросил
Давид.
   -  Человеку,  который  деньги  возит,  нужно  хорошо  платить,  искушение
большое. Ты бы на какой сумме сломался?
   - Чего? - не понял Давид.
   - Я говорю, что для каждого человека есть критическая сумма. До этого  он
и муж хороший, и друг верный, и гражданин порядочный. А покажи ему сто  штук
баксов - и что куда подевалось? Друга предаст, жену бросит, родину  продаст.
Я живу и Бога молю, чтобы мне он таких денег не подсунул.
   - И сколько же в броневике везут?
   - Точно не знаю, но  обычно  миллионов  пять-десять  российскими  мелкими
купюрами, чтобы за мандарины расплатиться.
   - Даже не знаю, - задумался Давид, - соблазнили бы меня эти деньги?
   - А мне парень инкассатор рассказывал, что он уже приучил себя не  деньги
видеть, а просто мешок и представлять себе, что в нем сухари или картошка. И
поэтому спокойно везет. И мне за этот рейс  кое-что  обломится,  так,  чисто
символически. Владелец банка - человек умный, знает:  сделай  один  презент,
второй, в следующий раз я для него в лепешку разобьюсь. Я бы  мог  запретить
въезд банковского броневика на территорию аэропорта. Не положено  -  и  все!
Тащите мешки на себе до самых ворот! Но деньги, они любые ворота  открывают,
любые замки. Что мне, жалко, что ли? Хочешь, тебя устрою  деньги  возить?  -
рассмеялся Тосо.
   - Не хочу, - поморщился Давид.
   - А делов-то всего - сел в броневик, ружье между ног зажал и едь себе  до
самой Гудауты, анекдоты трави, а приехал, выгрузил и назад вернулся. Тишь да
благодать.
   - Почему до Гудауты?
   - Они туда наличку возят.  За  один  рейс  столько  же  срубают,  сколько
зарплата за месяц. Поди, хреново?
   Давид на какое-то время сделался задумчивым, а затем широко улыбнулся.
   - Не о том, брат, говорим. Я пока жизнь свою круто менять  не  собираюсь.
Есть ты у меня, есть к кому в гости приехать.
   - Зато я к тебе приехать не могу, - засмеялся Тосо.
   Вновь зазвонил телефон.
   - Слушаю, - лицо Тосо сделалось серьезным, он лишь несколько раз  коротко
сказал ?да?, бросил трубку в карман пиджака и  поднялся.  -  Извини,  Давид,
начальство вызывает, нервировать его  нельзя.  Если  задержишься  в  городе,
заходи еще. Лучше всего в субботу, потому как в пятницу мне броневик принять
надо и отправить. Не волнуйся, все уже заплачено, - предупредил Давида Тосо,
уловив его испуганный взгляд,  брошенный  на  шашлычника.  -  Видишь,  и  он
подтверждает, платить никому не надо. Вот так-то.
   Тосо торопливо пошел к будке охранника у ворот аэропорта.
   На пластиковом столике подрагивал стеклянный  полуторалитровый  кувшин  с
красным вином, а шашлыки хоть  и  успели  остыть,  но  еще  источали  аромат
пряного мяса, смешанный с дымом. Этот запах напоминал Давиду детство,  когда
он вместе со старшими братьями прибегал во двор домика в горах к ужину.
   Сочные куски хорошо приготовленного мяса исчезали один за одним. И Давид,
задумавшийся о своем будущем, изумился, что сумел съесть все четыре  шампура
шашлыков, выпил добрую половину кувшина вина, не почувствовав  при  этом  ни
особой сытости, ни головокружения. Он промокнул губы салфеткой и встал из-за
стола. Шашлычник помахал ему рукой, мол, все в порядке.
   Давид шел по набережной, прикидывая в уме, как жить дальше.
   "Ничего случайного не  бывает,  -  думал  он,  -  и  звонок  в  шашлычной
прозвучал не случайно. Если чего-то долго хотеть, судьба даст шанс. И уж мое
дело - воспользоваться им или нет. Я не разбойник, не бандит, не  грабитель,
- убеждал себя Давид, - я просто хочу нормальной жизни. А мандарины из моего
сада рвут мои враги и продают русским, значит, деньги  за  мандарины  -  мои
деньги. Их уводят у меня из-под носа. Судьба не зря  напомнила  мне  о  них,
дала в руки шанс. Пятница.., броневик.., деньги, - не шло из головы  Давида.
- Это тебе не коров красть и свиней... С такими деньгами можно начать  новую
жизнь. Риск не велик. Абхазия - место, где законы не  действуют,  где  никто
толком не станет искать ограбивших броневик. Если бы деньги  везли  крупными
купюрами, как обычно, тогда я бы не стал к ним прикасаться. Вычислили бы  по
номерам, по сериям. А везут мелкие, их где угодно потратить можно. Никто  на
номера смотреть не станет. Но один я дело не потяну. Сколько их в броневике?
-  задумался  Давид.  -  Вроде  бы  Тосо  говорил  трое:  водитель  и   двое
инкассаторов. Нет, ничего он не говорил, но вряд ли их будет больше. Пусть -
четыре. Остановить машину на горной дороге - пару  пустяков.  Я  даже  место
знаю, - и он усмехнулся, вспомнив крутой поворот на подъезде  к  Гудауте:  с
одной стороны - пропасть, с другой - высокая скала, ни развернуться  толком,
ни убежать. И все  же  он  еще  сомневался.  Он  решился,  но  понимал,  что
отважиться на ограбление - значит навсегда стать  другим  человеком.  -  Это
деньги моих врагов, украденные у меня, - убедил себя наконец Давид. -  Часть
позже отдам ребятам, пусть воюют. Остальное возьму себе. А без сочинских мне
не обойтись. Они не менты,  они  быстро  сообразят,  в  чем  дело,  и  потом
прижмут. Уж лучше поделиться с ними сразу и не рисковать. Они и помогут."
   У бандитов в любом городе  существует  что-то  вроде  диспетчерской.  Это
может быть ресторан, где постоянно сидит  пара  крепких  парней  с  сотовыми
телефонами,  может  быть  зал  с  игральными  автоматами  или  холл  большой
гостиницы.
   Пару подобных мест Давид знал. Он зашел в открытый  ресторан,  неподалеку
от автобусной станции, знакомых лиц ему  не  попалось,  телефонов  сочинских
партнеров он не знал, те не рисковали доверять ему подобную  информацию.  Но
Давид безошибочно определил, кто ему нужен. За столиком возле колонны сидели
парни в коротких кожаных куртках. На столике покоились два мобильника. Парни
играли в  карты,  не  на  деньги,  в  примитивного  дурака.  Они  вели  себя
достаточно тихо.
   Давид подошел, поприветствовал игравших кивком головы.
   - Чего надо? -  оторвался  от  карт  крепко  сбитый  блондин,  стриженный
ежиком, взгляд его колючих глаз не предвещал ничего  хорошего  всякому,  зря
потревожившему его.
   - Шпита ищу, - сказал Давид, - очень нужен.
   - Шпита многие ищут, - бесстрастно отвечал блондин,  выкладывая  на  стол
карту.
   - Скажи ему, Давид из Нового Афона спрашивает.
   - Новый Афон, - усмехнулся блондин, - это вроде как заграница.
   - Мы с ним не первый раз встречаемся. Блондин испытывал к людям,  ходящим
без мобильных телефонов, легкое презрение. Но то, что грузин был из Абхазии,
изменило его отношение к Давиду. Оттуда грузины в Сочи зря не приезжали.
   - Погодите, я сейчас звон сделаю, - блондин отложил веер  карт  рубашками
кверху и взял трубку. Набирал  номер,  прикрывая  панель  ладонью.  -  Шпит,
слушай, тут тебя какой-то Давид из Нового Афона спрашивает. Ты  долго  здесь
будешь? - блондин вскинул голову.
   - Если он сейчас приедет, подожду.
   - Слышь, Шпит, говорит, ждать будет. Через полчаса тебя устроит?
   - Конечно.
   - Вот и порешили, - блондин уже с уважением смотрел на  Давида.  Мало  бы
нашлось в Сочи людей, ради которых  Шпит  приехал  бы  в  течение  получаса,
наплевав на дела. - Садись,  угощайся,  -  предложил  блондин,  указывая  на
свободный стул у круглого столика.
   - Я на работе не пью.
   - А если минералку, колу, фанту? Одни детские напитки.
   Давид сидел, потягивая минералку, следил за игрой парней, те играли вяло,
без азарта, какой случается при игре на деньги. Если играют не  на  интерес,
то и проиграть не страшно. Пару раз к столику подходили странные посетители,
передавали газетные свертки, получали пакеты,  ни  о  чем  не  говорилось  в
открытую, лишь намеками.
   "Толстый мужик, - подумал Давид об очередном визитере, - с лицом  бывшего
парторга дома отдыха, скорее всего владелец  маленькой  забегаловки,  принес
откупные. За ?крышу?. Немного русскими, баксов на сто. На доверии  работают,
не пересчитывают, в бандитском бизнесе доверия к  партнерам  больше,  чем  в
официальном. Тут если один раз обманешь, то придется втридорога  платить,  и
потом к тебе до конца жизни доверия не будет. А этот, наверное,  сутенер.  У
него и сверток потолще, и смотрит он повеселее. Если братве отстегнул  пачку
толщиной со спичечный коробок, значит,  себе  раза  в  два  больше  оставил.
Система у них отлаженная. Действует как часы, попробуй кто-нибудь не заплати
вовремя, в миг на счетчик поставят. Если срок выйдет и не заплатишь, отвезут
в горы, постращают для первого раза, а если и это не поможет, вспыхнет ночью
кафешка или киоск синим пламенем.
   Шпит,  как  и  обещал,  явился  через  полчаса.  К  открытому  ресторану,
расположившемуся  на  террасе  старого,  еще   сталинских   времен,   здания
подкатил  ?мерседес?  с  открытым  верхом.  Старый,  стильный,  с   кожаными
сиденьями, покрашенными в ярко-зеленый цвет. Национальность Шпита определить
было сложно. То ли кавказец, то ли русский, то ли еврей, то  ли  смесь  всех
возможных национальностей.
   Машину Шпит остановил прямо под знаком,  запрещавшим  стоянку.  При  этом
гаишник, стоявший у крыльца, даже не шелохнулся.
   - Я уж, Давид, думал, ты кинуть нас решил.
   - Как можно? - возмутился Давид, обмениваясь со Шпитом рукопожатием. -  Я
вроде бы и не особо задолжал, случалось, большие суммы зависали.
   - Твои долги у меня на  особом  счету.  Другого  бы  в  миг  поставил  на
счетчик. А в твое положение я вхожу, ты не для себя  стараешься.  Что-нибудь
еще понадобилось? Или деньги отдать решил?
   - На этот раз помощь твоя нужна, Шпит.
   - В чем?
   - Прибыльное дельце появилось, - шепотом произнес Давид.
   Шпит покосился на игравших в карты парней.
   - Я бы хотел с глазу на глаз... - пояснил Давид.
   - Что ж, пошли.
   Мужчины устроились у  самой  балюстрады.  Ничего  не  заказывали.  Пустой
столик с одинокой  пепельницей.  Щелкнула  зажигалка,  дорогая,  бензиновая.
Давид прикурил сигарету, предложенную Шпитом.
   - Я хочу  предложить  тебе  взять  много  денег,  -  слегка  заикаясь  от
волнения, сказал Давид.
   Шпит изумленно посмотрел на грузина. Сперва  сквозь  темные  очки,  затем
сдвинул их на лоб.
   - Я не ослышался? Ты предлагаешь мне что-то ограбить? - и тут же  вскинул
ладонь, останавливая Давида. - Здесь, в Адлере, в Сочи, вся территория, весь
бизнес давно распилены, поделены. Здесь брать деньги нельзя. Здесь их  можно
только зарабатывать. Так что ты меня зря дернул.
   - Нет, - торопливо принялся  объяснять  Давид.  -  Диспозиция  другая.  Я
сейчас расскажу. Деньги можно взять в Абхазии, абхазские деньги...
   - В Абхазии? - рассмеялся Шпит. - Какие там могут быть деньги?! Вроде  бы
погода еще стоит прохладная, на солнце ты не перегрелся.
   - Десять  лимонов  российскими,  мелкими  купюрами.  Их  будут  везти  на
броневике, по горной дороге.
   - Откуда ты знаешь?
   - Неважно... Знаю это точно.
   - Банковский броневик откуда родом? - тут же спросил Шпит.
   - Из Абхазии.
   Шпит сидел задумавшись, тер указательным пальцем висок.
   - Я предлагаю, если все получится, деньги поделить  пополам.  И  считать,
что я закрыл все свои долги.
   - Давай по порядку. Кто и что везет? Давид,  как  сумел,  объяснил  Шпиту
ситуацию.
   - По-моему, ты попал прямо в отверстие, - усмехнулся Шпит. - Подожди меня
здесь еще полчаса. Я пробью информацию по своим каналам.
   На этот раз ожидание затянулось на целый час. Давид уже подумал, что  зря
связался со Шпитом, что тот ?бросит? его. Но тот все же вернулся.
   - Ты правильно рассчитал, Давид. Самое странное, все сходится. Почему  до
тебя никто не додумался до этого? Просто, как грабли. И так,  и  так  -  все
спишут на грузинских партизан.  Чужая  территория,  случайные  деньги,  -  и
нехорошая улыбка появилась  на  губах  бандита.  -  Почему  ты  решил  брать
броневик с моими людьми, а не со своими?
   Давид замялся.
   - Если хочешь, не отвечай. Мне, в общем-то, и без твоего ответа ясно.
   - Я устал, - признался Давид.
   - Я это давно чувствую. Молодец, что  обратился  ко  мне.  Возможно,  это
единственный шанс вернуть тебя к нормальной жизни. А провернем все  тихо,  -
шептал Шпит, - моих людей встретишь возле Пицунды, там, где мы  прошлый  раз
передали вам оружие.
   - Сколько их будет?
   - Трое. Думаю, хватит. Все оружие, Давид, за тобой. Транспорт - за  мной.
Перегородить дорогу найдем чем, - Шпит усмехнулся:
   - Джипа я не обещаю, хватит и УАЗика. Главное, чтобы по горам  проскакать
смог. Только из уважения к тебе, Давид, я согласен поделить с тобой  деньги,
засчитав их в счет долга. После  этого  мы  разбегаемся.  Идет,  а?  -  Шпит
протянул руку. Давид торопливо пожал ее.
   - Все, назад дороги нет, - усмехнулся он.
   - Выглядишь ты грустно, будто похоронил кого-то.
   - Возможно, себя, - с грустной улыбкой ответил грузин.
   - Завтра возвращайся в Абхазию, готовься к делу. Сегодня же  я  предлагаю
тебе немного поразвлечься. Кто знает, может, в последний раз веселишься.
   Мужчины спустились к открытому автомобилю.
   - Садись, прокачу с ветерком.
   - Не бережешься ты, Шпит, не боишься в открытой машине ездить.
   - Я свое уже отбоялся. В Сочи и в Адлере все повязаны. Кто-то должен мне.
Я должен кому-то... Ты даже представить себе  не  можешь,  сколько  денег  я
должен... Поэтому меня  убивать  невыгодно.  Убивают,  Давид,  не  тех,  кто
должен, а тех, кому должны. Запомни это, пригодится, когда разбогатеешь.
   "Мерседес? остановился у гостиницы. Шпит передал ключи швейцару:
   - Найдешь водилу, чтобы нас вечером домой отвез. Забудь сейчас обо  всем,
- посоветовал Шпит, - развлекайся. Я сам долго не мог привыкнуть к тому, что
нельзя все время о деле думать. А  потом  понял,  что  так  и  с  ума  сойти
недолго, у меня теперь в мозгу  тумблер  есть.  Щелкнул  им  -  и  только  о
приятном думаю. Деньги, они зачем нужны? Чтобы можно было на них  отдохнуть,
кайф получить. Тебе сейчас чего больше  хочется?  Выпить?  Поесть?  Девочек?
Поиграть с азартными людьми?
   - Даже не знаю, - задумался Давид.
   - Если не знаешь, сиди и думай, будем пить потихоньку, отдыхать.
   Шпит чувствовал себя в гостиничном ресторане как у себя  дома.  Официанты
знали его в лицо,  метрдотель  подобострастно  улыбался,  готовый  исполнить
любой каприз клиента.
   "Боже мой, - думал Давид, - как близко Сочи  от  Абхазии  и  как  далеко.
Здесь уже другой мир. Вот что делают деньги. Те же горы, та же земля, те  же
люди... Но  по  ту  сторону  реки  нищета,  темные,  лишенные  электричества
поселки. Здесь жизнь бурлит, южная столица России. Я  свое  почти  отвоевал.
Последний рывок, последнее дело - и на покой... Теперь я понимаю  Отара.  Он
совершил поступок, когда убил жену и ее любовника. После  этого  он  как  бы
ушел на пенсию. И ничего ему больше не надо."
   - Откуда ты про деньги узнал? - внезапно спросил Шпит.
   - Разве это так важно?
   - Понимаю, брата-диспетчера заложить не хочешь. Но  я  уже  проследил  за
ним, он в шашлычной с мобилой сидит в рабочее время.
   - Не с мобилой, а с радиотелефоном, - поправил Шпита Давид.
   - Главное, что сидит.
   Давид прикрыл глаза и прикоснулся губами  к  рюмке  с  коньяком.  Крепкое
спиртное обожгло язык. Давид пил мелкими глотками, но жадно.  Ему  казалось,
коньяк, не достигая желудка, всасывается в небо, язык, гортань. Алкоголь тут
же ударил в голову. По телу прокатилась горячая волна, как всегда  бывает  у
слабых мужчин в минуты душевного волнения. Давид запьянел, выпив не  так  уж
много. Ему хотелось провалиться в пьяный дурман, чтобы не думать о том,  как
он поступает: правильно или ошибается. Давид знал  -  обратной  дороги  нет.
Шпит не простит, если он решит дать отбой.

***

   Шпит свое дело знал туго. Одной наводки Давида ему было мало. Он  доверял
информации  лишь  в  том  случае,  если  получал  ее  одновременно  из  двух
независимых источников. Шпит умел слушать и из рассказанного Давидом  выудил
очень важную для себя информацию, на которую  сам  Давид  почти  не  обратил
внимания.
   На следующий день, с утра, в шашлычной  возле  аэропорта  появился  новый
посетитель. Он заказал шашлык,  бутылку  колы  и  развалился  в  пластиковом
кресле, в тени зонтика. Шашлычник, привычно разгоняя фанеркой жар в угольях,
косился на посетителя. ?Любитель музыки, наверное, -  подумал  шашлычник,  -
сидит, прикрыв глаза, и в ушах наушники."
   Тонкий провод уходил в карман куртки.  Молодой  парень  бандитского  вида
иногда оживлялся, прикладывал ракушкой ладонь к уху и вслушивался в то,  что
шептал  ему  на  ухо  наушник.  В  кармане  куртки  лежал  не   плейер,   не
сиди-проигрыватель, а прошедший руки подпольного мастера радиотелефон, точно
настроенный  на  волну  трубки  старшего  брата  Давида  Тосо.  Теперь   все
разговоры, которые  вел  диспетчер  автопарка,  перестали  быть  только  его
тайной.
   В обед молодой парень доложил обо  всем  услышанном  Шпиту.  Теперь  тому
стали  известны  точное  время  прибытия  борта  с  деньгами  и  даже  номер
банковского фургона, который пропустят на летное поле.
   - Ты надолго не отходи, - сказал Шпит. - Мне все его разговоры важны.
   И парень вновь отправился в шашлычную, чтобы продолжить подслушивание.

Глава 4

   Управляющий банком ?Золотой червонец? Олег Семенович Новицкий каждый  раз
перед операцией волновался, как школьник перед экзаменом. Фальшивые доллары,
напечатанные на обойной фабрике, он накануне получил от Баранова,  они  были
аккуратно  порезаны,  упакованы  в  пачки,  сложены  в  мешки  и   опечатаны
банковским способом.
   Спрятанные в гараже на окраине города доллары ждали своего времени. Точно
такие же мешки с мелкими российскими  рублями  уже  находились  в  хранилище
банка. Все детали были утрясены, договорено с аэропортом, как в Москве,  так
и в Адлере. Уже звонили из Абхазии чеченские партнеры.
   "Утром все произойдет. Ну чего я так волнуюсь?, - думал Новицкий, лежа  в
постели рядом с посапывающей во сне женой.
   Он вздрагивал от каждого шороха  на  лестнице.  Ему  казалось,  что  всем
известно о том, что он занимается переправкой фальшивых денег, и с минуты на
минуту нагрянет, или милиция, или ФСБ, или, того хуже, - бандиты.
   Утром, с покрасневшими от бессонницы глазами, он молча выпил  кофе.  Жена
косилась на мужа, не  понимая,  что  именно  его  мучает.  Лишь  когда  Олег
Семенович, стоя у зеркала, повязывал галстук,  она  подошла  к  нему  сзади,
обняла за плечи.
   - Ты неважно себя чувствуешь? - как можно мягче спросила она.
   - Да.
   Жена приложила ухо к спине мужа.
   - У тебя сердце часто бьется.
   - Волнуюсь. Дела важные.
   - У тебя каждый день важные дела. Женщина уже  знала,  что  муж  вернется
домой поздно, злой, сядет к столу и будет пить в одиночестве  коньяк,  рюмку
за рюмкой. Будет пить, не пьянея. Затем с каменным лицом ляжет в  постель  и
примется смотреть в потолок неподвижным взглядом. Так уже случалось не  раз.
Женщина чувствовала, что то, чем занимается муж, если не преступно,  то  уж,
во всяком случае, аморально. Иногда  ей  казалось,  что  у  Олега  появилась
любовница. Но с любовницей не встречаются лишь раз в месяц. В другие же  дни
Новицкий был приветлив с женой, ласков, всегда находил общий язык.
   "Это пройдет, - подумала женщина. - Олег сам знает, что делает. Даже если
он мне расскажет, я все равно ничего  не  пойму  в  его  сложных  банковских
делах."
   - Пока, - бросил Новицкий, боясь, что жена начнет его расспрашивать.
   В банк он не поехал. Банковский броневик ждал его на стоянке  в  соседнем
квартале. Олег Семенович сделал над собой усилие: негоже выглядеть в  глазах
подчиненных нерешительным и растерянным. Напустив на себя  деловой  вид,  он
сел рядом с водителем.
   - Привет, как спалось?
   - Отлично! Как мертвецу, - хохотнул толстый мужик с  крепкими  волосатыми
руками.
   Новицкий завидовал таким типам. Их не беспокоили ни угрызения совести, ни
житейские проблемы. Такие люди умеют расслабляться после работы.
   - Ребята уже в машине?
   - Да, в карты играют, - водитель, не глядя, указал пальцем  на  небольшое
зарешеченное окошечко в стенке кабины.
   Бросив в него быстрый взгляд, Новицкий сумел  разглядеть  лишь  радостные
улыбки банковских инкассаторов.
   "Да, умеют люди жить без забот. Мне этого Богом не дано."
   - Трогай, - тихо сказал Новицкий  и  даже  сам  не  услышал  собственного
голоса. Откашлялся и уже решительно проговорил:
   - Трогай!
   Машина покатила по улице. Шофер ехал с таким выражением лица,  будто  вел
не банковский броневик, а колхозную машину, груженную картошкой.
   "Чего у меня руки дрожат? - подумал Новицкий. - Машина еще пустая,  денег
в ней нет, пока еще нечего беспокоиться."
   Приехали  в  банк.  Леонид  Мельников,  владелец  банка,  даже  не  вышел
встретить  своего  управляющего.  Словно  проходила   заурядная   банковская
операция по получению налички.
   "Сумма довольно большая, но не запредельная, и он умеет  держать  себя  в
руках?, - со злостью подумал Новицкий.
   Он попытался напустить на себя беззаботный вид:
   - Ребята, если возникнут  проблемы  при  получении  денег,  я  у  себя  в
кабинете.
   "И снова у меня не получилось держаться естественно?, - злился  Новицкий,
топая по мягкому ковру, устилавшему коридор.
   Инкассаторы прошли в хранилище. Старшим  среди  них  был  Борис  Скачков,
мужчина крепко сложенный,  с  большим  животом,  которого  он  абсолютно  не
стеснялся.
   - Ого! - присвистнул он при виде тяжелого банковского мешка. - Лучше бы я
грузчиком на складе работал. - Он одной  рукой  оторвал  мешок  от  пола.  -
Килограммов тридцать весит.
   - С цементом бы весил семьдесят, - подколол его Валерий Шишло.
   Пока оформлялись бумаги, владелец банка зашел к управляющему и  задал  не
очень тактичный вопрос:
   - Как спалось?
   - Прекрасно!
   Новицкий понимал, что бессонница - это его проблема, и нечего посвящать в
нее начальство. Шеф должен быть уверен, что передает деньги в надежные руки,
человеку отдохнувшему, хорошо владеющему собой, уверенному в себе.
   - Это хорошо, а я-то думал, что ты снова  распереживаешься,  -  и  Леонид
Павлович пристально посмотрел в глаза Новицкому. - Врешь, вижу, что не спал,
глаза покраснели.
   Олег Семенович сладко потянулся, будто бы сидел не в служебном  кабинете,
а у себя дома в полном одиночестве.
   - Я не из-за волнения не спал, я сексом занимался.
   - Опять врешь. У  человека  удовлетворенного  взгляд  спокойный.  Хочешь,
развеселю? Анекдотик расскажу.
   Мельников всегда умел найти анекдот в тему и вовремя его  рассказать.  Он
никогда не рассказывал анекдотов просто так.
   - Про тебя, - усмехнулся владелец. - Почти про тебя.  Едет  на  мотоцикле
вконец обкуренный наркоман. Глазища красные, страшные, и  думает:  остановит
меня гаишник и спросит: чего глаза красные, обкурился небось? Что  ответить?
Скажу - ветром надуло, потому и красные. Обрадовался, что  нашел  правильное
решение. За поворотом и  впрямь  гаишник  палочкой  машет,  показывает  -  к
бордюру. Остановился наркоман,  затаился,  глазища  вытаращил.  ?Чего  глаза
красные, ветром, что ли, надуло?? - спрашивает гаишник. ?Нет, обкурился?,  -
выпаливает наркоман.
   Сам Мельников никогда не  смеялся  собственным  шуткам.  Он  лишь  широко
улыбнулся и похлопал подобострастно рассмеявшегося Новицкого по спине.
   - Никогда, мой друг, не полагайся  на  готовые  ответы:  подведут.  Жизнь
сложнее, чем любые твои умозаключения. Всегда  получится  по-другому.  Лучше
полагаться на интуицию, она никогда не подводит. Меня, во всяком случае.
   - А если интуиции нет? - осторожно поинтересовался Новицкий.
   - У тебя она есть.
   - Почему вы так думаете?
   - Иначе бы ты не боялся. Мой  тебе  совет,  Олег  Семенович,  никогда  не
умирай до расстрела. А когда тебя уже к стенке  поставят,  то  бояться  тоже
нечего, все равно ничего не сделаешь,  живем  один  раз.  Успехов  тебе.  До
аэропорта за деньги головой отвечаешь.
   Раздался звонок телефона. Мельников вытащил из кармана трубку мобильника,
прикрыл микрофон холеной ладонью.
   - Ну все, Олег Семенович, дела ждут, - и вышел из кабинета управляющего.
   Тем временем в хранилище инкассаторы получили  патроны,  оружие,  деньги.
Охранник, работавший в хранилище, завистливо подмигнул Борису Скачкову:
   - Счастливые вы, ребята. Море увидите, а может, искупаетесь. Я уже десять
лет на море не был. Последний раз при Советском Союзе в Крым с женой ездил.
   - Это было, когда ты в ментовке работал? - подколол Скачков.
   - Было и такое в моей биографии,  -  недовольно  поморщился  охранник,  -
тогда ментам хоть деньги приличные платили. Теперь же, если взятки не брать,
с голоду сдохнешь. Потому и подался в частное агентство.
   - Кто знает, может, и искупаемся.  Во  всяком  случае,  вина  красного  с
шашлыками откушаем. Когда я на работе, о развлечениях стараюсь не думать.  И
мне по хрену, какие пейзажи за окном проплывают: море с пальмами  или  девки
голые. Я о мешках с деньгами думаю. Но уж потом, когда  их  в  руки  клиенту
отдам, расслаблюсь по полной программе.
   Борис наверняка знал, что расслабиться ему не придется. Он и его  коллеги
были частично посвящены в тайну Мельникова. Знали, что назад придется  везти
запечатанный банковским способом мешок. А это значит, из машины без  крайней
нужды выходить будет запрещено.
   - Эх, мне бы  такую  командировку,  -  мечтательно  проговорил  охранник,
прощаясь с инкассаторами.
   Новицкий нервно прохаживался возле броневика.  Мешки  загрузили  в  сейф.
Ключи Новицкий положил себе в карман.
   - Трогай, - он взглянул на часы. Все  шло  по  расписанию.  Всего  десять
минут отводилось на подмену мешков с деньгами. Никто в банке не  должен  был
заподозрить, что произойдет с грузом.
   - Жаль, что на броневиках мигалки не стоят, - досадовал  шофер,  медленно
двигаясь в потоке машин. - Мигалки дают тем, кому они не  нужны:  депутатам,
министрам. Если они на работу опоздают, беды большой не случится.
   - Наоборот, вреда меньше, - вставил Новицкий.
   - А мы, если к самолету не успеем, штраф заплатим.
   - Из своих, что ли, денег? - усмехнулся Олег Семенович.
   - Деньги, конечно, банковские, но я же не тупой, понимаю,  откуда  мне  и
ребятам зарплата и премии идут.
   Броневик перебрался в правый ряд и свернул на безжизненную улицу. Тут  не
было жилых домов, тянулись заборы  промышленной  зоны,  пустыри,  заваленные
черт знает чем, массивы частных гаражей. К одному из них и свернул фургон.
   - Быстро! - скомандовал Новицкий, выпрыгивая на пыльный асфальт.
   Своим ключом он открыл металлические ворота  гаража,  фургон  ловко  сдал
задом и исчез в полумраке. Новицкий сам сбросил с полки деревянные ящики, за
которыми виднелись два мешка с тугими пачками - абсолютно  идентичными  тем,
что стояли в сейфе фургона. Управляющий забрался в  машину,  отомкнул  сейф.
Теперь он не спускал глаз с мешков. Ошибиться было легко: те же  номера,  те
же надписи, такие же печати. Не вскрыв, не разберешь, где какой.
   Скачков и Шишло  привычно  подхватили  тяжелые  мешки,  забросили  их  на
верхнюю полку стеллажа, накрыли тряпьем. В сейф поставили мешки с фальшивыми
долларами. Лишь когда дверца сейфа закрылась, Новицкий  выглянул  на  улицу.
Пустынный проезд между гаражами. Нигде ни души. Только лай  собаки  у  будки
сторожа напоминал о том, что жизнь продолжается.
   "Какого черта лает? - подумал Олег Семенович. - Небось,  когда  настоящие
воры приедут, тихо сидеть будет, хвост поджав и засунув его себе в  задницу.
На перегрузку потеряли меньше запланированного. Пять минут."
   Кто приедет забрать русские деньги, как это произойдет, Новицкий не знал.
Не его это дело, об этом позаботится Мельников. Позаботится не хуже, чем  об
охране гаража. Охраны не видно, но в  том,  что  она  есть,  управляющий  не
сомневался. От волнения тряслись руки, постукивали зубы.
   Фургон медленно двигался мимо поста ГАИ. У шлагбаума  стояли  омоновцы  в
камуфляже, с короткими десантными автоматами. Новицкому  казалось,  что  они
злобно смотрят на него из-под касок. Вспомнился совет  Мельникова:  ?Никогда
не надейся на готовый ответ, полагайся на интуицию?, и он, сделав над  собой
усилие,  заставил  себя  не  прокручивать  в  мыслях  возможный  разговор  с
вооруженными омоновцами. На посту фургон не остановили. Новицкий  облегченно
вздохнул и нервно закурил. ?Совсем немного потерпеть, и скоро я избавлюсь от
денег?, - подумал управляющий банком.
   - Вы бы, Олег Семенович,  в  кабине  не  курили,  -  пробурчал  водитель,
недолюбливавший  управляющего.  -  Все-таки  это  не  ?Жигули?,  окошка   не
откроешь, вентилятор дым выгребать не успевает.
   - Включи ?кондишен?, - посоветовал Новицкий.
   - Фреон кончился, а механик не спешит заливать, -  мстительно  проговорил
водитель.
   Новицкий, хоть уже и не получал  от  курения  удовольствия,  из  принципа
докурил сигарету до самого фильтра, сбрасывая пепел в крышечку от пачки.
   - Скажи механику, - бросил  он  водителю,  -  что  я  распорядился  фреон
залить.
   - Распорядиться-то распорядились, а вот есть ли он у него?
   - Деньги все сделают.
   - Деньги тоже разные бывают, - ухмыльнулся водитель, почесывая  волосатую
грудь. - Те, что на счетах в банках,  безналичные,  для  меня  и  не  деньги
вовсе. Я по-другому жить привык, чем вы, банкиры. Достал бумажку, сунул кому
надо, и не надо мне никаких чеков, налогов, накладных, вот это деньги, а все
остальное - одна видимость.
   - Ничего ты  в  этом  не  понимаешь.  На  территорию  аэропорта  броневик
пропустили беспрепятственно, даже не стали досматривать, хотя другие  машины
проверяли тщательно, как рабочих, выходящих после смены с мясокомбината.
   - И тут с автоматами  стоят,  -  бурчал  недовольный  водитель,  -  прямо
сумасшествие какое-то, все на  террористах  помешались.  Скоро  в  городской
сортир пойдешь, тебя тоже досматривать  станут,  не  подложил  ли  в  унитаз
бомбу. Который тут наш? - водитель осмотрелся, не зная,  к  какому  самолету
подъезжать.
   - Покажут, не суетись.
   Перед броневиком возник УАЗик с погашенной над крышей надписью: ?Следуйте
за мной?.
   - Вот за ним и едь.
   Две машины проследовали мимо стоявших на стоянке самолетов,  остановились
у крайнего. Небольшой транспортный ?АН-24? с опущенной  погрузочной  рампой.
Командир корабля  пожал  руку  Новицкому.  Инкассаторы  из  машины  пока  не
выходили.
   - Олег Семенович, весь груз уже на борту, не хватает только вашего. Как и
договаривались, сейф на борту есть. Странные вы люди,  банкиры.  Сейф-то  мы
поставили, но толку в нем я не вижу. Самолет по дороге никто  не  стопорнет.
Лишний человек в нем не появится.  А  если  и  гробанемся,  то  мне,  честно
говоря, все равно, останутся целы деньги или нет. Тогда их и сейф не спасет.
   - Так положено, - произнес Новицкий.
   - Зачем?
   - Искушения меньше,  -  Олег  Семенович  постучал  костяшками  пальцев  в
небольшое окошечко фургона.
   Открылась задняя дверца, и трое инкассаторов спрыгнули на  бетон  летного
поля.
   - Перегружайте, ребята.
   "Интересно получается, - думал Новицкий, глядя  на  то,  как  инкассаторы
несут мешки с деньгами. - За сотню баксов каждый из них готов морды бить,  с
женами ругаться, с детьми. А тут миллионы тягают, как  дрова  или  картошку,
только что ноги о мешки не вытирают."
   - Все, порядок, - доложил Борис, показывая Новицкому  лежащие  на  ладони
ключи от бортового сейфа.
   - Смотрите, в Турцию самолет не угоните.
   - Нам берег турецкий не нужен, - рассмеялся Борис.
   Он был рад, что расстается с Новицким, хотя  бы  на  несколько  дней.  Он
ощущал, что управляющий трусит, а трусы и  нерешительные  люди,  когда  дело
касается денег, - спутники нежелательные.
   - Счастливо долететь, - бросил Новицкий, вновь  забираясь  в  броневик  и
доставая сигарету. - Постоим с открытой дверцей, покурю, тогда и  поедем,  -
сказал он шоферу, тот уже и не возражал против курения в кабине.
   Инкассаторы  разлеглись  матюках,  ящиках,   затянутых   сверху   крупной
веревочной сеткой. Погрузочная рампа медленно  поднималась,  возле  самолета
колдовали механики.
   Новицкий дождался, пока ?АН-24? вырулит на дорожку. Сквозь  шум  ветра  и
гудение разгоняемых двигателей донеслось жужжание пропеллеров.
   - Пошел... - сказал водитель. Подавшись вперед, он высматривал на далекой
взлетной полосе знакомый самолет.
   Новицкий увидел ?АН-24?, когда тот оторвался от земли  и  круто  взмыл  в
небо.
   - Не завидую я ребятам, - пробормотал водитель. -  Пассажирские  самолеты
ровненько,  плавно  идут,  как  автобус,   а   летчики-транспортники   любят
покуражиться, особенно если груза немного.
   - Все, - сказал Новицкий, приподняв руку, будто прощался с самолетом.
   "Приехать, получить подтверждение, что самолет сел, деньги перегружены  в
броневик и отправлены в Абхазию, а после этого можно напиться. Все равно  от
меня уже ничего не зависит."
   Прорвав  облака,  ?АН-24?  лег  на  курс.   Солнце   нещадно   палило   в
иллюминаторы, не давая инкассаторам спать.
   - Часа четыре лететь будем,  -  проговорил  Борис,  доставая  из  кармана
куртки новенькую колоду игральных карт.
   - Зачем новую достаешь? - спросил Валерий Шишло.
   - Вчера купил. Обновим. - ответил Скачков.
   - Я к старым рисункам привык, - Валера поджал под себя ноги по-турецки  и
устроился на самом верху мягкого тюка, обтянутого брезентом.
   - Слезь, - потребовал Скачков.
   - Почему?
   - Сверху тебе мои карты видны, а новую колоду я  достал,  потому  что  на
деньги играть будем. В дурака можно и старыми перекинуться.  Ты  их  рубашки
запомнил, потому и выигрывал.
   - Ни хрена я не запомнил, просто играть умею  и  везет  мне  немножко,  -
неуверенно оправдывался Валерий. - Значит, на деньги играем?
   - Иначе неинтересно. В азарт войдем, дорога короткой покажется.
   - Черт с вами, - согласился Шишло и толкнул в бок  третьего  инкассатора,
Володю Высоцкого, немного стеснявшегося своих  имени  и  фамилии.  -  Только
договоримся: ставки не удваивать, не утраивать и повышать не больше  чем  на
три рубля за один раз.
   - Идет, - Борис Скачков был готов согласиться  на  любые  условия.  Знал,
что, войдя в раж, мужики сами откажутся от первоначальных условий  и,  когда
самолет приземлится в Адлере, все  деньги  перекочуют  в  карман  одного  из
играющих. Это и не беда, потому как тратить их придется  так  или  иначе  на
всех.
   За иллюминаторами совсем близко проплывали облака, ярко  светило  солнце,
но инкассаторов уже не интересовали эти  красоты.  Они  шлепали  картами  по
тюкам, бросали в миску, используемую как банк, деньги, нещадно матерились  и
смеялись. Нешуточные страсти разгорались из-за мелочей. Из-за трехсот рублей
Шишло чуть не набросился с кулаками на начальника, хотя заранее знал, что не
прав.
   - Как я тебя  взял?  -  хохотал  Скачков,  рассовывая  мелкие  купюры  по
карманам. - Карты у меня были дрянь, но  я  блефанул,  а  ты  побоялся  выше
лезть. Трех рублей пожалел.
   Высоцкий, оставшийся не у дел, потому  что  сразу  проиграл  все  деньги,
посмотрел на часы и искренне изумился:
   - Мужики, всего час осталось лететь. Пожалуй, я вздремну немного.
   - Ты молодой, тебе можно, - отозвался Скачков. - Небось жена каждый  раз,
когда в командировку уезжаешь, сильно тебя обхаживает.
   - Не жалуюсь,  -  осторожно  ответил  Высоцкий,  не  любивший  в  мужской
компании разговоров о женщинах, и особенно о собственной жене.
   Он отполз в сторону и устроился на тюках.
   - Молодо-зелено, - вздохнул Скачков. - В его  годы  я  тоже  засыпал  где
угодно и как угодно, а теперь уже не то.  Разучился  я,  брат,  без  женщины
спать. И не в сексе дело, живая душа рядом нужна, старею я.
   - Вы-то стареете? - глядя на крепко сложенного бригадира, возразил Шишло.
   - С виду я еще крепкий, а внутри гнильца  появилась.  Раньше  никогда  не
думал, сколько выпью, сколько  выкурю,  а  теперь  -  все  уже,  лишнего  не
принимаю. Ни сигарет, ни спирта.
   Скачков засунул колоду в футляр и разложил на веревочной сетке  газету  с
закуской. Пить на работе не полагалось,  поэтому  мужчины  ели  без  особого
аппетита.
   - Ешь траву, -  посоветовал  Скачков,  -  это  витамины,  -  и,  подцепив
скрюченными пальцами целую охапку  петрушки,  засунул  ее  в  рот  и  звучно
принялся чавкать.
   - Что вы в ней находите? - изумлялся Шишло, пожевывая зеленую веточку.  -
Трава, она и есть трава, мясо - дело другое.
   - Абхазы почему так долго живут?  Траву  едят,  кинзу,  петрушку,  зелень
потребляют.
   - По мне, зелень только одна существует, она и жизнь, если надо, удлинит,
- усмехнулся Шишло, показав пальцем на запертый сейф.
   - Переменился мир, - вздохнул Скачков,  -  некоторых  слов  раньше  и  не
знали. В прежние времена скажешь ?капуста? - и все  ясно:  качан  имеется  в
виду или бочка с квашением. Теперь первым делом  о  деньгах  подумаешь.  Пли
слово ?голубой?... Раньше на него никто не обижался, а  теперь  и  про  небо
страшно сказать, что оно голубое, непременно про пидора все подумают.
   - Мир  меняется,  меняются  и  слова,  меняемся  и  мы  сами.  Раньше  по
телевизору тишь да гладь была, теперь, как ни включишь, - трупы да кровь,  и
в кино, и в новостях. Сядешь  поужинать,  включишь  телевизор,  как  увидишь
голову очередного  банкира,  выстрелом  развороченную,  тут  же  кусок  мяса
поперек горла становится.
   - Ты о банкирах не очень-то... Не  к  ночи  будет  сказано,.  -  напомнил
Скачков и трижды сплюнул через левое плечо.
   - Нашим хозяевам пока везет, никто на них не наезжает.
   - Откуда ты знаешь?
   - По мордам вижу. Они живут и никого  не  боятся,  значит,  крыша  у  них
надежная.
   - И мы под этой крышей свой кусочек от их пирога отгрызаем.
   - Какой там кусочек, - махнул рукой Шишло, - одни крохи нам перепадают.
   - А ты,  в  отличие  от  них,  почти  ничем  не  рискуешь.  Они  могут  и
разориться, и под прицел киллера попасть. А мы что? Люди простые,  на  своем
участке несложную работу делаем.
   - Я когда в инкассаторы шел, - задумчиво произнес Шишло, - думал, опасная
работа, бандитов боялся. Поработал два года  и  понял,  что  не  закоренелых
уголовников опасаться надо.
   - Кого же? - хитро прищурившись, спросил Скачков, уже заранее зная ответ.
Каждый инкассатор приходил к нему самостоятельно.
   - Людей надо опасаться, которые с тобой в одной машине едут.
   - Правильно, - согласился Скачков. - Коллег опасаться  приходится.  Редко
такие ограбления случаются, но все же бывают.
   - Ездит человек, деньги возит, а потом у него шарики за ролики зайдут, он
своих приятелей перестреляет и...
   Скачков вздохнул:
   - Мы бригада сплоченная...
   - Признайся, Борис, - положил руку на плечо коллеге Валерий Шишло, - тебе
никогда в голову не приходила мысль банковскими деньгами  завладеть?  Я  вот
думаю, можно же взять ружье, на пилота наставить и скомандовать:  ?В  Турцию
летим!?.
   - И мне такое в голову приходит. Но  одно  дело  подумать,  другое  -  на
преступление пойти.
   - По-моему, все-таки, - Шишло посмотрел в иллюминатор,  преступниками  не
становятся, ими рождаются.
   - Кто его знает. Пока на своей шкуре не испытаешь, точно знать не будешь.
- И тут Борис ни с того ни с сего произнес:
   - Выпить бы сейчас по стаканчику. Почему  это,  когда  пить  нельзя,  так
сильно спиртного хочется, не знаешь?
   - Знаю, - с готовностью отозвался Шишло.
   - Научи старика.
   - Потому что и любви хочется, когда женщины рядом нет.
   Самолет дрогнул и осторожно пошел на снижение.
   - Скоро мы с тобой море увидим, но искупаться нам не придется.
   Самолет нырнул в облака, иллюминаторы затянула  белая  пелена,  и  вскоре
из-под облаков появилась земля.
   - Никак не могу понять, как мы заходим в аэропорт, -  Скачков  подобрался
поближе к иллюминатору и посмотрел на  открывавшийся  пейзаж.  ?Море,  линия
берега, волны, корабли, - комментировал он. -  Когда  сверху  смотришь,  все
такое спокойное, мирное, красивое. И лишь когда на земле окажешься,  видишь,
сколько вокруг проблем. Каждому хочется  иметь  больше,  чем  у  него  есть,
каждый другому завидует. Всегда кажется, что у другого и  конфета  слаще,  и
жена темпераментнее?.
   Если бы молодой человек бандитского вида с наушником в правом ухе не знал
номер банковского броневика, он бы и не подумал,  что  обыкновенный  зеленый
УАЗ, подъехавший к воротам  адлерского  аэропорта,  приспособлен  перевозить
деньги. Броневиком он назывался условно. Броневую защиту имел только сейф  в
салоне.
   Парень нервно отпил несколько глотков кока-колы и перевел взгляд на небо.
Где-то среди  облаков  кружил,  ожидая  разрешения  на  посадку,  ?АН-24?  с
деньгами на борту. Парень догадывался, что произойдет с  машиной  и  людьми,
которые вскоре окажутся в ней, но предпочитал об  этом  не  думать.  У  него
задание прослушивать телефонные разговоры, следить за теми, кто  въезжает  и
выезжает из ворот, а потом докладывать по ?мобиле? хозяину. Где сейчас Шпит,
парень не знал. Вполне могло оказаться, что его хозяин в квартале отсюда,  а
может, и в Америке.
   "АН-24? зашел на посадку со стороны моря,  серебристой  громадой  проплыв
над шашлычной. Скачков, Шишло и Высоцкий собирали свои нехитрые  пожитки,  в
ушах еще отдавался рев моторов, хотя двигатели уже были заглушены.
   - Ты на морду свою посмотри, - посоветовал Высоцкому Шишло.
   - Что такое? - забеспокоился Владимир, проводя пальцами по щеке.  Зеркала
в транспортном самолете, конечно же, не нашлось. На щеке у  Высоцкого  четко
отпечатался узел и крестом расходящиеся от него веревки.
   - Я когда учился и на  лекции  опаздывал,  всякую  хрень  придумывал,  но
однажды попался, - сказал Шишло. - Лектору наплел, будто  меня  в  военкомат
вызывали. Вся аудитория хохочет. Почему? Понять  не  могу.  Оказывается,  на
щеке у меня пуговица от наволочки отпечаталась. В общаге после пьянки дрых.
   Внутри  самолета   стало   светлее.   Рампа   медленно   поползла   вниз.
Темно-зеленый, выкрашенный в военную краску УАЗ подъехал к самому  самолету.
В машине был только водитель.
   - Здорово, Яков, - Скачков спрыгнул с не до конца  опустившейся  рампы  и
пожал водителю руку, - соскучился ты, наверное, без нас.
   - Мне скучать некогда, мотаюсь как черт, - пожаловался водитель.  -  Если
начальство слутать, то выходит, что каждое дело срочное и важнее его  ничего
в жизни нет.
   - С тобой я люблю ездить, но сменщик  твой  совсем  водить  не  умеет,  -
польстил Якову Скачков, - пока довезет, всю душу вымотает, ни одной  ямы  не
пропустит.
   - Наверное, ему ты то же самое обо мне говоришь.
   - Мужики, грузите, - Скачков бросил ключи Валерию.
   Тот ловко словил их и пошел открывать сейф.
   - Воздух у вас чудесный, -  Борис  дышал  глубоко,  наслаждаясь  ароматом
цветов, смешанным с йодистым запахом моря.
   - Когда ветер с запада, дышать в городе можно, а если штиль полный, с ума
сойдешь, - сказал водитель.
   - Ты в Москве не был, там машин  столько,  что  дышать  невозможно,  хоть
прищепку на нос вешай, как в рекламе...
   - Когда вы уже сейф нормальный в машину поставите?  -  возмутился  Шишло,
пытаясь провернуть ключ в замке. - Когда-нибудь закроете его, а  открыть  не
сумеете.
   - Вопросы не ко мне, а к начальству, я  свое  хозяйство  в  полном  ажуре
содержу, машина еще ни разу в дороге не ломалась.
   - Сплюнь трижды, - посоветовал Скачков.
   - Мне и плевать не надо, - Яков поставил ногу на приборную панель. -  Мне
моя  машина  нравится.  Не  люблю  навороченных,  когда   приборов   как   в
пассажирском лайнере и  лампочек  как  на  пульте  управления  электрической
станцией. Здесь все просто, ничего лишнего, полный  комфорт  ощущаешь,  плюй
куда хочешь, старья не жалко.
   Абсолютно  буднично  машина,  груженная  фальшивыми  долларами,  покинула
территорию аэропорта. Парень, сидевший в шашлычной,  проводил  ее  взглядом,
затем достал телефон и связался со Шпитом.
   - Все, они поехали. Я даже видел, как они загружались.
   - Спасибо, молодец. Теперь можешь отдыхать, у тебя есть два выходных дня.
   - Отдыхать не придется, теща просила на даче помочь огород копать.
   - Это уже твои проблемы, - оборвал парня Шпит.
   "И чего он такой злой" - подумал слухач, - обычно  пошутит,  подколет,  а
тут слова ему лишнего не скажи."

***

   Шпиту было от чего  нервничать:  еще  вчера  узнав  точное  время  вылета
?АН-24? из Москвы, он уже ни на шаг не отпускал от себя  Давида.  Во-первых,
боялся, что тот передумает,  а  во-вторых,  не  любил  разыскивать  людей  в
городе. Давид - единственный из всей  компании,  у  кого  не  было  с  собой
мобильной связи. К обеду, за день до прилета самолета, Шпит, Давид и еще два
сочинских бандита собрались на окраине города в доме Шпита.
   - Лебедь, - представился коротко стриженный, с идеально  круглой  головой
парень лет двадцати пяти и протянул Давиду руку.
   - А я - Садко, - назвался второй.
   - Это ничего, что кличками друг друга называть станем?
   - Нормально.
   Настоящих имен и фамилий бандитов Давид не хотел знать.
   - Присядем на дорожку, -  предложил  Шпит,  широким  жестом  указывая  на
деревянную скамейку, над которой густо вился виноград.
   - Значит, так, -  негромко  проговорил  он,  нарушая  правило  сидеть  на
дорожку в полном молчании, - с собой никакого  оружия  не  брать,  абсолютно
ничего. Границу мы должны проехать чистыми. Проверьте, документы все с собой
взяли?
   Шпит дождался, пока на стол перед ним легли три паспорта, собственноручно
пролистал страницы,  убедился,  что  все  штампы  в  порядке,  а  фотографии
соответствуют оригиналам.
   - Карманы проверять не стану, - улыбнулся он.
   - Шпит, обижаешь, - пробасил Лебедь.
   - Едем, - Шпит легко поднялся и повел компанию к гаражу.
   Давид уже привык к тому,  что  Шпит  ездит  на  открытой  машине,  но  за
воротами  обнаружился  обыкновенный  военный  УАЗ,  который   еще   называют
командирским. Не очень новый, но видно, что досмотренный.
   - Нам светиться не надо, - пояснил Шиит, поймав удивленный взгляд Давида.
   Из Адлера до Абхазии рукой подать. УАЗ с бандитами переехал длинный мост,
под которым по каменистому дну катилась река, и уперся в  очередь  машин  на
абхазской границе. Рядом с машинами растянулась другая  очередь  -  людская.
Тележки, велосипеды. Женщин было значительно больше, чем  мужчин.  Стояли  и
подростки с мрачными, сосредоточенными лицами.
   - Ускорить никак нельзя? - проворчал Шпит, оборачиваясь к Садко.
   - Не знаю, посмотрим,  какая  сегодня  смена.  Бандит  пробирался  сквозь
людей, как сквозь овечье стадо, не извиняясь. Люди, чувствуя  силу  бандита,
сами уступали ему дорогу. Знакомых в смене  не  оказалось,  но  Садко  легко
решил проблему.  Положив  в  свой  паспорт  20  долларов,  он  протянул  его
пограничнику.
   - У нас машина и еще трое людей, - сказал он.
   - Сейчас посмотрим, - пограничник развернул паспорт.
   Обычно двадцатки хватало, но острый взгляд стража границы  задержался  на
дорогих часах Садко,  золотой  цепи  на  шее,  мобильнике,  прикрепленном  к
толстому поясу джинсов.
   - Еще трое, говорите?
   Садко понял: не хватает еще одной двадцатки. - Не вопрос, командир,  -  и
деньги перешли к пограничнику.
   - Теперь порядок.
   Пограничникам   обычно   приходилось   расчищать   проезд   для   машины,
пропускаемой вне очереди. Садко легко справился с этим сам. Он  шел  впереди
УАЗа и только покрикивал:
   - Берегись!
   Лишь один  водитель  попробовал  возмутиться,  вылез  из  добитых  ржавых
?Жигулей? и встал на дороге у Садко.
   - Мужик, ты чего без очереди прешь, мы тут с самого утра торчим!
   - Заплатил бы, как я, и уехал бы уже,  -  Садко  легко  отодвинул  мужика
одной рукой. Тот проворчал:
   - Козел, - но так тихо, чтобы его никто не услышал: за такие слова бандит
мог бы и мордой по асфальту потереть.
   Взметнулся шлагбаум, УАЗ проследовал к абхазским пограничникам. Они  были
куда менее разборчивы, чем их русские коллеги.  Удовольствовались  десяткой,
и, если бы Садко не напомнил им,  что  следует  проштамповать  паспорта,  не
сделали бы даже этого.
   Шоссе шло вдоль самого берега моря. От пляжа его  отделяла  узкая  полоса
земли, и море то исчезало за густо росшими деревьями, то  вновь  появлялось,
когда шоссе забирало вверх. Недостроенные  коробки  санаториев,  заброшенные
дома отдыха, пустынные пляжи навевали тоску, напоминали о начавшейся, но так
и не закончившейся прочным миром войне.
   - Раньше побережье было самым красивым местом во всей Абхазии, - вздохнул
Давид, - теперь даже смотреть на него не хочется.
   - Скоро ты забудешь обо всем, не жалей  о  прошлом,  им  жить  нельзя,  -
отозвался Шпит. - Ты правильно решил, нужно вовремя  спрыгнуть  с  паровоза,
пока он не пошел под откос. Я всегда говорил, что ты  самый  умный  их  всех
братьев.
   Не доезжая Пицунды, свернули в сторону гор. Дорога петляла так, что  было
невозможно понять, в какую  сторону  едешь.  Солнце  то  светило  в  лобовое
стекло, то жарило слева, то пекло в  затылок.  Наконец  подъем  кончился,  и
Давид показал на небольшую стоянку у ржавого остова летнего кафе.
   - Здесь.
   Солнце уже клонилось к  западу,  нужно  было  спешить.  Ночь  на  Кавказе
наступает мгновенно: не успеешь оглянуться, как обвалится кромешная мгла.
   - Останься здесь, - распорядился Шпит, когда Лебедь  попытался  выбраться
из-за руля, - чуть что, трижды посигналишь.
   Давид шел по тропинке первым, за ним  следовали  не  привыкшие  к  горным
тропам Шпит и Садко. Давид ступал бесшумно, но камни то и дело  срывались  с
тропинки из-под ног бандитов. Давид  добрался  до  низкого  старого  дуба  с
дуплом и повернул  в  чащу.  Спускаться  по  откосу,  не  держась  за  ветки
деревьев, было невозможно, таким он был  крутым.  Где-то  внизу,  за  густой
растительностью, журчал ручей, чирикали птицы. Среди этого  почти  эдемского
спокойствия звучал злобный мат сочинских бандитов.
   - Тут недалеко, - подбодрил их Давид. Он выбрался на  каменную  площадку,
постоял несколько секунд, чтобы сориентироваться, а затем исчез в кустах.
   - Эй, не так быстро, - крикнул Шпит. Ему показалось, что Давид завел их в
ловушку, бросил и больше никогда не вернется.
   -  Здесь.  Все  в  порядке,  -  послышался  голос  Давида  из  кустов,  и
заскрежетали камни. - Один отвалить не смогу, помогите.
   Казавшиеся непроходимыми кусты наконец  были  преодолены  бандитами.  Они
оказались на небольшой полянке среди густых  зарослей.  С  трудом  вчетвером
отвалили каменную глыбу, разгребли  хворост,  под  ним  оказался  деревянный
настил. Ломая ногти, Давид вынул доски и отвернул края прорезиненной  ткани.
Он привел бандитов к одному из тайников с оружием.
   - Все на месте, как и обещал, - тихо проговорил Давид.
   - Столько нам и не надо, - хищно усмехнулся Шпит, разворачивая брезент, в
котором был упакован автомат с подствольным гранатометом, новенький,  еще  в
заводской смазке.
   - Что-то я не припомню, как тебе эту партию оружия продавал.
   - Если бы я был связан только с тобой, - усмехнулся Давид, - нас бы давно
абхазы перестреляли.
   - Хоть раз я подсунул тебе партию некондиционного оружия?
   - Нет, но с тобой тяжело договориться: то автоматы есть, но старые  АК  и
патронов к ним не отыскать, то наоборот.  В  последний  раз,  когда  ты  мне
продал ящик гранат без запалов,  меня  мои  же  ребята  чуть  на  дереве  не
вздернули. Уж лучше камнями бросаться, чем гранатами, которые не взрываются.
   - Оставим обиды, - Шпит сидел на камне и любовно белой  тряпкой  протирал
подствольный гранатомет от заводской смазки. - Как я понимаю, - прошептал он
Давиду, - ты собрался повоевать последний раз в жизни. Так что  оружие  тебе
больше не понадобится.
   Давид неохотно кивнул.
   - Шпит, какой у них банковский броневик?
   - Самый примитивный. Консервная банка, внутри установлен сейф.  С  ним  и
придется повозиться. Лишь бы времени у нас на это хватило. В Абхазии  дороги
не то что в России, тут десять машин за сутки от силы проедет.
   Давид вытащил из тайника пластид, завернутый в тряпку, и извлек из самого
дальнего угла ящика коробку с детонаторами.
   - Эта  штука  любой  замок  откроет.  Называется  ?универсальная  отмычка
взрывного действия?.
   - Смотри не перестарайся, не то деньги в клочья разорвет. Не  пойдешь  же
потом в банк менять обрывки на целые банкноты.
   - Я, между  прочим,  сапер  по  образованию,  -  нахмурился  Давид.  -  В
институте на военной кафедре  чего  только  не  изучал,  думал,  никогда  не
пригодится, а потом оказалось, что еще мало меня учили.
   Садко и Лебедь в разговор Шпита с Давидом  не  вмешивались.  Оба  бандита
знали свое место. Их взяли с собой на дело, чтобы стрелять и убивать,  а  не
лясы точить.
   - Я вам самое лучшее отдал, - тихо произнес Давид, глядя  на  вооруженных
бандитов, - таких автоматов даже в действующей российской армии - раз два  и
обчелся.
   - Зачем новые автоматы в армии? - ухмыльнулся Шпит, - русским воевать  не
с кем, разве что с чеченами.
   При упоминании о чеченах на лице Давида появилась гримаса неудовольствия.
Те были заодно с абхазами. В свое время даже воевали на их стороне.
   - Время, - сказал Шпит, - думаю, что  они  еще  до  заката  солнца  хотят
проехать горный участок дороги. Что, Давид, невесело смотришь?
   - Я никогда раньше разбоем не занимался.
   - Не хочешь, оставь автомат, иди в свой отряд, - спокойно ответил Шпит, -
я тебя не кину, свой процент  получишь,  как  и  положено,  за  наводку.  Но
подумай, стоит ли отказываться. Это твои деньги, деньги твоих братьев. Ты их
не возьмешь - возьмут абхазы. Неужели твой дом, в котором они сейчас  живут,
меньше стоил?
   Давид не отвечал,  он  упрямо  взбирался  в  гору.  Воздух  уже  сделался
по-вечернему прохладным, прозрачным. В такую бы  погоду  сидеть  на  террасе
собственного дома, увитой  виноградом,  курить  хорошую  сигарету,  попивать
молодое вино и смотреть на  море,  долго  и  бездумно.  Есть  вещи,  которые
завораживают всех: бегущая вода, танцующее пламя  и  накатывающие  на  берег
волны.
   -  Ты  скольких  людей  убил  в  своей  жизни?  -  с   грустной   улыбкой
поинтересовался Шпит, когда машина тронулась.
   Давид задумчиво смотрел в стекло и не отвечал.
   - Считаешь?
   - Даже не знаю, что сказать. Человек пять, наверное.  Но  ни  один..,  ни
одно из них не было убийством. Я воевал.
   - Брось, убийство - всегда убийство. Отнимаешь у человека жизнь, и всякий
раз лишь за то, что он мешает тебе жить.  То  ли  своим  богатством,  то  ли
бедностью, то ли агрессивностью. Не суть важно. Ты  в  глаза  своим  жертвам
смотрел?
   - Это на войне было.., странно и страшно,  -  пробормотал  Давид,  -  еще
вчера человек моим соседом был, а через пару дней я в него целился, а  он  в
меня. Весь вопрос в том, кто раньше на спусковой крючок нажмет.
   - Я понимаю, ты нажал первым.
   - Да, я лишь потом, когда к трупу подошел, понял, что он мой сосед, через
два дома от меня на набережной жил. Никогда дружны мы не были, в гости  друг
к другу не ходили, иногда мои племянники с его  детьми  вместе  играли.  Его
глаза я на всю жизнь запомнил, стеклянные, остановившиеся, ни мысли  в  них,
ни страдания, ни злобы, просто удивился человек, когда понял, что умирает.
   - Надеюсь, в банковской машине твоих соседей не окажется.
   - Кто знает? - отвечал Давид.
   - Не нравишься ты мне. Я тебе  серьезно  предлагаю:  посидишь  в  машине,
стрелять не будешь. Деньги поделим, как и договаривались.
   - С чего это ты такой добрый?!
   - Я не добрый. Я расчетливый. Ты с оружием в руках и тараканами в  голове
лишь навредить можешь.
   - Брось, Шпит, я готов ко всему, - Давид встрепенулся и принялся набивать
патронами рожок автомата. - В бою, как в драке: если уж замахнулся, то  бей,
иначе проиграешь.
   Садко с легким презрением покосился на вспотевшего Давида. Как грузин  не
старался скрыть волнение, оно все равно проявлялось в  резких  движениях,  в
срывающемся голосе.
   - Ни одна душа не узнает, что это сделал ты, - подбодрил компаньона Шпит.
- И запомни, если получишь деньги, сразу не исчезай из виду, иначе  на  тебя
подумают. Главное, переждать, чтобы забылась причина, по которой человек мог
исчезнуть. Придумаешь что-нибудь. Скажешь, что жениться собрался.
   - Я женатый.
   - Извини, друг, забыл. Как, наверное, забыл  и  ты  сам.  Жены  своей  ты
небось года четыре не видел.
   - Не учи, - раздраженно сказал Давид. - Сам знаю, что делать.
   - Раз знаешь, то я молчу.
   Справа от дороги возвышалась почти отвесная скалистая стена, слева пролег
глубокий обрыв, известковые скалы густо поросли диким шиповником, орешником.
Деревья находили любую щель, любое углубление, чтобы пустить корни.
   - Здесь, - резко произнес Давид и тронул Лебедя, сидевшего за  рулем,  за
плечо.
   Тот сбросил скорость и  только  теперь  приметил  маленькую  площадку  на
одну-две машины. Под каменным козырьком,  словно  специально,  было  сделано
место для того, чтобы укрываться от дождя.
   - Когда они здесь появятся? - спросил Давид.
   Шпит неопределенно пожал плечами:
   - Мой телефон тут уже не работает, но границу  они  проехали  через  пять
часов после нас. Часа три мы потеряли. Значит, скоро появятся.
   Давиду показалось, что в мире больше не осталось людей,  только  он  сам,
Шпит, Садко да Лебедь.
   Пустынное шоссе,  безлюдный  пейзаж.  Шпит  повесил  автомат  на  шею  и,
придерживая его руками,  побрел  вдоль  высокого  железобетонного  парапета,
отгораживающего обочину от пропасти, присел на корточки, повернулся к спуску
лицом.
   - Отличное место. Если хочешь, Давид, я тебе его уступлю.
   С другой стороны бордюра располагалась маленькая  площадка.  На  ней  мог
разместиться один человек.
   - Словно специально для нас делали, - согласился Давид, - но у меня  есть
лучшее место, так что располагайся здесь сам.
   - Я останавливаю машину, - с хищной улыбкой на губах произнес Шпит. -  Вы
добиваете охрану, если они, конечно, окажут сопротивление.
   - Я бы отпустил их, - предложил Давид.
   - Нельзя, - оборвал его Шпит. - Я человек в Сочи известный, и  мне  не  к
чему  портить  себе  жизнь.  Гранаты  использовать  в  крайнем   случае,   -
предупредил Шпит. - Главное для нас - не  повредить  сейф,  не  дать  машине
взорваться. Убить всех до единого. Ты понял меня, Давид?
   - Не знаю, - ответил грузин.
   - Нужно знать точно, на что идешь. Если не  собираешься  убивать,  положи
автомат в машину.
   Давид и Шпит с минуту смотрели друг другу в глаза.
   - Ты понял?!
   - Понял, - согласился Давид.
   - Думаешь, я убиваю ради собственного удовольствия? Я  же  не  садист,  -
развел руками Шпит. - Это как охота: они  дичь,  мы  охотники,  Мы  убиваем,
чтобы есть. Они знали, на какую работу соглашались. Они ездят с  оружием,  и
мы просто вынуждены взять в руки автоматы.
   Мужчины разошлись, заняли позиции: Шпит, Садко  и  Лебедь  -  со  стороны
пропасти, спрятавшись за высоким железобетонным бордюром. Их практически  не
было видно с дороги. Давид устроился по другую сторону шоссе -  за  выступом
скалы. Его укрытие было не столь надежным.
   "Если машина не остановится  после  выстрела  Шпита  и  доедет  до  моего
укрытия, мне придется туго, отступать некуда. Ну и черт с ним, - зло подумал
Давид, плавно переводя затвор автомата, досылая патрон в  патронник.  -  Или
пан, или пропал! - решил он."
   Он вслушался в  звуки.  Шум  деревьев,  щебетание  птиц,  гудение  ветра,
обтекающего высокую скалу. Давид ждал  и  в  то  же  время  боялся  услышать
урчание двигателя. ?Шпит прав, - подумал он, - всех  нужно  убить.  С  каким
удовольствием я убил бы самого Шпита и его  подручных!  Они  не  воины,  они
бандиты, - и тут же горько усмехнулся:
   - И я теперь тоже!?

Глава 5

   Россию Сергей Дорогин и Паша Матюхов проехали, как  выразился  сам  Пашка
Разлука, на одном дыхании. Менялись за  рулем,  делали  остановки  лишь  для
того, чтобы перекусить или размять ноги.
   - С тобой отлично грузы возить, - смеялся  Пашка.  -  Тебе,  Сергей,  все
равно, когда спать: днем ли, ночью ли, по часу или по восемь.  Давай  вместе
бизнесом заниматься.
   - Мне это ни к чему, - хитро ухмыльнулся Дорогин.
   - Конечно, ты богатый. Но сколько денег не  копи,  рано  или  поздно  они
кончатся.
   - У меня - нет.
   - Это только кажется. Никогда бы про тебя, Серега,  не  подумал,  что  ты
круто поднимешься. У тебя руки такие, что к ним деньги не липнут. Ты  их  не
любишь.
   - А ты любишь деньги?
   - Конечно, они ко мне идут.
   - Не сильно ты их любишь, - заметил Дорогин.
   - Вот он чисто русский пейзаж, - Муму бросил руль и  воздел  над  головой
руки. С двух сторон  дорогу  окаймляли  пальмы,  чахлые,  пожелтевшие  после
холодной зимы.
   - Тебе не нравится?
   - Я как-то больше к березкам привык.
   - По мне и субтропики - российский пейзаж, и торосы с айсбергами.
   - Странная мы все-таки нация, - вздохнул Дорогин. - Ты, Пашка, в  детском
доме воспитывался, даже толком не знаешь,  кто  твои  родители,  не  знаешь,
какой ты национальности, а туда же, русским себя считаешь.
   - Национальность, она в голове и  в  сердце,  -  Пашка  Разлука  картинно
приложил ладонь к груди, вытащил из кармана губную гармошку. - Хорошее мы  с
тобой дело затеяли. Я, если б тебя не встретил,  наверное,  до  сих  пор  из
Подмосковья не выбрался бы. Каждый бы день на завтра поездку откладывал.
   - Если что-то решил, надо делать.
   - У меня так не получается.  А  ты  человек  счастливый.  Наверное,  и  с
Тамарой у тебя так случилось. Увидел ее и решил - твоя женщина.
   - Ей просто деваться некуда было.
   - Ты сильный, берешь за руку и ведешь ее за собой.
   - Нет, это она меня из-за порога смерти вытащила. Я уже жить не хотел.
   - Врешь, ты жизнь любишь!
   - Теперь люблю.
   - Она тебя научила?
   - Она меня к жизни вернула. Микроавтобус уже ехал по Сочи.
   -  Не  настоящее  здесь  все,  а  какое-то...  -  скривился  Дорогин.   -
Чувствуется, что люди не работают, а прислуживают. Сколько ни  пытался  себя
убедить, что официант профессия полезная, нужная, не могу.
   - Все мы на кого-то работаем, -  заметил  Пашка.  -  Абсолютно  свободных
людей не бывает. Думаешь,  президент  свободен?  Кукиш!  Самый  подневольный
человек! Ему даже в  носу  безнаказанно  поковыряться  нельзя,  вдруг  ушлый
фотокорреспондент снимок сделает, газеты его напечатают. Пьяным на людях  не
появись, с приглянувшейся девушкой не познакомься. Вроде и власть над  всеми
имеешь, а собой распоряжаться не можешь.
   - Мне это пока удается, - хмуро заметил Сергей. - За  президентов  ты  не
переживай. Они всю жизнь спали и видели, чтобы свои  кресла  занять.  Каждый
находит счастье по-своему. Не прощу себе, если не искупаюсь.
   Пашка высунул голову в окно и  посмотрел  на  море,  по  которому  бежали
спокойные темно-зеленые волны. Внезапно он рассмеялся.
   - Ты чего?
   - Вспомнил, когда последний раз на море был, то  монетку  бросил.  Вот  и
сбылось, вернулся.
   Дорогин поставил машину на первой же стоянке.
   - Пошли, мечты сбываются.
   - Машину не обкрадут?
   - Пусть только попробуют!
   - У меня плавок с собой нет.
   - Кто тебя здесь увидит?
   - Если и увидит, то кто меня здесь знает? - рассмеялся Разлука. - Я же не
президент.
   Хрустела под ногами галька. Мужчины раздевались на ходу.
   - Издалека  за  плавки  сойдут,  -  Пашка  щелкнул  резинкой  темно-синих
трикотажных трусов.
   - В Сочи публика ко всему привыкла, ты можешь среди бела дня на городском
пляже даже голым купаться, никто и голову в  твою  сторону  не  повернет,  -
сказав это, Дорогин тем не менее свои трусы снимать не стал.
   Он разбежался и, сложив руки над головой, нырнул в  набежавшую  волну.  А
Пашка Разлука медлил, стоя по колено в бурлящей холодной воде,  ждал,  когда
вынырнет друг. Сергей показался совсем не там,  где  ожидал  Пашка.  Разлука
думал, что  увидит  Дорогина  далеко  от  берега,  а  тот  выплыл  метрах  в
пятидесяти слева.
   - Как водичка?
   - Бодрит. По-моему, это не я, а ты мечтал искупаться.
   - Что-то расхотелось, - Пашка поежился от холода.
   - Главное - окунуться, - крикнул Дорогин и вновь исчез под водой.
   Пашка зашел поглубже. На него двигалась волна. Он с ужасом  почувствовал,
как кто-то схватил его  за  ноги  и  поволок  в  море.  Пашка  вскрикнул  от
неожиданности, и его голова исчезла под волной.
   - Ты что, очумел?! - закричал Разлука, когда вместе с Дорогиным  оказался
на поверхности. - Я чуть воды не наглотался.
   - Моя наука тебе пойдет на  пользу,  никогда  не  расслабляйся,  особенно
когда получаешь удовольствие. Поплыли быстрей!
   И, не дожидаясь согласия, Дорогин резко рванул в  сторону  горизонта.  Он
плыл баттерфляем, поднимая фонтан брызг, фыркая и отплевываясь.
   "Он сильный, как зверь!? - Пашка, как ни  старался,  не  мог  поспеть  за
другом. Ему казалось, что сам он остается на месте.
   - Слабак! - кричал Дорогин, подзадоривая приятеля. - Ты же раньше  лучше,
чем я, плавал!
   - Расхотелось дурачиться, - Пашка Разлука перевернулся на спину и  увидел
над собой синее небо, усыпанное  мелкими  редкими  облачками.  Вода  уже  не
казалась холодной.
   "Какая разница, - подумал Пашка, - дети мы или взрослые? Когда рядом  нет
зеркала, не видишь морщин на лице, понимаешь, что ничего не изменилось с тех
пор, все так же дурачимся, пытаемся что-то  доказать  друг  другу.  Странная
легкость у меня в душе, когда рядом Сергей."
   Еще  минут  десять  мужчины  дурачились,  прыгая   в   прибое.   Наконец,
обессиленные, выбрались на сухую, теплую гальку и разлеглись на ней.
   - Ради таких моментов стоит жить, именно они остаются в памяти.
   - Тебя тоже посещают такие мысли? - изумился Пашка.
   - Я ко всему, что со мной происходит, подхожу с одной меркой:  можно  это
будет вспомнить в самый последний момент жизни или нет.
   - Никто не знает, - рассмеялся Разлука, - что и когда в голову придет,  -
и  он  принялся  загибать  пальцы.  -  Вспомню  о  том,  как  в  первый  раз
поцеловался, как первые деньги заработал. Как в первый раз спал в постели  с
женщиной, вспоминать не хочется, - и  Разлука  не  стал  загибать  палец.  -
Пьяный был, никакого удовольствия не получил. Зато когда второй  раз,  -  он
блаженно зажмурился, - тогда я уже любил. Когда впервые за  границу  выехал,
когда квартиру получил, когда тебя встретил.
   - Не много ли?
   - Мгновение лишь одно будет - это я знаю. В жизни все не  так  случается,
как загадываешь. Вспоминается, наверное, и какая-нибудь глупость.
   - Типа? - поинтересовался Дорогин.
   - Я, когда уезжал, все деньги, которые  были,  в  трубочку  свернул  и  в
книжный корешок вставил. У меня толстая томина дома стоит, ?История  древней
русской книги? называется. И возможно, я подумаю, что зря об этом никому  не
сказал, деньги пропадут.
   - Теперь уже мне сказал, - Дорогин легко отжался от гальки и  вскочил  на
ноги. - Все, Пашка, теперь нам дорога предстоит до самой Гудауты.  Последний
рывок. Дети нас ждут.
   - Это святое, - согласился Пашка Разлука. -  Сам  помню,  как  в  детстве
ждал, чтобы кто-нибудь за мной зашел. К другим приходили, а к нам нет.
   - Штаны надень, - посоветовал Дорогин, - гаишники могут прицепиться,  что
в трусах едешь.
   - Они же мокрые...
   - Что  штаны  должны  быть  сухими,  в  правилах  дорожного  движения  не
написано. Я за руль сяду, - опередил Пашку Сергей.
   - Почему? - обиделся Матюхов.
   - На пустынной дороге за городом тебя за руль еще можно пускать,  а  если
пляжи рядом - ни  в  коем  случае.  Ты  быстро  голову  себе  отвинтишь,  на
красивеньких девушек заглядываясь. Пойми, тебе уже сорок лет, и все они тебе
в дочери годятся.
   - Я только смотрю.
   - Это и есть старость, нечего смотреть, если ты им ничего дать не можешь.
   - Ты посмотри, какие бедра! - восхищался Паша.
   Если бы он сидел за рулем, то не удержался бы и просигналил.
   - Хочешь, высажу, познакомишься, - предложил Сергей.
   - Нет, мне только посмотреть, - Пашка облизнулся и помахал девушке рукой.
   Та легкомысленно махнула в ответ и приподняла черные очки.
   - Нет, - поморщился Разлука, - глаза у нее злые, с ней бы у меня любви не
получилось. С виду вкусная, привлекательная, а взгляд холодный. Такие только
дразнятся, на самом деле лишь о себе и о деньгах думают.
   - Ну и не трать на нее зря слюнку, - Дорогин прибавил скорость.
   - Вот и кончилась Россия, - проговорил Паша  Разлука,  глядя  на  длинную
очередь у  контрольно-пропускного  пункта.  Торчать  нам  здесь  до  второго
пришествия.
   - Не боись, прорвемся, - пообещал Дорогин и  ловко  пристроился  в  хвост
зеленому УАЗу, который под прикрытием милицейского начальства  пробирался  к
шлагбауму в обход очереди. Черный ?мерседес? попробовал было пристроиться за
ним, но Дорогин так плотно прижал свой ?фольксваген? к УАЗу, что  вклиниться
между ними было уже  невозможно.  Милицейского  начальника  возмутил  наглый
маневр Дорогина, он решил сначала миновать очередь, а  затем  разобраться  с
нарушителем, иначе начнутся столпотворение, крики, выяснение отношений.
   - Окно подыми, пока кто-нибудь тебе гнилым фруктом в голову не запустил.
   У  самого   шлагбаума   машины   остановились.   Майор   милиции   обежал
темно-зеленый УАЗ и бросился к Дорогину.
   - Ты куда прешь?! - закричал он.
   Темно-зеленым УАЗом уже занялись пограничники.
   - Границу переехать надо, - спокойно ответил Сергей.
   - Всем надо, - кричал милиционер, показывая на автомобильную очередь.
   - Он чем лучше? - спросил Муму, указывая на УАЗ.
   - Раз пропускаем вне очереди, значит, у него на это есть право.
   Сергей привычно потянулся к карману. Криков и скандалов он не любил. Но в
последний момент передумал  давать  взятку.  Принципы  есть  принципы.  Если
везешь гуманитарку детям, то почему  ты  еще  должен  приплачивать  людям  в
форме? Как всякий человек, отсидевший в тюрьме, Дорогин  милицию  не  любил,
хотя и понимал, что среди них тоже попадаются пристойные люди.
   - Послушай, майор, - Сергей попытался изобразить подобие улыбки. - У меня
стоять в очереди времени нет.
   - Это еще почему?!
   - Груз у меня такой.
   - Скоропортящийся, - усмехнулся майор, предчувствуя, что  сейчас  получит
взятку.
   - Подарки везу, ждут их сильно, к сроку успеть надо.
   - Полная машина подарков? Бабе, что ли, гостинцы к дню рождения везешь?
   - Детям. Дом есть сиротский в Гудауте. Мы  с  приятелем  в  нем  выросли,
теперь детям подарки везем. Не могу я тебе  за  это  платить,  лучше  я  эту
двадцатку, - и Дорогин вытащил купюру, захрустев ею,  -  директору  детского
дома отдам, пусть он детям еды немного купит.
   Майор, давно привыкший к тому, что никто не видит в нем человека, опешил,
затем расплылся в улыбке.
   - Не врешь?!
   - Гадом буду, - и Дорогин потянулся за папкой с документами.
   - Верю, такими вещами не шутят, - майор поднес ладонь к козырьку фуражки.
- Святое дело, придется  пропустить,  -  милиционер  замешкался,  порылся  в
карманах, вытащил мятую зеленую двадцатку. - И от меня детям деньги передай,
пусть конфеты или что там еще им директор купит. Скажешь, от майора Зязюли.
   - Они вас знают?
   - Откуда им знать? Скажи, есть такой майор на границе.
   - Зато теперь знать будут, что есть на свете щедрый милицейский майор.
   - Эй, долго вы там? - закричал милиционер пограничникам. - И  эту  машину
без очереди пропустить, долго не держать.
   Паша Матюхов смотрел на Дорогина, как смотрят на фокусника.
   - Чего таращишься?
   - Первый раз вижу, чтобы мент деньги не брал, а давал.
   - Не умеешь ты с людьми разговаривать.
   - Наверное, и этот эпизод я перед  смертью  вспомню,  -  рассмеялся  Паша
Разлука. - Расскажу кому-нибудь - не поверят.
   Банковский броневик Дорогин нагнал уже за  поворотом.  Тот  шел  довольно
лихо.
   - Шофер у них хороший, - похвалил Сергей, - я бы на  его  месте  тут  так
быстро не мчался: яма на ямине, поворот за поворотом. Но  я  бы  его  и  тут
обогнал, - похвастался Дорогин.
   - В чем же дело? - оживился Пашка,  обрадованный  тому,  что  они  смогут
утереть местным нос.
   - Я же сказал, шофер у них хороший. Он в раж войдет, я заведусь, гонки на
шоссе устроим, а это незачем.
   - Тогда пропусти человека вперед, чего на хвосте у него висеть?  -  Пашка
взглянул на часы. - Часа три-четыре  -  и  будем  в  Гудауте.  То-то  ребята
обрадуются. Наше с тобой подаяние - капля в море, - Пашка поднес руку к лицу
и стер белое пятнышко, оставшееся от высохшей капли морской воды. -  Море..,
запах, к которому привык с детства.

***

   Московские инкассаторы, сидевшие в банковском УАЗе, на  время  прекратили
игру в карты.
   - Не нравится мне тот  ?фольксваген?,  на  хвост  сел  и  не  отстает,  -
вздохнул ТТТитпло.
   Борис Скачков прильнул к стеклу, с минуту разглядывал Дорогина.
   - Нет, не бандиты.
   - У них это на лбу написано?
   - Я по глазам вижу, даже если они в черных очках, - усмехнулся Борис.
   - Чего же тогда за нами тащатся, словно на буксире?
   - Скучно на пустой дороге, вот и тянет людей друг к другу.
   - Скажи водиле, чтобы газ прибавил.
   - Тише едешь - целее будешь, - напомнил Скачков.
   После поворота Дорогин сбросил  скорость  и  дал  УАЗу  уйти  вперед.  Он
чувствовал,  что  водитель  машины  нервничает,  правда,  не  знал   почему.
Банковский броневик выглядел самым обыкновенным автомобилем. И  вскоре  Паша
уже мог созерцать УАЗ, проплывающий у них чуть ли не над  самой  головой  по
второму витку серпантина.
   - У меня скоро голова закружится, - Пашка боязливо посматривал в окно, за
которым простиралась пропасть. - Улетишь туда, и хрен тебя кто поднимет.
   - И даже не увидит, - напомнил Дорогин. На  дне  пропасти  несколько  раз
блеснула небольшая речка.
   - Засветло вряд ли приедем. Поворот за поворотом,  машина,  натужно  ревя
двигателем, взбиралась в гору.
   - Ты веришь в жизнь после смерти? - неожиданно спросил Пашка.
   - Почему я должен в нее верить?
   - Не должен, но все-таки...
   - Иногда хочется думать, будто там  что-то  такое  есть,  -  сквозь  зубы
проговорил Дорогин. - Я в коме лежал,  отключенный,  можно  сказать,  трупом
был, и кое-что мне мерещилось...
   - Свет в конце тоннеля? - поинтересовался Пашка.
   - И это тоже, но  самое  странное,  когда  находишься  на  грани  смерти,
легкость приходит, ничего у тебя не болит, ничего тебе не надо,  ни  голода,
ни холода, ни жажды не чувствуешь.
   - Даже курить не хочется?
   - Вот этого не  помню,  -  признался  Дорогин,  -  выпить  мне  точно  не
хотелось.
   - Значит, ты еще больший кайф испытывал. Мне тоже, когда очень хорошо, ни
пить не хочется, ни курить. Даже женщина тогда - лишнее. Почти не тянет.
   - Совсем-совсем?
   - Тянет, конечно, но, как бы это выразиться, не обязательно мне.
   - Понимаю, - согласился Дорогин. - Мне тогда тоже не до женщины  было,  я
не знал, день на дворе или ночь... Зато возвращение  оказалось  трудным.  Из
полного кайфа попадаешь в адскую боль. Если до этого мне казалось,  что  все
мне подвластно, все под силу, то потом ноги приходилось руками переставлять.
Бог меня миловал, - он на всякий случай  сплюнул  через  левое  плечо,  -  я
иногда даже завидую, что  у  людей  легкая  смерть  случается:  инсульт  или
инфаркт. Здоровый был, ходил, смеялся. Мгновение боли - и ты на  том  свете.
Это как затянувшееся прощание с друзьями. Решил уходить - значит, уходи.

***

   Тем временем темно-зеленый УАЗ-автобус забрался на два  витка  выше,  чем
?фольксваген?, и медленно полз в гору. Двигатель перегрелся, и водитель то и
дело бросал взгляд на приборы: не остановиться ли, переждать, пока двигатель
остынет. Но инструкция запрещала остановки в пути, они  разрешались  лишь  в
крайнем случае: если поломается машина.
   "Если хочу засветло добраться, придется ехать?, - решил водитель.
   Горная дорога его не пугала, привык ездить по ним каждый  день.  Он  знал
здесь  каждый  поворот,  каждый  кустик,  каждое  опасное  место,  где  были
камнепады.
   "Если бы дождь шел, - подумал водитель, - я  бы  тут  не  проехал?,  -  и
взглянул на еле приметную сейчас ложбину между двумя скалами. Во время ливня
тут тек бурный поток и обрушивался на дорогу с высоты десяти  метров.  Вода,
смешанная с грязью, несла в  себе  обломки  деревьев,  камни,  иногда  после
сильного ливня здесь нельзя было проехать несколько дней. В прежние  времена
заносы расчищали техникой, теперь водителям  самим  приходилось  прокапывать
себе дорогу лопатами.
   "Все-таки остановлюсь, - решил водитель, - накроется двигатель - придется
ночевать на дороге. Дотяну до площадки."
   Инкассаторы,    убаюканные    монотонным    ревом    двигателя,    лениво
перебрасывались в карты. Даже денежные ставки не спасали от зевоты.  Скачков
немного оживился.  Карта  пришла  лучше  некуда,  он  старался  скрыть  это,
сморщился и притворно пожаловался коллегам:
   - Не везет в картах, значит, повезет в любви.
   - Совсем не обязательно, - заметил Шишло.  -  Один  раз  я  проиграл  всю
зарплату за один вечер. Друзья, спасибо им, напоили меня на свои, иначе бы с
ума сошел. Пришел домой, жена - в истерику. Ушла, вернулась лишь  через  два
месяца.
   - Сама вернулась?
   - Нет, я на коленях к ней приполз, умолял.
   - Я тебе про любовь, а ты мне про жену.
   - Разве жену нельзя любить? Скачков задумался.
   - Это другая любовь.
   - Так мы и не искупались, - вздохнул Высоцкий, понимая, что этот кон  ему
не выиграть.

***

   Шпит со своего места первым заметил внизу  на  дороге  банковский  УАЗик,
поднял руку, давая знак Садко и Лебедю, чтобы те приготовились. На Давида он
особенно не рассчитывал. Тому могло взбрести в голову что  угодно.  С  собой
Шпит его взял лишь затем, чтобы повязать кровью, чтобы потом не  было  охоты
болтать, откуда взялись деньги.
   Лебедь кивнул  и  положил  автомат  на  железобетонный  бордюр,  закурил.
Затягивался жадно,  глубоко,  словно  курил  последний  раз  в  жизни.  Шпит
погрозил ему кулаком. Лебедь показал на циферблат часов, мол, успею.  Садко,
отличавшийся флегматизмом, сидел, почесывая грудь  через  рубашку.  Он  даже
что-то тихонько напевал себе под нос,  успокаивая  нервы.  Наконец  и  Давид
расслышал шум двигателя, выглянул из укрытия. Встретился взглядом со Шпитом,
тот кивнул, мол, готовься, и ткнул пальцем себя в грудь.
   - Я стреляю первым. Когда машина остановится, придет ваша очередь.
   Давид нервно сглотнул слюну, внезапно наполнившую рот.
   УАЗ выполз из-за поворота совсем медленно, на последнем  издыхании.  Шпит
увидел напряженное лицо водителя, нервно  сжатые  губы,  приподнял  автомат,
задержал дыхание, про себя сосчитал ?раз, два, три?, плавно нажал на  спуск,
и из  подствольника  с  шумом  вылетела  граната.  Шпит  качнулся  и  обмер,
почувствовав отдачу в грудь. Еще немного, и его сбросило бы со скалы.
   Шпиту казалось, что граната летит медленно-медленно, как бывает  в  кино.
Мир словно застыл в эти мгновения. Не  шелохнутся  деревья,  не  промелькнет
птица. Яркий сноп огня вспыхнул между фар УАЗа, посыпалось  лобовое  стекло,
двигатель чихнул и замолк. Водитель упал  окровавленным  лицом  на  баранку.
Клаксон коротко просигналил. Еще несколько метров машина по  инерции  шла  в
гору, затем замерла, качнулась и со скрежетом покатилась вниз. Водитель  был
мертв.
   Такого поворота событий Шпит не  предвидел.  Автомобиль  с  деньгами  мог
снести ограждение и оказаться в пропасти.
   - По колесам стреляй, по колесам,  -  кричал  он  Лебедю,  выскакивая  из
укрытия.
   Лебедь поднялся в полный рост и дал  по  задним  колесам  машины  длинную
очередь, выпустив половину рожка.
   Борис Скачков, которого взрывом отбросило на пол машины, сумел подняться,
схватил автомат и, выставив ствол в специально прорезанную  бойницу,  наугад
выпустил очередь.
   Воздух с шипением вырывался из покрышек, но машина  продолжала  катиться,
задний бампер ударил в бетонный бордюр, УАЗ развернуло, и он замер.
   Давид уже бежал по шоссе, абсолютно забыв о  том,  что  вооружен.  Садко,
Лебедь, Шпит расстреливали УАЗ, пули пробивали жестяную обшивку.
   - Выше бери, выше, - кричал Шпит, - не то бензобак зацепишь, взорвется.
   Борис Скачков видел, как, обливаясь кровью, упал на сиденье Шишло, так  и
не успевший сделать ни единого выстрела, как Высоцкий,  продолжая  стрелять,
осел, не выпуская из рук автомата.  Борис,  сообразив,  что  бандиты  боятся
стрелять низко, упал на пол и ждал, когда окончится пальба.
   - Хватит, - скомандовал Шпит. Наступила  тишина.  Давид  стоял,  направив
автомат на дверцу автобуса. Пар валил из развороченного радиатора.
   -  Надо  было  ближе  его  подпустить,  -  проговорил  Садко,  глядя   на
искореженный автобус. Еще немного - и он бы в пропасть свалился.
   - Умный ты теперь дело говорить, -  Шпит  осторожно  шагнул  к  машине  и
остановился. - Иди, дверцу открой, - бросил он Лебедю.
   - Думаю, она изнутри заперта.
   - Окна разбиты, до ручки дотянешься.  Бандиты  переглянулись,  никому  не
хотелось подставлять голову под  пули.  И  тут,  на  удивление  всем,  Давид
подошел к машине, высоко поднял автомат и сунул его в окно, затем заглянул в
салон. Он успел увидеть искаженное злостью лицо Бориса Скачкова и  несколько
вспышек - пули, пробив жесть, унеслись в небо.
   Давид, тяжело  дыша,  сидел  на  корточках  у  заднего  колеса  и  боялся
пошевелиться.
   - Черт, - пробормотал Шпит и знаком  показал  Лебедю,  чтобы  тот  обошел
машину с другой стороны.
   Когда бандит оказался между бордюром и УАЗом, Давид  постучал  в  обшивку
стволом автомата, держа его за приклад в вытянутой руке. Второй раз попадать
под пули ему не хотелось. Борис резко  направил  на  звук  автомат.  В  этот
момент Лебедь выпрямился и выпустил очередь ему в спину.
   - Кажется, готов, - крикнул он Шпиту.
   - Точно, готов, - подтвердил Давид. И, не дожидаясь, пока Лебедь  отойдет
от машины, выпустил очередь в замок, дернул ручку, дверца открылась.
   - Три трупа.
   - Четыре, - напомнил Шпит.
   Кровь из разбитой головы мертвого водителя капала на асфальт.
   Садко уже сидел возле сейфа, пытаясь расковырять отмычкой замок.
   - Ни хрена не удастся открыть, - скрипя зубами, прохрипел он.
   - Попробуй еще, - посоветовал Шпит, которому не хотелось  пускать  в  ход
взрывчатку.
   Давид забрался в броневик, оттолкнул Садко,  быстро  скатал  из  пластида
колбаску длиной сантиметров 25, приклеил ее  к  сейфу  по  периметру  замка,
воткнул в мягкую взрывчатку детонатор с коротким отростком бикфордова шнура.
   - Ты бы хоть с нами посоветовался, - пробурчал Шпит и торопливо отошел от
машины.
   Дважды Давид выронил зажигалку из трясущихся  пальцев.  Наконец  дрожащий
язычок пламени лизнул косо срезанный конец огнепроводного шнура. Из  розовой
оплетки посыпались искры. Давид  сидел  на  корточках,  словно  завороженный
глядя на искрящийся не хуже бенгальского огня шнур.
   - Он что, с ума сошел?! - крикнул Лебедь. - Сейчас же рванет.
   - Пусть делает что хочет, -  сказал  Садко,  перемахивая  через  бетонный
бордюр и ложась на камень.
   Давид опомнился, когда шнур стал совсем коротким. Выпрыгивая  из  машины,
он еще успел подумать, что прежде, чем взрывать  сейф,  стоило  бы  вытащить
трупы, потому что после взрыва на  полу  будет  кровавое  месиво.  Он  успел
пробежать метров десять  и,  бросившись  лицом  на  асфальт,  закрыл  голову
руками.
   Громыхнуло. Из микроавтобуса вырвало заднюю дверцу. Когда дым  рассеялся,
первым к УАЗу подбежал Шпит, поднял  с  пола  автомат  Скачкова  и,  стволом
сорвав дверцу с сейфа, с облегчением вздохнул. Мешки целые, но  край  одного
из них дымился. Обжигая пальцы, руками  он  принялся  тушить  тлеющий  джут.
Нитки гасли, но тут же загорались от соседних. Ткань расползалась дырками. В
одной из них Шпит уже видел обгоревший край денежной пачки.
   - Воды, у кого есть вода?!
   И как всегда в таких случаях, воды под руками не  оказалось.  Пока  Садко
бегал к УАЗу за минералкой, в мешке образовалась дырка размером с кулак.
   - Держи бутылку!
   Зашипела тлеющая мешковина. Шпит и  Давид  медленно  повернулись  друг  к
другу.
   - Это же баксы, - прошептал Шпит, наклонился  и  вытащил  из  дырки  чуть
обгоревшую у самого края пачку стодолларовых банкнот. - Десять тысяч, Давид.
Полный мешок баксов, - глаза Шпита полыхнули,  он  вытащил  нож  и  разрезал
мешок. Пачки долларов посыпались на мертвого Скачкова, на ботинки Шпита.
   - В крови испачкаются, - сказал Садко, выуживая пачку из лужи крови.
   - И во втором мешке тоже? - с надеждой прошептал Шпит.
   - Не разрезай, потом разберемся, - проговорил Давид, не в силах  оторвать
взгляд от пачек с деньгами.
   - Тут миллионы! - воскликнул Шпит.  В  его  глазах  уже  плясали  искорки
безумия, он вырвал пачку из рук Садко и запихнул в карман.
   - Чего ты?
   - Деньги в машину - и сматываемся.
   - Что делать с УАЗом?
   - Бросаем здесь.
   - Может, лучше сбросить в пропасть?
   - Некогда, уходим.
   И тут из-за поворота показался белый ?фольксваген?.

***

   Дорогин  увидел  изрешеченный   выстрелами   УАЗ,   четырех   вооруженных
автоматами мужчин, один из них держал перед собой охапку окровавленных пачек
с долларами, пачки сыпались на асфальт сквозь пальцы. Сергей резко нажал  на
тормоза, переключил рычаг скорости на задний ход. Пашка не успел сообразить,
что происходит на дороге.
   Давид растерялся. Первым опомнился Шпит, он вскинул автомат.
   - Не стреляй, - крикнул Давид, - они и так уедут.
   Но было уже поздно...
   Хлопок - и граната из  подствольника  полетела  в  ?фольксваген?.  Взрыв,
сыплющееся стекло. Дорогин успел пригнуться и пытался наугад вывернуть руль,
чтобы катившаяся задним ходом машина вписалась в поворот дороги.
   - Пашка, пригнись.
   Разлука не отвечал. Из-под решетки радиатора валил пар, и Дорогин не  мог
разглядеть что случилось с другом.
   - У них нет оружия, - кричал Шпит, - не дайте им уйти, - он  бежал  вслед
за автобусом и стрелял на ходу.
   Садко стал  на  колено  и,  прижав  приклад  к  плечу,  сделал  несколько
выстрелов. Зашипели  передние  колеса,  машину  развернуло  поперек  дороги,
дверца распахнулась.
   Пашка выскочил на шоссе, побежал.
   -  Стой,  -  крикнул  Дорогин,  -  убьют.  Пашка  Разлука  бежал,   часто
оборачиваясь, он видел нацеленные на него два автомата.
   Садко целился аккуратно. Прозвучал выстрел. Пашка  упал,  схватившись  за
грудь. Пуля пробила его навылет. Он медленно перевернулся на  спину,  увидел
скалу, голубое-голубое небо и парящую в нем птицу.
   "Я умираю?, - подумал он, чувствуя, как из тела уходит жизнь. И  тут  ему
вспомнилось, как он вместе с Сергеем Дорогиным в детстве играл на базаре  на
губной гармошке, вспомнил девочку в легком ситцевом платье, которая  слушала
их нехитрое выступление, склонив  голову  к  плечу.  Он  никогда  раньше  не
вспоминал этот эпизод из своей жизни. Вспомнилось все, вплоть до запаха,  до
мягкого стука молотка, доносившегося из киоска по ремонту обуви.
   Над Пашкой Разлукой склонился Шпит, заглянул ему в глаза, ствол  автомата
уперся Матюхову в простреленную грудь.
   - Извини, парень, - проговорил Шпит, - но ты оказался в ненужное время  в
ненужном месте.
   - Я знаю, - прошептал деревенеющими губами Разлука и улыбнулся. Не  Шпиту
и не Дорогину, а девочке из воспоминаний.
   Шпит несколько секунд недоуменно смотрел на раненого Пашку,  затем  нажал
на спуск. Разлука дернулся и замер, застыла улыбка на  губах:  мечтательная,
трогательная, наивная. Так могут улыбаться  лишь  дети  и  очень  счастливые
люди.
   -  Урод,  -  пробормотал  Шпит,  вскидывая  автомат  и  наводя   его   на
микроавтобус.
   Он бросил презрительный взгляд на Давида, и одного этого было достаточно,
чтобы грузин пришел в себя. Давид пристегнул новый рожок и,  двигаясь  вдоль
бордюра, стал приближаться  к  ?фольксвагену?,  битое  стекло  хрустело  под
ногами.
   "Дороги назад нет, - думал Давид, - баксы, баксы... - стучало  у  него  в
голове, - сколько же их там?"
   Мысль о том, что сейчас он может умереть, уже не приходила ему в голову.
   - Баксы, баксы, - закричал Давид, - прячьте баксы и уходим!
   Дорогин медленно открыл глаза. Дым и пар, валившие из-под капота,  душили
легкие. Произошедшее казалось дурным сном.  Только  что  Пашка  Разлука  был
рядом, смеялся, предвкушая, как они вернутся в  детский  дом,  как  радостно
встретят их дети и директор.
   "Баксы, баксы!"
   Сергей услышал душераздирающий крик и приподнял голову.  Пашки  рядом  не
было. Сквозь открытую дверцу он увидел Матюхова, распростертого на асфальте,
огромное красное пятно расплывалось на белой майке.
   "Сколько их было? - с трудом попытался вспомнить Дорогин.  -  Трое?  Нет,
четверо! И все вооружены, - ясность  мысли  вернулась  внезапно.  -  Один  я
ничего против них не сделаю."
   Дорогин соскользнул на пол кабины и понял, что выпрыгивать сквозь  дверцу
со стороны, откуда Пашка Разлука покинул машину, - безумие. Дорога открытая,
к ней подступает отвесная скала, расстреляют, как зайца,  бегущего  в  свете
фар.
   Дорогина спасло то, что и  Шпит  и  Давид  двигались  медленно,  опасаясь
выстрела. Если противник не убегает, а затаился, то, возможно, он  вооружен.
Дорогин потянул на себя ручку дверцы и ногой распахнул  ее,  высокий  бордюр
доходил до подножки автомобиля, за ним простиралась глубокая  пропасть,  дна
которой Дорогин не видел, оно было скрыто кронами деревьев.
   Тут же прозвучала автоматная очередь, пули прошли  над  головой,  вспоров
обивку сиденья. На раздумья времени не оставалось, вторая очередь  настигнет
цель. Сергей совершил головокружительный бросок, почти не поднимаясь с пола,
выпрыгнул   из   машины   и   перевалился   через   высокий   железобетонный
бордюр-отбойник, не зная, что за ним - пропасть или площадка.
   - Черт, - выругался Давид, понимая, что просчитался.
   В момент, когда Дорогин выпрыгивал из машины, Давид испугался.  Испугался
выстрела. Лишь когда Муму исчез из виду,  сообразил:  тот  не  вооружен.  Со
злости Давид выпустил короткую очередь, пули черканули  по  бетону,  высекая
искры.
   - Уйдет! - кричал Шпит.
   Он подбежал к  краю  дороги,  но  пока  еще  не  рисковал  перегнуться  и
заглянуть за бордюр, наугад несколько раз выстрелил.
   Дорогин лежал на узкой площадке, между отбойником и пропастью. Он  понял,
почему так ловко преодолел расстояние между кабиной и  площадкой,  вспомнил,
что так уже однажды было в его жизни, когда он в качестве каскадера снимался
в фильме. Машине предстояло свалиться в  пропасть,  а  каскадер  должен  был
незаметно для зрителя исчезнуть.
   "Что же было дальше? Да, потом я спускался по  скале...  Эпизод  снимался
одним планом, без остановок.  Машина  пятнадцать  секунд  балансировала  над
обрывом. За это время я должен  был  спуститься  по  скале  в  нишу.  Машина
падала. Кинокамера подъезжала  с  краю  пропасти  и  снимала  падение,  а  я
прятался, прижимаясь к скале, чтобы  не  попасть  в  кадр...  Но  тогда  все
действия были заранее расписаны, выверено каждое движение."
   Пять раз Дорогин проделывал этот трюк со страховкой, дважды поднимался по
скале, исследуя каждый выступ,  теперь  же  предстояло  действовать  наобум,
надеясь лишь на везение и сноровку.  В  любой  момент  из-за  отбойника  мог
показаться ствол автомата. Лишь страх  бандитов  предоставил  Муму  недолгую
отсрочку. Сергей глянул вниз. Из-под скалы выступала площадка, а под ней рос
кривой молодой дуб, чудом зацепившийся за доломитовую скалу и вросший в  нее
корнями.
   "До него метров пять, - промелькнуло в голове,  -  если  не  выдержит,  я
пропал. Сергей подполз к краю площадки. - Шансов  уцелеть  при  этом  прыжке
процентов десять, не больше. Но останься я здесь, и  этих  десяти  процентов
мне не видать."
   Дорогин почувствовал, как опора уходит из-под него. Он не отрывал взгляда
от тонкого  ствола  дерева,  стараясь  не  думать,  что  под  ним  пропасть.
Перехватило дыхание, мелькнула перед глазами шероховатая поверхность скалы.
   Сергей умудрился в падении ухватиться рукой за дерево.  Корни,  неглубоко
проникшие в скалу, хрустнули, посыпались камни. Но  дуб  все-таки  выдержал.
Дорогину сорвало кожу на локтевом сгибе, но боли он не  чувствовал,  закинул
ноги на ствол  и  быстро  подобрался  к  самой  скале,  уперся  подошвами  в
небольшой выступ, прижался спиной к камню и ухватился за  тонкий  корень.  В
ушах свистел ветер. Где-то далеко внизу,  скрытая  густой  зеленью,  журчала
речушка.
   Шпит еще раз наугад выстрелил и выглянул  из-за  бордюра.  Увидел  пустую
площадку, под которой метрах в пяти на фоне пропасти мерно  покачивался  под
ветром полузасохший редколистный дуб. Шпит осторожно перебрался с  шоссе  на
площадку.
   - Эй, Давид, - негромко позвал он, - посмотри сбоку, я отсюда ни хрена не
вижу.
   Дорогин, услышав это, еще плотнее прижался к скале. Он стоял в неглубокой
нише, опираясь на выступ одной  ногой,  для  второй  не  хватало  места.  Он
огляделся. ?Может, и не заметят, - подумал он, - во всяком случае, это место
сверху не простреливается. "
   Давид, придерживаясь рукой за бордюр, перегнулся, заглянул в пропасть.
   - Думаю, он сорвался вниз, искать его там бесполезно. Там никто не ходит,
труп сожрут дикие звери, склюют птицы, река унесет кости.
   Шпит медлил, прислушиваясь.  Его  беспокоило  одно  обстоятельство:  если
шофер ?фольксвагена? сорвался в пропасть, то почему никто не  слышал  крика.
Наконец он решил, что крик, наверно, снесло ветром.
   - Все, уходим, - он перебрался на дорогу. Лебедь и Садко уже  перегрузили
баксы в командирский УАЗик.
   - Ну что? - спросил Лебедь.
   - Спустись на дно и посмотри, что от него осталось,  -  коротко  хохотнул
Шпит.
   - Ты уверен, что он разбился?
   - Разве можно пролететь больше  сотни  метров  и  мягко  приземлиться  на
камни? Садко пожал плечами:
   - Что с  машинами  делать?  Идеальным  выходом  было  бы  сбросить  их  в
пропасть, но мешал высокий бетонный отбойник.
   - Хрен с ними, оставляем их здесь!
   - Давай посмотрим, может, и в ?фольксвагене? баксы везли,  -  ухмыльнулся
Лебедь.
   - Обычно дважды в один день мне не везет,  -  сказал  Шпит,  но  все-таки
отправился к микроавтобусу, распахнул задние дверцы.  -  Херня  какая-то,  -
пробормотал он, - одеяла, простыни, ящики с консервами, пара компьютеров. Не
поймешь, что они везли и куда?
   - Он бы рассказал, - Садко кивнул на мертвого Матюхова.
   Шпит взял из кабины папку с документами.
   - Зачем они тебе? - поинтересовался Лебедь.
   - Могут пригодиться.
   - Смотри, погорим из-за них. Шпит хмыкнул:
   - Никогда не знаешь наперед, что может пригодиться. Отойдите подальше.
   Давид, Садко и Лебедь поднялись в гору, туда, где стоял УАЗик.
   Шпит вскинул  автомат  и  выпустил  гранату  в  бензобак  ?фольксвагена?.
Громыхнул взрыв, машина запылала.
   - Теперь твоя очередь, - проговорил Шпит, переводя автомат на  банковский
УАЗ. Он выпустил весь  рожок.  УАЗ  полыхнул  не  сразу,  сперва  по  колесу
побежали голубые  огоньки,  затем  вспыхнуло  яркое  пламя,  лизнуло  скалу,
загорелась сухая трава, горячая волна обдала Шпита.
   - Зря оружие из машины не забрали, - прислушиваясь  к  тому,  как  рвутся
патроны, проговорил Садко.
   - У нас своего достаточно, правда, Давид? Бандиты сели  в  машину.  Садко
развернул УАЗ на узкой горной дороге и ловко провел  автомобиль  между  двух
пылающих микроавтобусов.
   - Ты, Давид, какой-то мрачный. Еще не веришь в удачу? - нервно  засмеялся
Шпит.
   - Я все думаю, почему в машине вместо русских денег оказались доллары.
   - Тебя это расстроило? - Шпит насторожился.
   Эйфория от первого успеха потихоньку улетучивалась.
   - Русские деньги мелкими купюрами на покупку мандаринов - это  одно,  это
обыкновенный бизнес, не очень крупный, - говорил Давид. - А мешки  баксов  -
дело опасное. Мы крутых ребят на бабки  поставили,  они  землю  будут  рыть,
чтобы нас найти и вернуть свои деньги.
   - Меньше будешь болтать - целее будешь, - напомнил Шпит.
   - Когда как, - согласился Давид, - но за такие деньги голову отворачивают
на счет ?раз?.
   - Не думай пока об этом, - Шпит обернулся и посмотрел в маленькое  заднее
окошко на пылающие машины. Дорога поворачивала,  и  вскоре  огонь  исчез  за
скалой.
   Что делать дальше, даже в общих чертах, не представляли себе ни Давид, ни
Шпит. Они-то думали, что в руках у них окажется относительно небольшая сумма
русских денег. Теперь же предстояло решить, что делать с кучей долларов. Они
даже не успели их сосчитать. Шпит чувствовал напряжение, царившее в  машине.
Каждого из четырех бандитов мучила мысль, не перестрелять ли  других.  Такие
огромные деньги попадают в руки один раз в жизни. И  лучше,  чтобы  ни  одна
живая душа не знала об их существовании.
   Небо сделалось ультрамаринового цвета. Черные тени легли на скалы.
   - Я хочу предложить джентльменское соглашение, - проговорил  Шпит,  глядя
на дорогу.
   - Я тоже, - отозвался Давид.
   - Пока мы не решим окончательно, что делать с деньгами, нужно  все  время
быть вместе.
   Ты как?
   Лебедь задумался, затем кивнул:
   - Согласен.
   - Ты, Садко?
   - Тоже. Как мы переправим их через границу?
   - Это мои проблемы, - усмехнулся Шпит. - Если перевозили  партии  оружия,
то сумеем перевезти и деньги, только несколько  позже,  когда  возня  вокруг
ограбления уляжется.
   Он положил на колени две папки с документами: одну прихваченную из  УАЗа,
вторую из ?фольксвагена ?.
   - Если бумаги стоящие, то мы сможем обезопасить себя прежде, чем  до  нас
доберутся, - пояснил он и принялся рассматривать документы.

Глава 6

   На Кавказе темнеет очень быстро. Всего каких-нибудь пять минут  -  и  мир
погружается в кромешную темноту. Дорогин слышал, как уехал УАЗ.  Вверху  еще
горели автомобили, но ни голосов, ни выстрелов больше слышно не было.
   "Они уехали, - решил Сергей, - обычно через какое-то время  убийцу  тянет
вернуться на место преступления, но сперва  ему  хочется  как  можно  скорее
покинуть его. Они уверились, что я  мертв.?  Эта  мысль  была  единственной,
которая могла хоть немного утешить Сергея.
   Муму посмотрел вверх, над ним  нависала  скала,  взобраться  по  ней  без
специального снаряжения не было никакой  возможности.  Единственное,  что  у
него было при себе, - это складной швейцарский  нож.  Но  было  бы  безумием
полагаться на его надежность, пытаясь взобраться по шестиметровому обратному
уклону скалы. Рука, которой  Дорогин  держался  за  корень,  онемела,  кровь
сочилась из раны.
   "Хорошо еще, что не подстрелили, - вновь утешил себя  Сергей,  -  если  я
останусь здесь на ночь, пропаду."
   Метрах в десяти от Сергея пронеслась  огромная  черная  птица,  спешившая
найти убежище на ночь.  Дно  пропасти  уже  тонуло  в  темноте,  лишь  косые
солнечные лучи освещали скалу.
   "Придется спускаться?, -  Дорогин,  балансируя  на  выступе,  вытащил  из
джинсов мягкий кожаный ремень, один раз обернул его вокруг ствола и натянул.
Кожа, захлестнутая крест-накрест, не давала ремню сорваться.
   "Кажется, держится надежно. Не думай сейчас ни о чем,  кроме  спуска?,  -
настраивал себя Дорогин.
   Колени подрагивали от напряжения. Казалось, ремень вот-вот соскользнет со
ствола. Дорогин повис на нем, продолжая придерживаться  носком  за  каменный
выступ.
   "Теперь левая нога."
   Он чуть ослабил руку,  перехватил  ремень  поближе  к  пряжке,  осторожно
поставил левую ногу на еле заметный  выступ,  коснулся  пальцами  трещины  в
скале и, ломая ногти, уцепился за нее.
   "Главное,  -  не  смотреть  вниз,  -  чему  суждено  случиться,  того  не
миновать."
   Дорогин приподнял руку, в которой сжимал  ремень.  Натяжение  ослабло,  и
ремень соскользнул со ствола. Сергей висел над пропастью,  держась  пальцами
за крошащийся край известковой скалы и упираясь ногой  в  небольшой  выступ.
Теперь в ход пошел перочинный нож.
   Дорогин воткнул самое толстое  лезвие  -  пилку  в  расщелину  и,  орудуя
рукояткой, задвинул нож как можно глубже в камень.
   "Пока у меня получается не думать ни о чем, кроме спуска."
   Еще  один  выступ,  еще  одна  трещина...  За  пять  минут  Сергей  сумел
преодолеть десять метров, пока не добрался до другого дерева. Тут можно было
передохнуть, но совсем недолго, потому что сумерки  стремительно  сгущались.
Он не обращал внимания на сочившуюся из ран кровь, лежал, прижавшись щекой к
шершавому стволу дерева, глубоко  дышал  и  смотрел  в  темнеющее  небо,  на
котором уже загорались первые мохнатые звезды.
   "Если сегодняшней ночью не взойдет  луна,  то  лучше  остаться  здесь  до
утра."
   Дорогин перевел взгляд вниз. Метров пятнадцать отделяло его от  небольшой
площадки, покрытой мхом и пожелтевшей травой.  На  самом  ее  краю  виднелся
ржавый альпинистский костыль, вбитый в трещину.
   "Не я первый преодолеваю этот спуск, - попытался  улыбнуться  Дорогин,  -
значит, есть шанс уцелеть."
   Используя уже отработанные приемы, нож и ремень, Дорогин продолжал спуск.
Крошился камень. Каждый раз, когда срывался  обломок,  Сергей  замирал.  Уже
совсем стемнело, когда он добрался до площадки. Он с трудом различал кончики
собственных пальцев, поднося ладонь к  глазам.  Странное  дело,  но  темнота
немного успокоила, в ней утонула глубокая пропасть.
   Сергей  сел  на  площадке,  покато  уходившей  в  темноту.  На  ней  даже
невозможно было стоять.  Таким  большим  был  уклон.  ?Если  я  хотя  бы  на
несколько секунд засну, то сорвусь?, - подумал Дорогин.
   Ощупью найдя металлический костыль, он подергал его. Тот  сидел  в  скале
надежно.
   "Наверняка его вбивали молотком."
   Под пальцами Дорогин ощутил  веревочный  узел,  скользнул  рукой  дальше,
веревка уходила вниз. Конец не закреплен.
   "Сколько она висит здесь? Вряд ли альпинисты  тренировались  здесь  после
войны. Значит, уже лет пять. За это время на солнце, на дожде истлеет  самый
надежный синтетический шнур."
   Дорогин  перебирал  пальцами  веревку.  На  руках  оставалась  пыль.   Но
чувствовалось, что веревка синтетическая и еще достаточно крепкая.
   "Чего я думаю, разве у меня есть выбор, - Сергей перевел взгляд на  горы.
Вроде бы становилось немного светлее. - Это луна восходит?,  -  подумал  он,
глядя на темный силуэт горной вершины, прорисовавшейся на небе.
   Вскоре из-за перевала показался узкий серп молодой луны.
   "Ваше последнее желание, - улыбнулся Дорогин.  -  Так  обычно  спрашивают
приговоренных к смерти. Во всяком случае, в кинофильмах или  книгах.  Обычно
они отвечают: сигарету."
   Муму вытащил пачку, закурил. Смотрел на то, как дым уносится в темноту.
   "Мне повезло, - убеждал себя Дорогин. - Даже этой сигареты могло не быть.
Я сумел уцелеть на дороге, хотя шансов у меня не оставалось. Теперь я должен
сделать все, чтобы выбраться живым. Не только для того, чтобы жить дальше.
   Я обязан узнать, кто  убил  Пашку.  Я  обязан  отомстить.  Наверное,  Бог
специально оставил меня в живых."
   Сергей сделал последнюю затяжку, огонек  лизнул  темную  бумагу  фильтра.
Дорогин аккуратно загасил окурок о скалу, ветер подхватил искорки, понес  их
очень быстро. ?Они гаснут, как человеческая жизнь?, - подумал Дорогин.
   Он снял кроссовки, стащил носки и обмотал ими левую руку, правую  обернул
ремнем. ?Теперь я не сразу сорву кожу, скользя по  веревке,  если,  конечно,
она меня выдержит."
   Дорогин подобрался к краю площадки и как можно  сильнее  сжал  веревку  в
руках. Как ни старался он соскальзывать со скалы плавно, все равно сорвался,
но успел чуть ослабить хватку, проскользил метров пять по веревке и зажал ее
в руках. Его раскачивало над пропастью, натянутая веревка глухо гудела.
   "Выдержала, выдержала!? - пульсировало в мозгу.
   Наконец Сергей дотянулся ногой до скалы, но лучше бы он этого  не  делал,
его закрутило-завертело, он  висел  на  одних  руках,  окончательно  потеряв
ориентацию и уже не понимая, где верх, где низ. Перед ним то возникала слабо
освещенная  скала,  то  проносился  четкий,  словно  вырезанный  из  черного
картона, силуэт горной вершины, то огромные мохнатые звезды,  среди  которых
сиял лунный серп. Наконец Дорогину удалось зажать веревку между кроссовками,
и он рывками принялся спускаться. Слегка разжимая руки, он  соскальзывал  на
несколько метров, притормаживал, затем продолжал спуск.
   Веревка потрескивала, гудела, сверху то и дело сыпались  мелкие  камешки.
Сергей пытался рассмотреть, где  же  кончается  веревка,  но  та  уходила  в
темноту.  Спуск  казался  бесконечным,   кружилась   голова,   подташнивало.
Натянутая веревка дернулась. Сергей услышал треск.
   "Неужели  сорвусь?!?  -  он  затаил  дыхание,  ощущая  веревку  как  свое
продолжение.
   Сомнений не оставалось. Где-то далеко вверху  рвутся  состарившиеся  нити
веревки. Дорогин висел на таком расстоянии от  скалы,  что  при  всем  своем
желании не  мог  до  нее  дотянуться.  Зацепиться  в  таком  положении  было
невозможно. Оставалось одно - как можно скорее, пока веревка  не  порвалась,
спускаться. Сергей заскользил вниз,  чувствуя,  как  от  трения  раскаляется
ремень, обернутый вокруг руки, как шершавая веревка рвет ткань носков и  уже
скользит по коже.
   Страх обволакивал  сознание.  Хотелось  или  сильнее  сжать  руки,  чтобы
остановиться, или выпустить веревку, чтобы хоть перед гибелью избавиться  от
страшного жжения.
   Веревка,  скользившая  между  сжатыми  кроссовками,  внезапно  кончилась.
Сергей успел сжать ладони,  чтобы  притормозить.  Но  далеко  вверху  что-то
щелкнуло, и Дорогин, на  мгновение  остановившись  в  пространстве,  полетел
вниз, продолжая сжимать в руках оторвавшуюся веревку.
   Он не знал, какое расстояние отделяет его от  дна.  В  темноте  и  ночной
тишине звуки распространяются далеко,  а  поэтому  шум  речки  не  мог  быть
ориентиром. Хрустнули ветви, амортизируя удар,  затрещали  сучья,  и  Сергей
упал на что-то мягкое, пахнущее плесенью и сыростью.  От  удара  он  потерял
сознание. Веревка, запутавшаяся в ветвях, покачивалась над ним.

***

   Очнулся Дорогин, когда уже  светало.  Яркий  диск  солнца  показался  над
перевалом. Журчала вода, пели птицы. Сергей почувствовал, как по лицу ползет
какое-то насекомое, смахнул муравья рукой и сел. Оглядевшись, он  обнаружил,
что находится  между  двух  обломков  скалы  на  куче  сухих,  полуистлевших
листьев. Ладонь была по-прежнему перетянута ремнем, на  котором  были  видны
глубоко прорезанные обугленные полосы - следы  веревки,  по  которой  Сергей
скользил, спускаясь в пропасть.
   Муму поворочал головой, пошевелил руками, ногами -  все  цело.  Раны  уже
запеклись. Дорогин поймал раскачивающуюся веревку. При дневном свете  он  бы
никогда не рискнул  спускаться  по  ней.  Выцветшие  состарившиеся  волокна.
Каким-то чудом она лопнула не сразу. Сергей  тяжело  поднялся,  его  шатало,
нестерпимо ныл левый бок.
   "Забудь о боли, - уговаривал себя Сергей, - ты должен идти."
   От воды его отделяло совсем немного. Прозрачная горная река весело бежала
между камней. Сергей даже видел маленьких рыбок, пытавшихся пробиться против
течения и рывками передвигающихся от камня к камню.
   Сергей попытался  расстегнуть  пуговицы,  но  измученные  ночным  спуском
пальцы не слушались его, и он, как был, в кроссовках на босу ногу, в джинсах
и майке, зашел в воду. Речка  была  неглубокой,  по  колено.  Сергей  лег  в
ледяную, ломившую кости, воду, запрокинул голову.  Вода  переливалась  через
лицо, обжигала, но вместе с тем и успокаивала.
   Сергей не знал, сколько он пролежал в воде: пять минут, десять,  полчаса?
Когда он вновь выбрался на камни, зубы у него стучали,  зато  кровь  веселее
побежала по телу.
   Он сидел, пока не высохла одежда. Влага еще сохранялась в поясе  джинсов,
в кроссовках. Проснулся голод. Сергей обыскал  карманы.  Раскисшая  от  воды
жевательная резинка, влажный паспорт с засунутыми под обложку  водительскими
правами, запаянными в пластик,  десять  стодолларовых  купюр,  скрученных  в
трубочку и стянутых  аптекарской  резинкой,  носовой  платок  -  вот  и  все
богатство.
   "Деньги, - усмехнулся Дорогин, - какой прок  от  них  в  горах,  где  нет
людей."
   Чтобы хоть немного унять голод, он слизал с фольги размокшую  жевательную
резинку и на мгновение задумался, куда идти.
   "Вниз по реке. Куда-нибудь да выйду."
   Прихрамывая на подвернутую при падении ногу, Дорогин перебирался с  камня
на камень, брел по реке с бурным, сбивающим с ног  течением.  Река  безбожно
петляла, и Сергей в  сердцах  проклинал  горы,  с  тоской  вспоминая  рельеф
средней полосы России, где можно  идти  по  прямой  куда  заблагорассудится.
Солнце достигло зенита, когда Дорогин услышал глухой гул, доносившийся из-за
скалы, за которую поворачивала река. Прозрачная, еле заметная радуга  стояла
в ущелье.
   "Водопад!"
   Дорогин чертыхнулся. За поворотом  река  разливалась  небольшим  озерцом,
которое резко сужалось, зажатое между  двух  скал,  и  вода  низвергалась  в
другое озеро, побольше. Но преодолеть препятствие стоило. По  берегу  озерца
пролегла дорога - две укатанные до голой земли колеи среди нереально  сочной
зеленой травы. Дорогин доплыл до камня, торчащего у самой кромки водопада, и
взобрался на него. Вода в нижнем озерце была такой же голубой,  как  и  небо
над ним. Во влажном воздухе дышалось тяжело. От шума падающей воды гудело  в
ушах.
   Из-за скалы абсолютно  беззвучно,  как  показалось  Дорогину,  выкатилась
повозка, запряженная конем. На скамеечке сидел пожилой  абхаз  с  трубкой  в
зубах. В пустой телеге лежали лишь коса  да  аккуратно  скрученная  веревка.
Легкий дымок поднимался над трубкой.
   Казалось,  пожилой  мужчина  совсем  забыл  о  том,  что  курит,   -   не
затягивался. Не обращая внимания на местные  красоты,  к  которым  привык  с
детства, мужчина остановил лошадь, вытащил косу  и  принялся  косить  траву,
взмах за взмахом продвигаясь к пронзительно голубому озерцу.
   Дорогина старик не видел. Ему и в голову  не  могло  прийти,  что  кто-то
сидит на камне на самом верху невысокого  водопада.  Сергей  понимал,  звать
бесполезно. Во-первых, чем поможет  ему  старик,  во-вторых,  все  равно  не
расслышит из-за гула воды. Дорогин  поднялся,  сложил  над  головой  руки  и
оттолкнулся от камня. Он почти без брызг вошел в ледяную  воду,  вынырнул  и
поплыл к берегу. Уставший, он выбрался из воды на четвереньках, поднялся  и,
пошатываясь, побрел к косившему траву старику.
   -  Эй,  эй!  -  пытался  крикнуть  Сергей.  Простуженное  горло  хрипело,
булькало.  Дорогин  положил  ладонь  на  плечо  абхазу.   Тот   медленно   с
достоинством обернулся, ничуть  не  испугавшись,  хотя  появиться  пришельцу
вроде бы было неоткуда. Старик окинул взглядом мокрого  измученного  мужчину
славянской внешности и отступил на шаг.
   - Далеко Гудаута? - спросил Дорогин.
   - По прямой - нет, а если по дороге, то километров тридцать,  -  спокойно
ответил старик.
   Он правильно произносил русские слова, не коверкал их, чувствовался  лишь
легкий акцент.
   - Как можно отсюда попасть в Сочи? Старик воткнул косу черенком в землю и
задумчиво посмотрел на Дорогина.
   - Ты откуда и куда тебе надо?
   - Это сложно, - вздохнул Дорогин. - Я сам еще во всем  не  разобрался.  В
передрягу попал.
   Сергей не знал, стоит ли  рассказывать  старику  о  том,  что  произошло.
Решил, пока не стоит.
   - В аварию попал, теперь выбираюсь, - неопределенно  сообщил  он.  -  Ты,
отец, не беспокойся, я заплачу, если довезешь меня до российской границы.
   - По-моему, ты хотел в Гудауту, а теперь уже нет?
   Дорогин вспомнил о сгоревшей на шоссе машине, об убитом Матюхове.
   - Лучше к границе, я заплачу.
   - Если человек попал в беду, то деньги брать с него грех.
   - У меня деньги есть, отец, не беспокойся, - Сергей  вытащил  из  кармана
свернутые в трубочку мокрые доллары и показал старику.
   Тот никак не отреагировал на вид зеленых сотен.
   - У меня сдачи нет, - произнес он.
   - Возьми сотню, отец, мне, главное, в Сочи попасть.
   - Сильно спешишь? Учти, у меня не такси, я траву косить приехал. Не будет
травы - не будет чего корове есть, молока не будет, - рассудительно  говорил
абхаз. - Если спешишь, вон она  дорога,  иди.  Хотя,  по-моему,  тебе  стоит
отдохнуть,  и  кажется  мне,  ты  уже  опоздал,  Дорогин  почувствовал,  что
смертельно устал, еле стоит на ногах.
   - Я больше не буду спрашивать, кто ты, почему  оказался  здесь,  -  абхаз
протянул ладонь, - меня зовут Фазиль.
   - Сергей, - Дорогин вяло пожал руку.
   - Теперь, если ты голоден, а это так, перекуси, -  и  старик,  достав  из
телеги  полотняный  узелок,  выложил  перед  Сергеем  на  чистое  полотенце,
расстеленное на траве, брынзу, вяленое мясо, порезанное крупными ломтями,  и
тонкий, немного подгоревший лаваш.
   Дорогин ел жадно.  Старик  сидел  рядом,  угощаясь  лишь  ради  приличия.
Приятная слабость разлилась по телу. Дорогин пробормотал:
   - Спасибо.
   И, закинув  руки  за  голову,  улегся  на  траве.  Он  провалился  в  сон
мгновенно, как всегда бывает с сильно уставшими людьми.  Сон  был  глубокий,
без видений. И Сергею показалось, что его разбудили  тотчас  же,  только  он
заснул, но солнце уже клонилось к западу, телега была  полна  свежескошенной
травы.
   - Вставай, пора ехать, - проговорил Фазиль, подавая Дорогину руку,  чтобы
тот мог подняться.
   Сергей лежал на благоухающей сочной траве в раскачивающейся  на  выбоинах
телеге, смотрел на небо сквозь проплывающие над ним ветви  деревьев.  Старик
чмокал губами, подгоняя лошадь, медленно тащившую повозку в гору.
   Дорога шла сквозь лес, прохладный, затаившийся, таинственный.  Когда  лес
кончился, Дорогин сел. Впереди показалась деревня. Дома уходили  ступеньками
вверх по склону.
   Дом Фазиля стоял чуть на отшибе, у самого подножия горы. Фазиль  ни  разу
не дернул поводья, лошадь сама знала, куда идти. Просторный двор,  аккуратно
сложенные под навесом дрова, разобранный мотоцикл с коляской под  деревянным
балконом террасы.
   Чувствовалось, что на этом месте люди живут  не  одно  столетие:  старая,
толщиной с руку, виноградная лоза вспучивала вымощенный диким  камнем  двор,
льнула к стене и рассыпалась зеленью по крыше. На балконе террасы  появилась
и тут же исчезла старая женщина в черном, лишь качнулись связки вялящегося в
тени табака.
   - Я помогу, - предложил  Дорогин.  Фазиль  отрицательно  качнул  головой,
провел гостя в дом, усадил на  диван  в  огромной,  полутемной  после  улицы
комнате и, ни слова не говоря, вернулся к телеге. О том, что сейчас на дворе
не девятнадцатое столетие, напоминали  лишь  старый  черно-белый  телевизор,
застланный кружевной салфеткой, и лампочка  под  абажуром,  прикрепленная  к
черной балке.
   Старик разбросал траву на дощатом настиле, зашел в дом и кликнул жену. Та
быстро и бесшумно собрала на стол и вновь исчезла на  втором  этаже.  Старик
разлил красное вино по стаканам и жестом предложил выпить.
   - Вы, русские, предпочитаете водку, но у меня ее нет.
   - Я больше люблю вино, - Дорогин приложился к стакану  и  ощутил  терпкий
запах винограда ?изабелла?, закусил соленой брынзой, помидорами.
   - Теперь рассказывай, - тихо произнес старик, глядя в глаза Дорогину.
   Тот медлил, думая, стоит ли доверять человеку,  которого  практически  не
знает. Здравый рассудок подсказывал, что этого не нужно делать, но Сергей  в
жизни больше доверял интуиции, чем разуму.
   Фазиль слушал, чуть склонив  голову  к  плечу,  изредка  прикладываясь  к
стакану с вином. Он умудрялся делать такие маленькие  глотки,  что  жидкость
почти не  убывала.  Слушал  внимательно,  не  перебивая,  кивал,  ничему  не
удивляясь. Когда Дорогин окончил рассказ, он вновь налил ему вина и  поцокал
языком.
   - Даже не знаю, что тебе сказать, Сергей. Партизаны у нас в горах еще  не
перевелись, но на них это не похоже.
   - Среди них только один был не русский, - сказал Дорогин.
   - Тот-то и оно. А детский дом, про который ты говорил, я знаю. На прошлой
неделе в Гудауту ездил. Все так, как ты рассказываешь. Жаль, что не  довезли
вы подарки, наверное, хороший человек был твой Пашка. Про  покойного  всегда
хорошо говорят, но чувствуется, что ты его в самом деле очень любил.
   Внезапно старик отставил стакан, прислушался.
   - Сиди здесь, - торопливо сказал он, вставая из-за стола.
   Он вышел во двор, закрыв за собой дверь.
   У ворот остановился потрепанный,  старый  УАЗик,  за  рулем  сидел  густо
заросший щетиной мужчина лет сорока в выцветшей, еще  советской  милицейской
форме. На погонах поблескивали три звездочки лейтенанта. Держась за кобуру с
пистолетом, милиционер подошел к забору.
   Дорогин следил за разговором хозяина и гостя  через  окно,  поэтому  слов
слышать не мог. Милиционер что-то возбужденно говорил старику,  тот  на  все
отрицательно качал головой и бурно выражал неудовольствие. Наконец лейтенант
забрался в УАЗик и поехал в деревню. Старик вернулся.
   - Кто это?
   - Из Гудауты приехал,  спрашивал,  не  слышали  ли  мы  здесь  взрывов  и
стрельбы.
   - Что еще спрашивал?
   - Нет ли в деревне чужих?
   - Что ты, отец, сказал? - настороженно спросил Дорогин.
   - Если он поехал дальше, значит, сказал, что никого у меня нет.
   - Почему?
   - Не знаю, - пожал плечами Фазиль. - Во-первых, ты мой гость,  во-вторых,
по-моему, ты хороший человек.
   - Я по глазам вижу, ты чего-то недоговариваешь.
   Старик устало опустился на самодельную табуретку.
   - Я осторожно у него выпытывал, и, кажется, милиция уверена, что машину с
деньгами расстреляли ты и твой друг.
   Дорогин закусил губу. Такого поворота дел он не  предвидел.  Но,  немного
поразмыслив, понял: по-другому милиция и думать не может.  Вспомнил,  что  в
машине оставались документы, где значились его фамилия и адрес.
   "Нет, все сгорело?,  -  тут  же  вспомнил  он  звуки  взрыва  и  отблески
полыхающего пламени.
   - Мне нужно выбраться отсюда,  -  горячо  сказал  Дорогин,  наклоняясь  к
старику.
   - Я понимаю, но это будет не сегодня.  Может  быть,  удастся  завтра.  По
дороге тебе нельзя, милиция задержит, придется переправить тебя через  горы,
а для этого мне нужно найти сына, он этим промышляет.
   - Я заплачу, - сказал Дорогин. Старик покачал головой.
   - Странные вы, русские, все время о деньгах говорите. Дело не в них. Если
захочет, проведет тебя и даром. А нет, никакие  деньги  не  помогут.  Фазиль
поднялся, зажег  керосиновую  лампу,  лишь  слегка  разогнавшую  сгущающиеся
сумерки.
   -  Развлечений  у  меня  никаких  нет,  телевизор  не  работает,   да   и
электричества сегодня нет, газет не получаю, книг никогда не держал, поэтому
или спать ложись, или в потолок смотри.
   - Сам-то, отец, что делать будешь? Абхаз посмотрел на Сергея.
   - Вижу, что переживаешь. Тебе руки чем-нибудь занять надо.
   Он неторопливо вышел, вернулся, неся с собой  целую  охапку  подвяленного
табака.
   - Умеешь табачный лист резать?
   - Откуда?
   - Значит, научишься.
   Большой  фанерный  лист  лег  на  стол.  Старик  наточил   два   коротких
самодельных ножа с загнутыми лезвиями. Те стали острыми  как  бритва.  Затем
позволил Дорогину приступить к священнодействию - нарезке созревшего табака.
   - Я и раньше, когда сигареты продавали, когда  деньги  были,  предпочитал
свой табак курить, - говорил Фазиль, ловко орудуя ножиком. Табак из-под  его
рук выходил полосками одинаковой ширины. - Кто его  знает,  какую  дрянь  на
заводе в табак подмешивают. Когда сам его вырастишь, сам высушишь, порежешь,
то и жаловаться не на кого. Для табака особый климат нужен. У нас раньше, до
войны, табак даже турки и американцы покупали. Говорят,  теперь  у  них  без
нашего табака сигареты не получаются, - с гордостью сообщал старик. - Совсем
немного его подмешивали, но аромат, - и он мечтательно закатил глаза.
   Вскоре и Дорогин научился резать табак ровными полосками.
   - Теперь и закурить можно, - старик долго набивал трубку. - Тебе придется
самокрутку курить.
   Дорогин оторвал  край  от  старой  пожелтевшей  газеты,  неумело  свернул
самокрутку толщиной в палец и затянулся. Табак был крепкий, даже  першило  в
горле, но удивительно ароматный. Такого раньше ему  не  приходилось  курить.
Дым уплывал в раскрытую дверь.
   - Не переживай, все образуется, - сказал Фазиль, - время, оно лечит.
   - Я это знаю, как никто другой, - тихо ответил Сергей.
   - Вижу, тебе многое пришлось пережить, переживешь и  это.  Только  потом,
смотри, про детишек не забудь,  -  напомнил  хозяин  дома  так,  словно  все
проблемы были уже в прошлом и оставалось лишь поехать  в  Гудауту,  привезти
подарки. - Ты тоже наш, - проговорил Фазиль, - в Абхазии вырос, так  что  не
чужой мне человек.
   - Я тебе поверил, я знаю, ты меня никогда не обманешь, - Дорогину уже  не
хотелось курить.
   Но с самодельным табаком, как с вкусной пищей: уже сыт, но все равно ешь,
потому что трудно остановиться.
   - Неужели он не понял, что я нахожусь здесь, - спросил Дорогин у старика.
   - Конечно же понял.
   - Тогда почему он уехал?
   - Бандита я бы выдал, тебя нет. К тому же ты мой гость,  и  он  не  имеет
права тревожить тебя без моего разрешения.
   - Странные у вас порядки.
   - Правильные порядки, - в голосе Фазиля  послышались  нотки  раздражения,
мол, чего тут непонятного. - Так делалось всегда, так будет делаться впредь.
   Спрашивать Фазиля о том, как он на глаз определяет - бандит  человек  или
нет, Дорогин не стал. Сам был таким. Доверял больше чувствам, чем документам
и сплетням. Его всегда удивляло, почему у горцев такие большие дома.
   "Наверное, тоже привычка, - думал Дорогин. - Раньше в семьях  было  много
детей. Нет ничего труднее, чем заставить горца отказаться от привычки. Люди,
попавшие в город, становятся совсем другими, пусть даже  в  их  жилах  течет
кровь предков. Лишь иногда проскользнет что-то из заложенного временем."
   -   Спать   ложись,   -   распорядился   Фазиль.   Именно   распорядился.
Чувствовалось, человек привык к тому, что его слово в доме -  закон:  и  для
родственников, и для гостей.
   Хозяин с керосиновой лампой в руке проводил Дорогина на  второй  этаж,  в
небольшую комнатку,  где  над  деревянным  топчаном  висел  старый  вытертый
ковричек, а на нем висела  видавшая  виды  двустволка.  Приклад  охотничьего
ружья  был  любовно  украшен  орнаментом  из  мягкой  медной   проволоки   -
расплющенной на наковальне и вбитой в дерево молотком.
   - Спи и пока ни о чем не думай, тебе отдохнуть надо,  я  вижу,  ты  мужик
крепкий, не паникуешь, в  милицию  не  бежишь.  Ты  такой,  каким  я  был  в
молодости.
   - Да, - криво усмехнулся Дорогин, - все свои  проблемы  я  привык  решать
сам, - но тут же сообразил, что на сей раз это не  совсем  так.  -  Мог  бы,
наверное, выбираться из Абхазии один, но от помощи никогда не отказываюсь.
   - То-то, - сказал Фазиль, прикрывая дверь.
   Уже лежа на деревянном топчане и глядя в потолок, Дорогин сообразил,  что
до сих пор ему на глаза в доме не попалось ни единого замка. Пока он говорил
со стариком, ему некогда было вспоминать произошедшее на дороге. Теперь  же,
когда Муму остался один на один со своими мыслями, вновь  всплыли  в  памяти
сцены нападения, звуки выстрелов, мертвый Пашка Разлука, ужас, обуявший его,
когда порвалась веревка и он полетел в пропасть, не зная,  сколько  придется
лететь.
   Сергей сделал над собой усилие. Нельзя  думать  о  поражениях,  иначе  не
победишь, и тогда он принялся вспоминать  дом  покойного  доктора  Рычагова,
попытался представить себе Тамару Солодкину.
   "Мне в горах, - думал он, - кажется, что поздно, на самом деле еще  очень
рано. Тамара никогда не ложится  спать  в  такое  время,  наверное,  смотрит
сейчас телевизор или читает книгу, думает обо мне. Ты слишком самоуверен,  -
усмехнулся Дорогин. - Возможно, у нее гости.  Ты-то  сам  не  очень  жалуешь
чужих в доме, а Тамара - женщина общительная."
   Сергей услышал, как скрипнула в доме дверь, раздались осторожные шаги.
   "Это не Фазиль и не его жена, старые люди так не ходят?, - успел подумать
Сергей  и  тут  же  услышал  хрипловатый  голос   Фазиля.   Старик   говорил
по-абхазски.
   "Неужели меня снова ищут? Или бандиты пронюхали, где я?"
   Но голос старика звучал спокойно.
   "Это еще не показатель, - решил Дорогин, - Фазиля ничто в  этом  мире  не
может вывести из себя. Сын, его сын пришел или племянник, не помню уж, о ком
он говорил, - догадался Сергей. - Фазиль обещал переправить меня в Россию."
   Молодой человек что-то горячо доказывал  старику.  Тот  же  возражал  ему
одной и той же фразой. ?Надо вмешаться и самому предложить деньги. Старик не
понимает, что если  каким-то  промыслом  зарабатываешь  себе  на  жизнь,  то
никогда не делаешь этого даром. Вот молодой человек и сопротивляется."
   Наконец спор утих, и поздний гость покинул дом. Дорогин так и  не  понял,
согласился тот или ушел при своем мнении. Но  почему-то  на  душе  сделалось
легко, словно будущее определилось окончательно.
   "Пашка-Пашка, - вздохнул Сергей, - нам казалось,  что  встретились  мы  к
счастью, хотели сделать  доброе  дело,  а  видишь,  как  оно  обернулось.  И
попробуй разберись, кто в этом виноват.  Ты,  я?  Жизнь  -  странная  штука,
рассчитываешь на одно, а получается то, чего не ждал."
   Усталость последних дней навалилась на Дорогина, и он понял, что если  не
поспит хотя бы несколько часов,  то  просто  сойдет  с  ума,  мрачные  мысли
доконают его.
   "Будь что будет?, - решил он, поворачиваясь на бок.
   От настенного коврика пахло старинной пылью. Сквозь тишину ночи то и дело
прорывались журчание реки, лай деревенских собак.
   "Как в детстве?, - было последней мыслью Дорогина, и он погрузился в сон.
***

   Солнце еще не поднялось из-за гор, а к дому Фазиля уже пришел его сын. Он
держал в руках поводья. Два коня,  похожих  на  братьев-близнецов,  спокойно
следовали за  ним.  Чувствовалось,  что  кони  привычны  ко  всему,  отлично
слушаются хозяина. Скажи он: ?Замрите!? -  и  те  застынут,  словно  статуи,
простоят так час, два, сколько потребуется.
   Контрабандисты - народ особенный, у них есть и свой кодекс чести, и  свои
уловки, они отлично умеют ладить с людьми, с животными.
   Дорогина будить не пришлось. Он вышел из дома сам.
   - Мой сын, - с гордостью представил молодого мужчину старик и добавил:
   - Роман.
   Дорогин так и не понял,  настоящее  это  имя  или  абхаз  адаптирует  для
русского уха абхазское.
   - Счастливо, и не теряй голову, - Фазиль пожал Дорогину руку  и  пошел  в
дом.
   - Выведем их за деревню, -  предупредил  Роман,  и  только  потом  поедем
верхом. - Уже на тропинке спросил:
   - Оружие с собой?
   - Нет.
   - В моем деле  с  оружием  нельзя,  -  предупредил  Роман.  -  Я  человек
абсолютно мирный. Все вопросы решаю миром или деньгами. По-другому нельзя.
   По узкой тропинке даже человек пробирался бы с трудом, но кони ни разу не
оступились, ни разу камень не сорвался из-под их копыт. Деревня  исчезла  из
виду.
   - Не бойся, - сказал Роман, - с непривычки ехать верхом трудно,  но  конь
идет сам. Так что все у тебя получится. Главное, суметь на него взобраться и
потом не дать себя сбросить.
   Дорогин усмехнулся. Конечно, умение ездить верхом не  часто  встретишь  у
современных мужчин, но он-то за время работы каскадером в кино  перепробовал
все опасные занятия. Умел не только скакать на лошади, но и  падать  с  нее,
умел незаметно для камеры выбираться из горящего  дома,  прыгать  на  полном
ходу с поезда, бегать по крышам вагонов. Дорогин ловко всадил ногу в  стремя
и оказался в седле.
   Роман с удивлением посмотрел на него.
   - Отец мне кое-что говорил о тебе, но не сказал, что ты хороший наездник.
   Дорогина забавляла местная манера всех  называть  на  ты,  независимо  от
возраста  и  социального  положения.  Эта  манера  забавляла   и   нравилась
одновременно.  Когда  младшие  по  возрасту  к  тебе  обращаются  на   ?вы?,
чувствуешь, что постарел.
   - Я много умею, - сказал Дорогин. - Но что толку? Умение не  помогло  мне
спасти жизнь другу.
   - Зато ты спасся сам, - сузив глаза,  сказал  Роман.  -  Значит,  сумеешь
отомстить. Дай-ка я поеду впереди. Мало ли что, меня знают в лицо. Ты  же  -
человек чужой.
   Роман поехал впереди.
   - Ты сам кто? - спросил он Дорогина. Этот вопрос застал Сергея  врасплох.
Ответить на него было сложно.
   "В самом деле, кто я такой,  чем  именно  занимаюсь.  Положим,  несегодня
завтра меня убьют. И что можно будет написать на  могильном  камне?  Кому-то
напишут "актер", кому-то - "писатель". А мне? Напишут кличку "Муму"?.
   - Я - Муму.
   Роман не понял, пожал плечами.
   - Муму - это профессия или как? Вот я, к примеру, контрабандист.  Хороший
контрабандист, и не стыжусь этого. Я  даю  людям  работу,  благодаря  мне  в
деревне появляются русские деньги, появляются доллары.  Люди  могут  кое-что
купить. А ты чем занимаешься?!
   - Я каскадер, в кино  снимаюсь.  А  Муму  -  это  у  меня  кличка  такая,
псевдоним.
   - В кино? - оживился Роман. - Что-то я твоего лица не припомню.
   - Я трюки делаю, поэтому и лица моего не видно. Каждому Бог  свой  талант
дал. И если кто-то хороший актер, то это еще не значит, что у него получится
с крыши пятиэтажного дома спрыгнуть. За таких я трюки и выполняю.
   - Странная работа, какая-то ненастоящая, и в  то  же  время  без  нее  не
обойтись.
   - Это в прошлом, - вздохнул Дорогин, - теперь я и  сам  не  знаю,  кто  я
такой. Жену, детей потерял, их убили. В тюрьме отсидел. Ни в чем виноват  не
был. С врагами своими поквитался. Уже несколько лет не знаю,  чем  заняться.
Деньги есть. Друга встретил,  хотел  детишкам  в  детский  дом,  где  вырос,
подарки отвезти. Не получилось.
   - Все у тебя еще получится. Потому как ты человек хороший.
   "Я бы этого про себя не сказал?, - подумал Муму.
   Кони шли ровно, казалось, им все равно, взбираться  на  гору,  спускаться
или следовать вдоль склона. Наконец Роман свернул своего коня к руслу  узкой
горной речушки, и тот привычно побрел прямо по воде.  Ущельем  они  вышли  к
широкой воде. Ни на том, ни на этом берегу никого не было видно.
   - Все, привел я тебя.  Это  единственное  место,  где  никто  не  спросит
документов.
   - Так уж и единственное?
   - Есть еще парочка, - подмигнул Роман, - Но для тебя открою  только  это.
Если захочешь, - можешь воспользоваться вновь.
   - Почему здесь никого нет? Роман коротко засмеялся:
   - Место прикормленное. Границы зачем существуют? Чтобы  с  них  кормились
пограничники, таможенники и контрабандисты. Значит,  должны  существовать  и
дырки, иначе бизнес теряет смысл.
   Дорогин запустил руку в карман, протянул Роману 300 долларов.
   - За то, что проводил, и для твоего отца.
   - Здесь слишком много. - Это не много. У себя дома я на них  раза  два  в
ресторан сходить могу и один раз - если с женщиной.
   - Я не за деньги тебя вел. Так что не обижай, - Роман чуть  ли  не  силой
заставил Дорогина спрятать деньги. - Тебе доллары еще пригодятся.
   - Зачем?
   - В ресторан с женщиной сходить, - хитро подмигнул абхазец. - Ты  человек
тертый.
   Сергей не спешил выпускать ладонь Романа из своей.
   - В силу своей профессии ты, наверное, знаешь больше, чем другие.
   - Я не знаю, кто расстрелял машину.
   - Не знаешь сегодня, но, возможно, что-то узнаешь завтра. Как тебя  можно
найти?
   - Только в деревне.
   - И телефона нет?
   Роман замялся. Врать, если того не требовали интересы дела, он приучен не
был.
   - Меня долго искать будут.
   - Тогда ты меня отыщи.
   - Это, я думаю, получится легче.
   Сергей вынул блокнотик и записал телефон.
   - Спросишь Тамару Солодкину. Только ей можешь что-нибудь передать.
   - Ладно, - вздохнул Роман, вырывая из своей  записной  книжки  листок.  -
Если позвонишь по этому номеру, меня отыщут в течение дня. Номер  сочинский.
Надеюсь, мы еще увидимся.
   Дорогин с благодарностью принял листок и слез с коня.
   - Можешь на нем переехать реку. Он сам вернется.
   - На свисток? - поинтересовался Сергей.
   - Да, на специальный, ультразвуковой. Человек его  не  слышит,  а  лошадь
прекрасно различает команды.
   - Успехов, - Дорогин шагнул в ледяную воду.
   Он  перебрался  через  реку,  замочив  ноги  лишь  до  колен,   но   зато
основательно продрог. Помахал рукой Роману уже с русского берега.
   "Мне везет  на  хороших  людей?,  -  подумал  он.  Сбиться  с  пути  было
невозможно. Единственная тропинка вела в гору. Пройдя  с  километр,  Дорогин
внезапно для себя оказался в дачном поселке. Домики  жались  друг  к  другу.
Участки террасами уходили в горы.  Но  день  был  будний.  Поэтому  людей  в
поселке оказалось не так уж  много.  У  сложенного  из  пенобетонных  блоков
двухэтажного домика Дорогин  остановился.  За  проволочной  сеткой  мужик  в
тельняшке,  видимо  бывший  десантник,  ворочал  куском  арматуры  уголья  в
мангале.
   - К автобусу как выйти? Мужик поднял голову лишь после того,  как  разбил
арматурой все крупные угли.
   - Как приехал, так и выбирайся.
   - С компанией мы приехали, гульнули немного, я остался.  Теперь  даже  не
знаю, в какой стороне город остался.
   - Что ж, бывает, - заметил мужик, вышел на дорогу  и  подробно  рассказал
Сергею, как выбраться к шоссе.
   - Если поспешишь, успеешь. До автобуса 15 минут осталось. А  не  успеешь,
возвращайся. У меня шашлыки будут,  водка  есть,  пить  одному  не  хочется.
Приехал, думал, дружбана здесь встречу...
   - А он не приехал? Пригласи кого-нибудь другого.
   - Здесь одни уроды крутятся. Ты, конечно, не в счет, - торопливо  добавил
мужик.
   - Надеюсь успеть, -  Сергей  быстро  зашагал,  понимая,  что,  если  даже
захочет, потом не сумеет отыскать среди множества домиков тот, где его  ждут
с шашлыками и водкой.
   Он успел к отправлению и вскоре уже ехал, держась за поручень, в  тряском
городском автобусе. Публика в нем собралась  разношерстная.  Поэтому  вскоре
среди  пассажиров  разгорелся  спор.  Пенсионеру,  скорее  всего  отставному
офицеру, нравились коммунисты, а  интеллигентному,  надоедливому  старику  -
демократы. Сперва они выясняли отношения спокойно, мирно, но  затем  перешли
на крик. Их разделял проход. Любитель  коммунистов  не  выдержал  и  схватил
очкарика-демократа за грудки.
   - Ты мне лучше скажи, что твои демократы построили? Весь Адлер и Сочи при
коммунистах строились: санатории, дома, заводы... А они все разворовали.
   - Правильно, - крикнул молодой парень с заднего сиденья  лишь  для  того,
чтобы подзадорить старика.
   Поскольку отставник был пьян,  то  женщины  в  автобусе  приняли  сторону
очкарика. Дорогин не вмешивался, хватало своих проблем.  Водитель  пару  раз
через динамики предупредил, чтобы прекратили выяснение отношений  в  салоне,
затем пару минут молчал, а после резко нажал на тормоза. Сцепившиеся старики
упали на пол.
   - Чего стали? - крикнул парень с заднего сиденья.
   - Пока вы их не выкинете из машины, я никуда не поеду.
   Сперва это показалось глупой шуткой, но водила заглушил двигатель, достал
газетку, разложил ее на руле и принялся  читать  с  таким  видом,  что  было
понятно: пока не прочтет, всю, вплоть до телефонов редакции и тиража, в путь
не тронется.
   - Эй, мужики, вы все затеяли, идите  с  ним  и  разбирайтесь,  -  кричали
пассажиры. Их заела гордость.
   - Хрен я пойду перед ним унижаться, - кричал отставник, -  он  нас  везти
должен, мы деньги заплатили. Вот  до  чего  твои  демократы  страну  довели.
Каждый делает что хочет - и отставник,  скрутив  фигу,  ткнул  ее  в  стекло
водительской кабины.
   - Из-за таких уродов, как ты, порядка нет, -  кричал  растерявший  больше
половины своей интеллигентности старик. Загудели динамики:
   - Товарищи пассажиры, я сказал, пока вы сами их на  дорогу  не  выкинете,
никуда не поедем.
   В автобусе воцарилось молчание.
   - Может, и впрямь, выкинуть  их,  -  предложил  парень,  но  поддержки  у
пассажиров не получил.
   - Извините, - сказал Дорогин и стал пробираться по проходу к водительской
кабине.
   Постучал по стеклу. Водитель неохотно открыл дверцу.
   - Чего тебе?
   - Во-первых, не тебе, а вам,  во-вторых,  ты  сейчас  заведешь  машину  и
поедешь.
   - Ху-ху, ни хо-хо? - ответил водитель, попытавшись захлопнуть дверцу,  но
нога Дорогина уже стояла на пороге.
   - Еще раз говорю тебе, поедешь, хочешь этого или нет.
   Водитель, крепкий 45-летний мужик, презрительно улыбнулся.
   - Я здесь решаю, ехать мне или стоять. Дорогин схватил его запястье, сжал
пальцы, оторвав его руку от руля, прижал ладонь к набалдашнику переключателя
скоростей и сжал пальцы водителя еще сильнее:
   - Я сейчас проверну ключ, а ты уж, будь добр, нажми на педаль сцепления.
   Мужик  пытался  вырвать  руку,  но  даже  не  сумел  отделить  ладонь  от
набалдашника на переключателе скоростей.
   - Лучше послушайся меня.
   - Ху-ху... - прохрипел упрямый водила.
   - Не хо-хо, а придется, - ответил Муму. Лицо мужика побагровело.
   - Врешь, не возьмешь...
   - Уже взял.
   Так с водителем еще никто не позволял себе  разговаривать.  И  он  против
своей воли нажал на педаль сцепления, заурчал двигатель. Дорогин  перебросил
рычаг.
   - Трогай, - сказал он и разжал пальцы.  До  самой  автостанции  в  салоне
царило полное молчание. Люди смотрели куда угодно: в окно, под ноги, лишь бы
не на Дорогина. Ему хотелось крикнуть: ?Чего вы  боитесь?  Я  не  зверь,  не
бандит. Я всего лишь умею постоять за себя. И за вас тоже?.
   Автобус  уехал,  пассажиры  разошлись,  и  Сергей  остался   на   перроне
автостанции. Было странно наблюдать за жизнью  большого  курортного  города,
зная, что всего в нескольких километрах отсюда  мир  устроен  совсем  иначе.
Словно за рекой живут другие люди, словно на их календарях другое время.
   На  противоположной  стороне  улицы  на  небольшом  вагончике   виднелась
надпись: ?Переговорный пункт?. Располагалась она  над  небольшим,  аккуратно
сделанным вагончиком.
   "Бог ты мой, - спохватился Дорогин, - я же должен предупредить Тамару. Ей
могут сказать, будто я погиб."
   Лавируя между машинами, Сергей перебежал улицу и, сунув оператору деньги,
бросился к кабинке.
   - Ало, - раздался спокойный голос Тамары Солодкиной.
   - Это я, Сергей, - как  можно  более  спокойно,  с  трудом  справляясь  с
дыханием, сказал Дорогин.
   - Откуда ты звонишь?
   - С берега моря.
   - Вам хорошо, уже возвращаетесь? Как  прошла  встреча?  Передавай  привет
Паше, он мне очень понравился.
   Дорогин молчал.
   - Что-то случилось? -  спросила  Тамара,  почувствовала  напряженность  в
молчании Дорогина.
   - Поэтому и звоню.
   - Ты в порядке?
   - Почти, - Сергей колебался,  стоит  ли  рассказывать  Солодкиной  правду
немедленно. - Всего по телефону я не могу рассказать. Паша убит...
   - Боже! - воскликнула женщина.
   - Я не знаю, кто это сделал, зачем... Нас расстреляли на дороге. Я ничего
не мог сделать. А теперь, если тебе скажут, что я погиб,  ты  не  удивляйся.
Они не знают, что мне удалось уйти.
   - Возвращайся домой, - попросила Тамара.
   - Не сейчас, позже. Кто бы к тебе ни пришел, ты ничего не  знаешь.  Я  не
звонил.
   - Приезжай, я тебе приказываю.
   - Приказывать ты не можешь. Тебе  лучше  уехать  и  пожить  где-нибудь  в
другом месте.
   - Только вместе с тобой.
   - Еще... Тебе  могут  позвонить,  чтобы  передать  информацию  для  меня.
Спроси, кто звонит или от кого.
   - Слушай, ты должен...
   Дорогин не выдержал и повесил трубку, почувствовав, что еще немного, и он
сломается. Он злился на себя. ?Сколько раз я говорил себе, что не имею права
на семью. Она же не виновата, что я не умею жить так, как все. Что несчастья
притягиваются ко мне как к магниту."
   Дорогин вышел на тротуар и огляделся.
   "Нет, я не вернусь, пока не найду тех, кто убил Пашку. Но для начала  мне
нужно обменять немного денег.?

Глава 7

   Давид, ехавший в УАЗике на  заднем  сиденье,  чувствовал,  как  буквально
давит на него груз  случившегося,  будто  взвалили  ему  на  плечи  мешки  с
деньгами.
   - Остановись, - приказал он водителю. Садко глянул на Шпита,  послушаться
или нет.
   - Раз говорит, останови, значит, надо.  Может,  в  кусты  ему  приспичило
сбегать, - Шпит нервно хохотнул.
   Машина дернулась и замерла на обочине.
   - Кусты подождут, - сказал Давид, - к тому же я один из машины не выйду.
   - Почему?
   - Я выйду, а вы уедете.
   - Если бы я хотел этого, то пристрелил бы тебя прямо здесь.
   -  Не  успел  бы,  я  держу  в  кармане  пистолет  наготове,  со   снятым
предохранителем.
   - Я знаю об этом.
   - Нужно поговорить.
   - Всем четверым?
   - Да. По-другому не получится. Шпит вздохнул.
   - Деньги большие, очень большие. И мы оказались не готовы к этому.
   - Рассчитывали на небольшую сумму, но нам не повезло.
   - Ты чем-то недоволен?
   - Я удивляюсь, что мы все еще живы.
   - Я главный, мне и решать.
   - Брось, Шпит. Раньше ты был главным, теперь мы решаем все вместе.
   -  Я  предлагаю  поделить  деньги  поровну,  -  в  голосе  Шпита  звучала
неискренность.
   - Так не бывает, - отозвался Лебедь, - я тоже, кстати, держу  пистолет  в
кармане. На всякий случай. Заряженный и снятый с предохранителя.
   - Палец со спускового крючка убери,  тряхнет,  и  яйца  себе  отстрелишь.
Поделить на четверых можно сто баксов, тысячу. Даже  сорок  тысяч.  Но  если
денег столько, что их невозможно сосчитать, не натерев мозоли на пальцах, то
они не делятся на всех поровну.
   - Хорошо, что ты предлагаешь? - руки у Шпита тряслись от волнения. - Хочу
предупредить, если ты предлагаешь сыграть  в  русскую  рулетку,  так,  чтобы
одним участником дележа стало меньше, то я против этого.
   - Я предлагаю сделать так, чтобы все остались живы и никто не  затаил  на
другого обиды.
   - Хорошо сказано, но как это сделать?
   - Мы люди, к деньгам  привычные.  От  ста  тысяч  ни  у  кого  голова  не
закружится. Каждый из нас прямо сейчас возьмет по десять пачек.
   - А остальное? - резко спросил Шпит.
   - Остальные деньги мы должны спрятать.
   - Не пойдет, - тут же встрял Садко, -  я  не  идиот,  чтобы  прятали  все
вместе, а потом ты их забрал из тайника один.
   - Спрятать - не значит закопать, мы их отдадим на сохранение.
   - В банк, что ли, положим? - ухмыльнулся Шпит.
   - Банк дело ненадежное. Нужен хранитель - человек, которому каждый из нас
доверяет больше, чем самому себе.
   - Нет таких людей.
   - Есть, - резко сказал Давид, - и ты его тоже знаешь. Это -  мой  старший
брат.
   Шпит сидел в задумчивости, уже в открытую поигрывая пистолетом.
   - Не зря у меня всю дорогу чесались руки пустить тебе пулю в лоб. Не зря,
потому что ты нарушил все мои планы. Уж лучше бы я тебя  пристрелил.  Но  ты
прав, Давид. Отар единственный человек в мире, кому бы я доверил на хранение
свои деньги.
   Садко подозрительно покосился на Давида. Он кое-что слышал о его  старшем
брате Отаре, но никогда его не видел.
   - Шпит, ты сошел сума. Деньги нельзя никому отдавать! Я не согласен!
   Шпит резко вскинул пистолет и приставил ствол ко лбу Садко.
   - Я и тебя давно мог бы пристрелить, думаешь, мне своей доли не жалко!
   - Брось, - прохрипел Лебедь, -  еще  не  хватало,  чтобы  мы  друг  друга
прикончили.
   - Отар не будет знать, что у  него  хранится  в  погребе,  -  предупредил
Давид. - Скажем ему, что отдать это он должен лишь в том случае, если мы все
четверо соберемся вместе. С оружием  он  меня  никогда  не  подводил.  Он  и
братьям моим ни слова не скажет. Потом, когда волна немного уляжется,  когда
придумаем, куда вложить деньги, вернемся. Лады?
   Давид демонстративно выщелкнул обойму из рукоятки  пистолета,  передернул
затвор, поймав вылетевший желтый патрон.
   - Придется сделать по-твоему. Вставь обойму назад, пистолеты должны  быть
или заряжены у всех, или у всех без патронов.
   - Мне больше нравится первый вариант.
   - Трогай, Садко. Давид предложил единственно правильный путь, и  если  мы
им не воспользуемся, то трое из четверых к утру следующего дня будут мертвы.
Признайтесь,  ребята,  каждый  из  вас  думал  о  том,  чтобы  покончить   с
остальными.
   - Не нравится мне это, но выхода нет, - сам себе сказал Лебедь.
   -  Это  не  решение  вопроса,  Давид,  а  лишь  затягивание  времени,   -
ухмыльнулся Шпит.
   - Вся жизнь - это затягивание времени, - рассудительно сказал Давид.
   Ни Лебедь, ни  Садко  ничего  путного  не  могли  предложить,  поэтому  и
согласились с предложением Давида. Единственное, чего тот теперь  боялся,  -
встретиться у Отара с братьями. Но те не так уж часто заходили в гости.
   Машину бросили на горной дороге. Мешки с деньгами завернули в брезент  и,
чертыхаясь, потащили в гору. Давид первым зашел в домик и застал брата в той
же позе, в которой оставил его неделю тому назад. Отар сидел  и,  не  мигая,
смотрел в стену.
   - Ну что, Давид, решил свои проблемы?
   - Пока еще нет.
   - Смотри, новых не наживи.
   - Я кое-что хочу у тебя оставить. Отар  не  стал  интересоваться:  оружие
это, боеприпасы или документы...
   - Оставь в погребе, где всегда. Я твое место не занимаю.
   - Я не один приехал.
   - С братьями?
   - Нет.
   Услышав это, Отар потерял всякий интерес к людям, прибывшим с Давидом.
   Деньги затащили в прохладный погреб, вырубленный  в  скале.  В  отдельных
нишах размещались продукты, консервы, мука, картошка.
   - Сюда, - распорядился Давид. Вдвоем со Шпитом  они  забросили  мешки  на
сколоченную из жердей полку.
   Давид, присев на корточки,  сложил  стопкой  на  полу  десять  пачек,  не
испачканных в крови.
   - Это тебе. Садко.
   Рядом высились еще две такие же стопки - для Шпита и Лебедя.
   - Себе я тоже беру сто тысяч.
   - Сколько всего осталось?
   - Считай.
   Шпит хоть и доверял Давиду, но все же пересчитал остающиеся пачки, все до
единой.
   - Еще по десять возьмем, - с придыханием сказал он, раздавая тугие  пачки
долларов. - Брату денег дай.
   - Они ему ни к чему, - ответил Давид.
   - Странные вы люди...
   - Это он странный. Я - такой же, как все. Мешки на  полке  и  автоматы  с
неиспользованными рожками завернули в брезент, для надежности  скололи  края
полотнища стальной проволокой и загнули концы ржавыми плоскогубцами.
   - Теперь возвращаемся в дом все вместе, - предложил Давид.
   Отар посмотрел на слегка знакомого ему Шпита и  на  двух  его  спутников.
Русские ему не понравились. Но если их привел в дом брат, значит, так нужно.
   - Слушай и запоминай, - Давид смотрел прямо в глаза Отару, - то,  что  мы
спрятали, очень важно. Будут приходить люди, спрашивать. Говори:  ничего  не
знаю. Меня ты не видел. Я был у Тосо в Сочи. Их троих ты  вообще  никогда  в
жизни не видел. Не знаешь о них ничего.
   Отар кивнул.
   - Как скажешь.
   - А теперь самое главное. Отдать то, что мы спрятали,  ты  можешь  только
нам четверым, когда мы придем вместе.
   - Или когда ты точно будешь знать, - вставил Шпит,  -  что  один  из  нас
мертв.
   - Как скажете, мне все равно.
   - Вернуться мы можем через день, через неделю, через месяц, через год,  -
продолжал Давид. - Никого не подпускай к тому, что спрятано в брезенте.
   Садко только сейчас в неверном освещении рассмотрел, что стоит на  полке.
Поняв, что  это  человеческие  головы,  одна  женская,  другая  мужская,  он
поежился. Всякого навидался бандит в своей жизни: и крови, и  мертвецов.  Но
чтобы засушивать головы в доме, где живешь, такое видел впервые.
   - Надеюсь, он не сумасшедший, - прошептал Садко на ухо Лебедю.
   - Шпит знает, что делает, - Лебедь всецело доверял  главарю  бандитов.  -
Деньги он не меньше нашего любит.
   - Смотри, чтобы нас не кинули.
   - Из-под земли достанем...
   Шпит примерно представлял, о чем шепчутся  Лебедь  и  Садко.  Он  наперед
знал, что добром ограбление не кончится. Большие деньги разводят людей.  Чем
больше денег, тем сильнее вскипает в душе ненависть к подельникам.
   - Пошли, мы отдали имущество в надежные  руки,  -  Давид  коротко  кивнул
брату и, не оглядываясь, вышел во двор.
   Пачки долларов оттягивали карманы. Шутка  ли,  сто  десять  тысяч!  Таких
денег Давид отродясь в руках не держал. Самое большое, чем  ему  приходилось
расплачиваться за один раз, это пятьюдесятью тысячами.
   - Как в Россию возвращаться будем?
   - На границе у меня все схвачено, -  Шпит  сам  сел  за  руль.  -  Только
пистолеты в тайник спрячем.
   Не доезжая до границы десяти километров, мужчины вышли из  машины.  Садко
открутил запаску,  укрепленную  снаружи.  Внутри  диска  имелось  отверстие,
специально приспособленное для хранения пистолетов и патронов.
   - Сюда, ребята, кладите. Потом, надеюсь, каждый сам свою пушку узнает.
   Два ?Макарова? и два ТТ легли в нишу, сверху Садко напихал ветоши,  чтобы
не бренчали.
   - Пистолет вроде женщины, - сказал Лебедь. - Я свой на ощупь узнать  могу
среди десятка одинаковых. Не знаю как, не знаю почему, но чувствую.
   - Тебе бы поэтом быть, - усмехнулся Шпит.
   - Я в школе стихи писал, даже сочинение по Некрасову написал  стихами,  -
расплылся в улыбке Лебедь.
   - Пятерку получил за него?
   - Мне учительница - дура: двойку за него поставила.
   - Наверное, ошибок много было...
   - Разве в ошибках дело? Если от души пишешь...
   На границе УАЗ пропустили без очереди. Шпит всех привез к себе домой.
   - Кормежка и  выпивка  за  мой  счет.  И  еще  -  бесплатный  совет:  без
предупреждения дом не покидать. Я должен знать, кто, куда и зачем уходит.
   Садко и Лебедь переглянулись, затем оба согласно  кивнули.  Шпит  говорил
дело. Зачем зря волновать  приятелей,  если  на  карту  поставлены  огромные
деньги...
   - Ты, Давид, человек вольный, тебе я приказывать не  могу.  Хочешь,  живи
отдельно,  хочешь  -  с  нами.  Я  тебе  позже  помогу  деньги  за   границу
переправить. Потом и сам уедешь. Главное, сейчас пару месячишков  переждать.
Чтобы менты перестали волну гнать.
   - Шпит, постарайся узнать, почему в машине вместо русских  денег  доллары
оказались.
   - Я на этот счет ни одного слова не  пророню,  потому  что  мне  кажется,
владельцы про доллары даже не заикнутся.
   - Мне часа на четыре в город надо, - Давид посмотрел на циферблат часов.
   - Зачем?
   - Баксы сдать и с девушкой встретиться. Шпит рассмеялся.
   - Девушку и я тебе могу найти.
   - Мне по делу с ней встретиться надо.
   - Что ж, я говорил, ты человек вольный, но смотри, через четыре часа будь
у меня дома. А не то вмиг отыщем, не вздумай дернуть.
   - На этот счет не сомневайся. Где у тебя можно деньги положить?
   - Комнату я тебе выделю, а деньги в тумбочке  сложишь.  Никто  к  ним  не
притронется. Мой дом и для бандитов, и для ментов - святое место.
   - Тогда положи их в тумбочку сам, я спешу. Давид бросил пачки долларов на
стол, вытащил из верхней десять банкнот и, переложив  их  пополам,  сунул  в
карман.
   - Без глупостей, - напомнил Шпит.
   - Надоел ты мне.
   В гараже Давид вытащил свой пистолет, проверил обойму и пешком двинулся в
город. Хотелось немного выпить, перекусить, поглазеть на женщин. Чем ближе к
центру,  тем  больше  становилось  красивых  девушек,  тем  меньше   спешили
прохожие.
   "Куда спешить на отдыхе?"
   Давид тоже ?сбавил ход?. Молоденькие девушки его сейчас не  интересовали,
ему хотелось женщину лет тридцати - тридцати пяти,  не  слишком  развратную,
приехавшую отдохнуть  и  немного  поразвлечься,  при  условии,  что  мужчина
заплатит за ресторан, такси и выпивку в баре. У Давида  имелся  свой  способ
выбора женщин. Он начинал осмотр не с лица, не с фигуры, а с ног.
   Приостановился у небольшого  летнего  кафе,  возле  стойки  расположилось
человек десять.
   "Вот она. Стройные ноги, аккуратно обработанные эпилятором, белые,  почти
не тронутые солнцем. Значит,  недавно  приехала.  Небогатая,  раз  денег  на
солярий нет. Юбка короткая. Вышла в надежде, что кто-нибудь на  нее  клюнет.
Бедра крепкие, даже стоя умудряется ими слегка  покручивать.  Талия  немного
толстовата, но это как-нибудь пережить можно. Зато бюст такой, что от одного
взгляда голова кружится."
   Женщина стояла у стойки, буквально положив тяжелую грудь  на  столешницу.
Ровно покрашенные в темно-каштановый цвет волосы аккуратно подстрижены, чуть
касаются плеч.
   "Ну-ка покажи личико?, - подумал Давид.
   Пришлось ждать секунд тридцать. Женщина обернулась.
   "Не лишена приятности. Но красавицей ее  назвать  трудно.  Скорее  милая.
Нежная улыбка, большие чувственные губы."
   Женщина облизнулась. В руке она держала стакан с минералкой. Давид шагнул
к ней.
   - Извините, у вас не занято? - он втиснулся между женщиной и широкоплечим
мужчиной, попивавшим пиво прямо из горлышка стеклянной бутылки.
   - Нет, что вы.
   - Меня зовут Давид, а вас?
   - Таня.
   - Очень приятно, - Давид, когда хотел, умел быть любезным.
   Он твердо усвоил основное правило вежливости: сперва нужно  представиться
самому, тогда исчезает напряжение в отношениях.
   -  День  не  очень  жаркий,  можно  чего-нибудь  выпить.  Вы  какое  вино
предпочитаете? Белое или красное?
   - Я всегда пью вино той местности, в которую приехала отдыхать.
   - Вы из Москвы?
   - Нет, из Смоленска.
   - Погодите, сейчас принесу.
   - Давид истратил остатки российских денег на бутылку хорошего  абхазского
красного вина, сдачу демонстративно не взял, хоть бармен  и  положил  ее  на
блюдечко.
   Через десять минут он уже обнимал Таню  за  талию,  ощущая  под  пальцами
тугую резинку трусиков. Женщина смеялась, пряча улыбку под ладонью.
   "С ней проблем не будет, - подумал Давид, - небольшая прогулка по городу,
ресторан, потом отдельная комната в доме у Шпита."
   За болтовней они не заметили, как кончилось вино.
   - Это же  надо,  -  удивилась  Таня,  -  полбутылки  выпила,  а  даже  не
почувствовала, вот что значит хороший продукт. От водки, даже от  пятидесяти
граммов, пьянею моментально. И все же, - сказала она, отойдя  от  стойки,  -
кое-что чувствуется.
   - Если можно, я вас под руку возьму, чтобы не упасть.
   - Конечно, падать лучше вместе.
   Она громко засмеялась.
   Давид аккуратно обошел женщину так, чтобы она оказалась с левой  стороны.
Незачем ей знать, что в кармане пиджака лежит пистолет.
   - Мы бы и тут выпили, но хочется посидеть. Зачем  стоять.  Да  и  русские
деньги у меня кончились, - Давид цокнул языком. - Надо баксы сдать.  Я  даже
не знаю, где обменник.
   - Зато я знаю.
   Давид перевел Таню через дорогу.
   - Я вас тут подожду, - предложила женщина, когда они подошли к стеклянной
двери зала игральных автоматов.
   В глубине виднелось окошечко обменника.
   - Я мигом,  а  потом  сходим  в  один  ресторанчик,  там  играет  хороший
ансамбль. Они из Питера на заработки приезжают.
   Женщина достала длинную сигарету, Давид щелкнул зажигалкой.
   - Я  жду,  только,  смотрите,  недолго,  меня  увести  могут.  Я  женщина
непостоянная и привлекательная.
   Давид быстро пересек прохладный зал. Лишь человек пять решились сразиться
с однорукими бандитами. Гудели барабаны, щелкали  рычаги,  но  пока  еще  не
слышалось звона высыпаемых монет. Давид взял сотню, сунул в окошечко:
   - Все поменяйте.
   Девушка привычно подхватила банкноту, помяла ее  в  пальцах.  Сунула  под
ультрафиолетовую лампочку.
   - Сам печатал, - с улыбкой бросил Давид в окошечко, - потому так хорошо и
получилось. Почти как настоящая.
   Девушка уже хотела бросить купюру в ящик, как вдруг рука ее остановилась,
банкнота была обрезана абсолютно  симметрично  со  всех  сторон.  Обычно  же
рисунок на долларе  немного  смещен  в  рамке.  Белые  края  разной  ширины.
Банкнота вновь оказалась под ультрафиолетовой лампой,  и  вновь  засветились
скрытые  рисунки,  сквозь  линзу  девушка  осмотрела  портрет   Джефферсона.
Девушка-оператор  работала  совсем  недавно,  потому  инструкции   исполняла
старательно. Она не могла сказать наверняка, настоящая купюра или фальшивая.
Но сомнение закралось в ее душу.
   - Извините, у меня русские мелкими купюрами, считать долго придется.
   Незаметно для Давида девушка коленом нажала кнопку  на  обратной  стороне
столешницы и не спеша стала  доставать  из  сейфа  пачки  мелких  российских
денег.
   Давид заметно нервничал.
   - Зачем пересчитываете?  Пачками  давайте.  Если  одной-двух  бумажек  не
хватит, я не буду в претензии, меня подружка на улице ждет.
   - Все надо делать как положено, - дрожащим голосом ответила оператор,  от
волнения  она  даже  забыла,  что  рядом  с  ней  стоит  счетная  машина   и
пересчитывала бумажки вручную.
   Сигнал из обменного пункта получили в ближайшем отделении милиции. Тут же
по рации связались с двумя милиционерами, дежурившими у входа в гостиницу. С
их поста хорошо просматривалась площадка перед залом игральных автоматов.
   - На ограбление не похоже, - сказал сержант в микрофон рации. -  Какой-то
мужик у обменника стоит, ничего не делает.
   - Проверьте и доложите.
   - Пошли, Васек, - обреченно позвал сержант напарника.
   Давид заметил появление милиционеров, глядя в зеркальное стекло обменного
пункта.
   "Сука?, - подумал он о девушке, сидевшей перед компьютером.
   Сержант медленно заводил руку  за  спину.  У  него  зачесалась  поясница.
Давиду же показалось, что тот вытаскивает пистолет. Он сделал шаг в сторону,
выхватил из кармана свой пистолет, вскинул его.
   - Башку отстрелю, - закричал он и визгливо добавил:
   - Руки!
   Усатый сержант, проживший на этом свете сорок лет, ценил свою  жизнь.  Он
медленно развел руки в стороны, показывая, что не собирается  притрагиваться
к оружию. Его же напарник, справивший на прошлой  неделе  двадцатипятилетний
юбилей,  слишком  часто  смотрел  полицейские  боевики.  Он  выхватил   свой
пистолет, но не успел нажать на спусковой крючок. Давид сделал это раньше.
   Милиционер с аккуратной дыркой во лбу замертво рухнул  на  бетонный  пол.
Второй выстрел Давид сделал в стекло, в  самый  центр  огромного  витринного
стекла. Оно рассыпалось мелкими осколками по полу. Через  этот  проем  Давид
устремился на улицу.
   Таня, успевшая выкурить сигарету, с ужасом смотрела на  своего  кавалера,
который  с  пистолетом  в  руке  перемахивал  через  металлические   перила.
Неподалеку от нее застыли в  изумлении  Садко  и  Лебедь,  посланные  Шпитом
следить за Давидом.
   - Какого хрена? - выдавил из себя Садко.
   - Твою мать... - проговорил Лебедь, отступая на шаг.
   Если бы не убитый напарник, сержант не сделал бы и шагу, но иногда  жажда
мести превращает  в  смельчаков  даже  закоренелых  трусов.  Усатый  сержант
выхватил пистолет и бросился за Давидом.
   - Стой!
   Давид обернулся и выстрелил. Промахнулся.
   Сержант  опустился  на  одно  колено,  поднял  пистолет   и   старательно
прицелился. В другой ситуации он стрелял бы по ногам, но на улице были люди.
Пуля же, пущенная в голову, в случае промаха уйдет в небо.
   Коротко прозвучал выстрел. Давид  взмахнул  руками  и  рухнул  на  теплый
асфальт. Его пистолет по инерции проскользил пару метров и замер, балансируя
на бордюре.
   - Человека убили! - истошно завопил кто-то на другой стороне улицы.
   Сержант попал Давиду в затылок.  Тот  скончался  мгновенно,  раньше,  чем
милиционер успел подбежать к нему.
   - Идем отсюда, - тихо произнес Садко. - Мы с оружием. У меня нет  желания
лишний раз попасть в ментовку.
   - Бабу-то он выбрал ничего... - прошептал  Лебедь,  когда  они  проходили
мимо  Тани,  пытающейся  дрожащими  руками  прикурить  новую   сигарету   от
неисправной зажигалки.
   Собралась толпа. Сержант с трудом удерживал людей на расстоянии, чтобы те
не затоптали пятна крови на асфальте и не наступили на аккуратный  цилиндрик
гильзы от пистолетного патрона.
   Девушка, сидевшая в обменнике, плакала навзрыд, глядя на  лежавшую  перед
ней на столике стодолларовую банкноту.
   Когда  приехала  следственная  бригада,  толпа  на  глазах  поредела.  Но
свидетелей набралось достаточно много: игроки в зале и пятеро зевак. Картину
происшедшего следователь восстановил сразу. Сержант не виновен,  он  пытался
остановить убийцу. То, что  стрелял  на  поражение,  тоже  правильно.  Улица
людная, рисковать нельзя было. Оставалось выяснить, почему началась пальба.
   Пока помощники опрашивали свидетелей  на  улице,  следователь  подошел  к
девушке за окошком в зале для игральных автоматов.
   - Откройте, пожалуйста, или выйдите ко мне сами, - попросил он девушку.
   Та растерялась и сквозь слезы проговорила:
   - Это его деньги, его сотня, он ее поменять принес, еще  шутил,  говорил,
что сам напечатал.
   - Откройте, поговорим.
   Девушка бросила в сейф русские рубли, зеленую  сотню  взяла  пальцами  за
краешек и покинула обменник. Следователь напомнил ей:
   - Дверь закройте.
   - А? - не поняла девушка.
   - Дверь на ключ закройте, не ровен час, в суматохе деньги сопрут.
   Началось долгое выяснение, почему кассир вызвала милицию.  С  виду  сотня
казалась следователю стопроцентно настоящей, но уже немного пришедшая в себя
девушка сумела ему объяснить, почему заподозрила неладное.
   - Разберутся, - коротко сказал следователь  и  составил  акт  на  изъятие
купюры в качестве вещественного доказательства.
   Тем  временем  труп  Давида  уже  накрыли  пластиковой  пленкой,  никаких
документов при убитом не обнаружили.
   - Кавказцы... - сквозь зубы проговорил следователь, когда остался наедине
с коллегами, - вечно от них неприятности. Пробей по  бандитам,  может  быть,
они что-нибудь подскажут,  -  бросил  он  самому  молодому  из  следственной
бригады. - Вид у него такой, будто он младший в семье, - глаз у  следователя
был наметанный.
   К вечеру следователь уже доподлинно знал, что сотенная купюра  фальшивая,
подделок такого класса в Сочи не  встречали  два  года,  только  специальная
банковская аппаратура дала точный ответ.  В  прошлый  раз  попалась  купюра,
изготовленная в Ираке.
   - Русские делали или иностранцы? - поинтересовался следователь.
   - На этот вопрос еще предстоит ответить. Напечатана она  совсем  недавно,
самое большее, месяц тому назад, так что думаю, ее изготовили русские.
   - Может, чечены?
   -  Им  это  не  под  силу,  нужно  специальное  оборудование  и   бумага.
Квалификация высокая, - пояснил криминалист из лаборатории.
   - Скорее всего случайно к нам денежку занесло, - предположил следователь,
но тут же остановил себя. - Впрочем, месяц - слишком  короткий  срок,  чтобы
деньги разошлись по рукам отдельными бумажками. Наверняка  где-то  в  городе
находится большая партия фальшивых банкнот.
   От этой мысли у мужчины холодок побежал по  спине.  Он  представил  себе,
сколько предстоит работы, если деньги разойдутся по городу.
   - На курортах всегда в ходу иностранная валюта.
   - Да, начнется паника.
   - Журналисты уже знают?
   - Даже ко мне обращались, - усмехнулся эксперт, - знакомый, из  курортной
газеты.
   Не особо веря в искренность ответа, следователь спросил:
   - И что ты ему сказал?
   - Будто экспертиза еще не окончена.
   - Черт с тобой, можешь говорить, все равно дознаются.  Шило  в  мешке  не
утаишь, - махнул рукой следователь.

***

   Садко и Лебедь тем временем добрались до  дома  Шпита.  Хозяин  сидел  на
террасе в кресле-качалке, курил ароматную сигарету, не  утруждая  себя  тем,
чтобы сбивать пепел в пепельницу. Тот падал на покрытые лаком доски террасы.
Среди других бандитов Шпит отличался сдержанностью,  корректностью,  потому,
возможно, и стал одним из первых людей в  сочинском  преступном  мире.  Даже
если бы сейчас на него бежала свора разъяренных собак, он не поднялся  бы  с
кресла, не загасив сигарету.
   Лебедь и Садко, грохоча тяжелыми ботинками, взбежали по крутой  лестнице.
Они стояли перед своим хозяином, тяжело дыша. Никто из них не решался начать
первым.
   - Ну что, ребята, - вкрадчиво произнес Шпит,  переводя  взгляд  с  одного
бандита  на  другого.  Его  забавляло  то,  как  те  волнуются.  -  Упустили
голубчика? Говорил же я вам: ни на шаг от него не отходите.
   - Упустили, - мрачно проговорил Садко.
   - Только не так, как ты думаешь, - добавил Лебедь уже смелее.
   Вины их в том, что случилась с Давидом, не было.
   - Он бабу снял, в сдачку пошел. Тут его менты  и  повинтили,  -  выдохнул
Лебедь. - Мы там долго  не  стояли,  пушки  при  нас.  Давид  одного  мента,
сержанта, положил. А напарник его самого застрелил.
   - Точно убили? - сузив глаза и моментально изменив тон, осведомился Шпит.
   - Мертвее не бывает.
   - Сразу. В голову. Шпит сидел задумавшись.
   - В чем дело, почему менты появились?
   - Нам некогда было разбираться. По-моему, их все-таки девка из  обменника
вызвала.
   Шпит соображал быстро: ?Может быть, номера на банкнотах были помечены.  И
это плохо, - подумав, вздохнул он. - Но вряд ли. Россия не Америка?.
   Насколько он знал, в  обменных  пунктах  не  проверяют  номера  купюр  по
компьютеру, иначе соберешь длиннющую  очередь.  То  связи  нет,  то  сбой  в
системе.
   - Ждите меня здесь, ребята, - бесстрастно произнес Шпит и пошел в дом.
   Он не хотел, чтобы Садко с Лебедем слышали разговор, которому  предстояло
состояться. Поднявшись на  второй  этаж,  Шпит  достал  из  кармана  сотовый
телефон, набрал номер и елейным голосом осведомился:
   - Але, это редакция? Толю Козлова пригласите.
   Была пятница, поэтому была надежда застать Козлова на  работе.  В  другие
дни он сломя голову носился по городу, добывая новости для курортной газеты.
Козлов, хоть  и  был  человеком  ушлым,  зарабатывал  не  так  много,  чтобы
позволить себе мобильный телефон.
   - Толя, привет.
   Козлов сразу узнал Шпита, тембр  голоса  у  того  был  запоминающийся,  с
хрипотцой, слишком низкий для человека его комплекции.
   - Привет, извини, мы, конечно, давно не виделись, но я очень занят. Номер
сдаем, а тут двойное убийство в городе, срочно материал написать надо.
   - Убийство в обменнике?
   - Оно самое. И ты уже знаешь? Прежде чем номер газеты выйдет, о нем  весь
город знать будет.
   - Именно оно меня и интересует. Я бы хотел с тобой встретиться.
   - Нет вопросов. Я быстро работаю. Пока ты доедешь, я статейку закончу.
   - Жду на крыльце. Пиво за мной, - предложил Шпит.
   Козлов не возражал.
   Старый ?мерседес? покинул гараж. Садко сидел за рулем, Шпит рядом.
   - Шпит, херня получается, - бормотал Садко, лавируя между машин на  узких
улицах. - Деньги страшно тратить. Ты свои уже пробовал в дело пустить, нет?
   - Лучше и не пробуй, - посоветовал Шпит.
   - Если номера у них засвечены... - начал Садко.
   - Это фигня, - парировал Шпит, - продадим их не в Сочи, а на  Украине,  в
Беларуси. Чуть ниже номинала. Там эти номера  никто  искать  не  станет,  но
дело, по-моему, в другом.
   - В чем же?
   - Я номера проверял, отследить их трудно - серии разные.
   - Менты откуда взялись?
   - Стечение обстоятельств, - ухмыльнулся Шпит.
   - Перестраховаться все равно не мешает. Это Давид нас втянул в авантюру.
   - Я втянул, - твердо сказал Шпит. - Мне Давид предложил, я и  согласился.
И не жалею.
   "Мерседес? с откидным верхом Садко поставил  напротив  крыльца  редакции,
бампер оказался вровень со стойкой знака, запрещающего стоянку в любое время
дня и ночи. Гаишник, прогуливающийся у  перекрестка  с  полосатой  палкой  в
руке, сделал вид, что не замечает огромной розовой машины.
   - Где Козлов? Иди поторопи.
   Небывалый случай,  чтобы  Шпиту  приходилось  кого-то  ждать.  Садко,  не
открывая дверцы, лихо выпрыгнул через верх на проезжую часть и мигом взлетел
на второй этаж старого дома, где располагалась  редакция  курортной  газеты.
Помещение было обустроено по американскому образцу. Все сотрудники сидели  в
одной огромной комнате. Уголок главного  редактора  отгораживала  стеклянная
перегородка, через которую он мог  наблюдать,  идет  работа  или  сотрудники
дурака валяют. В любой другой день, кроме пятницы,  в  помещении  находилось
максимум человек пять. В пятницу же здесь собирался весь штат газеты.
   Столов на всех не хватало,  сидели  где  придется:  на  подоконниках,  на
столешницах компьютерных стоек. Работа не останавливалась ни на  секунду.  У
телефонного аппарата выстроилась очередь.
   Садко обвел помещение взглядом.  Козлов  писал,  стоя  на  коленях  перед
стулом, пристроив картонную папку на сиденье. Ручка лихо носилась по бумаге,
оставляя малопонятные каракули.
   На появление Садко никто не обратил внимания, с таким  же  успехом  здесь
мог оказаться и омоновец с автоматом наперевес, и шайка  бандитов  в  черных
масках с пистолетами наготове. Редакция жила  одной  целью:  сдать  номер  в
срок. Всего остального не существовало.
   - Эй, Толик, - Садко тронул Козлова за плечо.
   Тот, даже не обернувшись, проворчал:
   - Иди на хер.
   - Шпит ждет.
   Имя Шпита подействовало как заклинание. Козлов бросил взгляд на  часы,  и
лицо его исказил ужас.
   - Скажи ему.., сейчас спускаюсь,  скажи,  редактор  задержал..,  придумай
что-нибудь, Садко. Мне последний абзац дописать надо.
   - Ясно, - Садко заглянул через плечо журналиста,  но  из  написанного  не
понял ни единого слова. - Шпит ждать не любит.
   - Я знаю, не мешай, - и Козлов, как школьник, прикрыл написанное от Садко
ладонью.
   Садко вразвалочку, как и подобает уголовнику, направился к выходу. Ощупал
взглядом стройные бедра молодой корреспондентки.  Девушка  в  короткой  юбке
писала, стоя у стола. Она  согнулась  так  сильно,  что,  присядь  Садко  на
полусогнутых, увидел бы полоску беленьких трусиков.
   - Как звали убитого? - девушка вскинула  голову  и  посмотрела  прямо  на
Садко.
   Тот от неожиданности чуть  было  не  выпалил  настоящее  имя  подельника:
Давид. Но вовремя спохватился.
   - Какого, дорогая?
   - Его в с дачке убили.
   - Откуда мне знать? Это твой хлеб - имена знать и события.
   - Мужчина, -  девушка  выпрямилась,  -  вы  меня  своим  взглядом  догола
раздели. Оденьте и можете идти.
   - Чего тогда, дура,  так  вырядилась?  На  улице  бы  тебя  встретил,  за
проститутку принял бы.
   Подруга корреспондентки оторвалась от монитора компьютера и зашептала  ей
на ухо:
   - Не заедайся. Это человек Шпита.
   - Шпита... - шепотом проговорила корреспондентка.
   Она была наслышана об этом криминальном авторитете.
   - Можно у вас интервью веять? - сменила она тон, обращаясь к Садко.
   - Взять можно. А интервью - нет, - с улыбкой ответил бандит.
   - Я же говорила тебе, не заедайся.
   - Уже и спросить нельзя? А если не сегодня? - бросила она вдогонку Садко.
- В другой день.
   - В другой день - подумаю.
   Бандит спустился к заждавшемуся Шпиту.
   - Где урод писучий?
   - Сейчас идет, его главный к себе вызвал. Бабы у них в редакции ничего.
   - Наглые только и в душу лезут, - сказал Шпит.
   - У них две бабы ничего - молодые, - отозвался Садко, - остальные, на мой
вкус, староватые.
   - Педофил ты несчастный, - Шпит хлопнул Садко по плечу, - для тебя,  если
баба старше восемнадцати, то это уже не баба.
   - Нет, если старше двадцати двух, - абсолютно серьезно ответил бандит.
   Козлов спускался по лестнице, на ходу придумывая  продолжение  статьи  об
убийстве в обменнике. Он знал о преступлении не больше, чем жители города  и
милиция. Но журналист просто обязан знать больше.  Не  знаешь  -  высоси  из
пальца.
   "Кто он, убитый? - думал Козлов.  -  Известно  одно:  он  кавказец.  Если
написать, что грузин, для Сочи этот вариант не  пройдет.  К  грузинам  здесь
отношение нормальное. Сгодился бы и абхаз,  но  если  он  потом  абхазом  не
окажется, то неприятностей с местными не оберешься.  Лучше  всего  написать,
что он, видимо, был чеченцем. Чечены далеко, здесь меня не  достанут.  Да  и
курортной газеты они не читают. Лечатся боевики не в  Сочи,  а  на  курортах
Абхазии."
   - А вот и ты, - радостно закричал Козлов, лишь только увидел заждавшегося
его Шпита.
   Радость выглядела притворной. Но надо же чем-то оправдать опоздание.
   - Ты языком не болтай, в машину садись, - приказал Шпит.
   Козлов не геройствовал, в машину через верх не запрыгивал, открыл  дверцу
и, как солидный человек, забрался на заднее сиденье.
   - Поехали, - Шпит тронул Садко за локоть.
   - Надеюсь, меня не везут в горный лес закапывать?  -  с  улыбкой  спросил
Козлов.
   - Ты слишком много знаешь, чтобы тебя закопать вместе с воспоминаниями, -
усмехнулся Шпит. - Но едем мы в лес.
   - Давно в лесу не был.
   - Остановись здесь. ?Горный лес? - это название кафе, - рассмеялся  Шпит.
- Отдельный столик, - сказал он официанту. - Так, чтобы никто нам не мешал.
   - Одну минуточку.
   Из-за ширмочки, отгораживающей угол террасы, официант прогнал двух  своих
знакомых: парня и девушку. Те ничуть не обиделись. Прихватили недопитое пиво
в бутылках и, обнявшись, спустились по лестнице.
   - Люблю понятливых, таких, как ты, - Шпит посмотрел на Козлова.
   Тот пожал плечами.
   - Я свое место в жизни знаю, в отличие от многих коллег.  На  королев  не
зарюсь, довольствуюсь четырьмястами баксами в месяц,  езжу  на  общественном
транспорте.
   - И пиво, кстати, не забудь принести, - крикнул Козлов официанту.
   Официант вопросительно посмотрел на Шпита,  последнее  слово  должен  был
сказать он.
   Бандит кивнул, свое обещание он помнил.
   - И шашлык.
   Садко остался сидеть на стуле возле входа за ширмочку. Журналист  и  Шпит
устроились за столиком. Пиво официант принес холодное,  бокалы  запотели,  и
конденсат стекал с них на стол.
   - Я слушаю.
   Толя Козлов проглотил обжигающе ледяное пиво.
   - Сегодня одного человека убили в зале для игральных автоматов.
   Толя расплылся в улыбке.
   - Не одного, а целых двух. Он  выбросил  указательный  и  средний  пальцы
левой руки в виде буквы V.
   - Второй был мент, - холодно добавил Шпит, -  а  потому  за  человека  не
считается.
   - Для тебя не считается. Для журналиста - труп, он и есть  труп.  На  нем
можно деньги заработать, статейку написать. Да не в одну газету. Я  об  этом
убийстве в нашу газету написал и  еще  по  Интернету  в  парочку  московских
скинул. Где-нибудь да обломится. Они больше платят.
   - Твои проблемы, мародер несчастный. Если бы я  хотел  последние  новости
почитать, то газетку бы купил  или  телевизор  посмотрел.  Мне  нужно  знать
точно, за что его убили?
   - Как это ?за что??! - возмутился Козлов. - Он же мента завалил.
   - Непонятливый ты, хоть и журналюга. Менты-то чего к нему прицепились?
   - Сложный вопрос, сам бы хотел на него получить ответ.
   - Ты знаешь, но молчишь...
   Козлов еще попил пивка, глянул на жидкость, оставшуюся на дне бокала.
   - Жарко сегодня, пить хочется.
   - Получишь ты и второй бокал, не вымогай по мелочам.
   - Деньги при нем фальшивые были.
   - Точно фальшивые?
   - Сотня баксов. Отлично сделанная фальшивая купюра.  Все  менты  на  ушах
стоят.
   - Ошибки быть не может? - напрягся Шпит.
   - За что купил, за то и продаю.
   - Дорого купил? - усмехнулся бандит.
   - У меня с милицией свои счеты. Мы неденьгами рассчитываемся.  Информация
дорогого стоит.
   - Откуда взялись фальшивые деньги?!
   - Кто ж его знает? - осклабился Козлов, принимая из рук  официанта  новый
бокал с пивом и жадно делая глоток.
   Журналист поперхнулся, закашлялся.
   - Не жадничай, - проворчал Шпит.
   - Жарко, пить хочется. Деньги - сто пудов -  фальшивые.  То-то  сейчас  в
городе паника начнется.
   -  Тебе  паника  только  на  руку,  станешь  слухи  в   своей   газетенке
подогревать. На том и гонорарного бабла немножко скосишь.
   - Да уж. Я со всяких слухов кормлюсь: и с хороших, и с  плохих.  Главное,
уметь объем статейки раздуть. Можно было бы  и  одной  фразой  обойтись,  но
статья объема требует.
   Тонкости журналисткой работы Козлова Шпита не интересовали. Сам он жил  с
другого и еще минуту тому назад считал себя обладателем миллионов. А  теперь
оказывалось: деньги фальшивые. Надежда  еще  теплилась  в  его  душе.  Вдруг
купюра, на которой попался Давид, исключение, а остальные деньги настоящие?
   - Ешь, пей, - сказал Шпит, поднимаясь из-за стола и осторожно  похлопывая
кашляющего журналиста по спине. - Узнаешь  что  новое,  звони.  Я  для  тебя
свободен в любое время дня и ночи.
   - Тебе-то это зачем? - полюбопытствовал Козлов.
   Шпит умел не выдавать собственных чувств.
   - Прослышал я, что деньги фальшивые по городу  ходят.  Со  мной,  как  ты
понимаешь, клиенты мелкими купюрами не рассчитываются.
   Козлов почесал за ухом. Одна бумажка, казалось бы, - ерунда!  Но  сколько
из-за нее неприятностей."
   Шпит сел в машину, передернул плечами.
   - Ну как? - поинтересовался Садко.
   - Хреново. По-моему, мы все вляпались.
   - Это уж точно! Куда теперь?
   - Домой.
   Ни Садко, ни Лебедь никогда раньше не видели Шпита таким мрачным.
   - И что теперь делать? - Лебедь сидел, опустив голову так низко, что  она
практически болталась у него между колен.
   - Что делать, что делать? - передразнил Шпит. - Безвыходных  ситуаций  не
существует. Кому-то же эти деньги принадлежат. И спросят за них с нас на всю
мазуту. За фальшивые спросят больше, чем за настоящие.
   Шпита от волнения бросило в краску. Он  побагровел,  только  кончик  носа
оставался бледным.
   - Подстава, - тихо произнес он, - натуральная подстава.
   - Сами подставились, - напомнил Лебедь.
   - Да, Давид ничего не знал. Теперь разборок не миновать.
   - И будут они не в нашу пользу. Чувствую, черные эту непонятку замутили.
   Черными Лебедь называл всех кавказцев.
   - Мы первыми начали, - вздохнул Шпит. - Это только в шахматах бывает, что
белые начинают и выигрывают.
   Он прикрыл глаза, мысленно раскладывая по полочкам известные  ему  факты.
Картина получалась неприглядная. ?Давида рано или поздно опознают. То, что я
имел дела с Давидом, большой тайной в городе не было. Менты,  если  захотят,
высчитают."
   Самым  страшным  для  Шпита  было  то,  что  он   не   понимал   механики
происходящего. Значит, не мог действовать адекватно ситуации.
   "Почему вместо русских денег оказались доллары? Почему доллары фальшивые?
Кому они предназначались? Голова пухнет."
   А времени на раздумывание оставалось все меньше и меньше.
   - Ни хрена не понимаю, - сказал Садко, -  уже  дым  из  головы  валит,  а
стройной картины не получается.
   - У меня тоже голова пухнет, - сказал Шпит, - но  я  хотя  бы  знаю,  что
нужно сделать в первую очередь.
   -  Что?  -  Лебедь  рванулся  вперед.  Самым  тягостным  для  него   было
бездействовать, когда опасность подкрадывается со всех сторон.
   - Toco, - коротко проговорил Шпит и посмотрел на своих подручных.
   - Я тоже о нем подумал, - отозвался Садко. Шпит загибал  один  за  другим
пальцы.
   - Во-первых, его наверняка привлекут к опознанию Давида, во-вторых,  Тосо
будет первым, за кого возьмутся, лишь только начнут раскручивать  ограбление
банковского фургона.
   - Понял, не дурак, - кивнул Садко.
   - И сделать это надо очень быстро, прямо сейчас,  -  кивнул  Шпит,  -  не
откладывая.

***

   Диспетчер автотранспортной службы аэропорта Тосо,  как  всегда,  сидел  в
шашлычной. На столике покоилась трубка  радиотелефона.  Грузин  рассматривал
девушек, проходивших по  улице,  и  неизменно  цокал  языком,  если  девушка
соответствовала его представлениям о женской красоте.
   Худых он не любил, толстых тоже, предпочитал в меру упитанных. Его  глаза
сделались маслянистыми,  ?Какая,  к  черту,  киноэротика,  какая,  к  черту,
фотопорнография! - шептал Toco. - Выходи на улицу, садись  и  смотри.  Такое
добро и без охраны ходит, бери голыми руками."
   Но  подниматься  из-за  стола,  заводить  разговор  с  проходящими   мимо
женщинами ему было лень.
   "Кончится рабочий день, - уговаривал себя Toco, - сниму бабу и закачусь в
ресторан."
   Он, сам того не желая, ловил краем уха обрывки разговора двух  мужчин  за
соседним столиком.
   -  Говорю  тебе,  в  сдачке  это  было...  Два  трупа:  мент  и  какой-то
чернозадый... Наверное, сам деньги делал, если стрелять начал.
   "Задница у нее ничего, на пять баллов, - подумал Тосо, теряя нить  беседы
и всецело сосредоточиваясь на медленно идущей женщине. Его взгляд приклеился
к короткой юбке. - Остановилась бы, что ли?? - с  сожалением  подумал  Тосо,
когда женщина прошла мимо него так близко, что протяни руку - и коснешься ее
обнаженной ноги.
   Женщина с вызовом вильнула бедрами и, звонко цокая  каблучками,  миновала
открытое кафе.
   "Проститутка, наверное?, - подумал Тосо, хотя понимал, что  будь  женщина
проституткой, то непременно остановилась бы, предложила бы пикантные услуги.
   Тосо так увлекся разглядыванием женщин, недостатка  в  которых  здесь  не
было, что не заметил появление машины. Светло-бежевые ?Жигули?  остановились
на противоположной стороне улицы, не доезжая до проходной  аэропорта  метров
сто. В машине сидели трое: Шпит, Садко и Лебедь.
   - Вон он, урод,  -  проговорил  Лебедь,  показывая  оттопыренным  большим
пальцем на Тосо. - Жрет, пиво пьет.
   - Придется ждать, - проворчал Шпит.
   - Может, мы его здесь сразу и прихватим, еще тепленького?
   - Ты что, идиот?! Людям на глаза показываться! - зашипел  Шпит.  -  Он  в
кафе  завсегдатай,  его  тут  каждая  собака   знает.   Зарисоваться   перед
свидетелями хочешь?
   - А если менты до него раньше нас доберутся?
   - Значит, не судьба. Не каркай. Вечно он сидеть здесь не  будет,  -  Шпит
взглянул на часы. - Ты  не  знаешь,  до  какого  часа  они  в  диспетчерской
работают?
   - Наверное, до половины шестого, как и всюду, - Садко зевнул.
   Машина быстро нагрелась на солнце, в ней стало невыносимо жарко, но выйти
из салона никто не рисковал. Время текло неимоверно медленно.
   Несколько раз Тосо брал оживавшую  телефонную  трубку,  и  тогда  бандиты
напряженно следили за ним.
   - Нет, это не менты, - шептал Шпит.
   - Почему ты так думаешь?
   - Выражение лица у него не то. Люди его типа с ментами  всегда  испуганно
разговаривают.
   Наконец Тосо взглянул на часы. До конца рабочего  дня  оставалось  десять
минут. Следовало появиться у себя в  кабинете.  Он  снял  пиджак  со  спинки
стула, надел его, телефон опустил в карман и не спеша двинулся  к  проходной
аэропорта.
   "Жигули? бандиты поставили так, чтобы Тосо обязательно прошел  мимо  них.
Открытая дверца загораживала половину узкого тротуара. Тосо принял вправо.
   - Земляк, - услышал он хриплый голос,  и  из  машины  показалась  коротко
остриженная голова Лебедя. Бандит держал в пальцах незажженную  сигарету.  -
Огонька не найдется?
   Тосо достал зажигалку. Мужчина не спешил выбраться  из  машины.  Пришлось
грузину нагнуться самому.  Заплясал  веселый  язычок  пламени.  Садко  резко
схватил Тосо за полы пиджака и рванул на себя.
   - Пикнешь, пристрелю.
   Тосо увидел маслянисто поблескивающий ствол  пистолета  у  самого  своего
лица.
   - Теперь садись между нами, только аккуратно.
   Тосо, стараясь не делать резких движений,  устроился  на  заднем  сиденье
?Жигулей?, зажатый  с  двух  сторон  Шпитом  и  Садко.  Бандитский  пистолет
упирался ему в ребра.
   - Едем, - тихо произнес Шпит. Машина покатила по улице.
   - Мужики, вы чего? - Тосо нервно осматривался. -  Если  деньги  нужны,  я
отдам. Часы дорогие, их тоже забрать можете.
   - Не трынди, - проговорил Шпит, - были бы нужны твои  деньги,  мы  бы  их
сами забрали.
   - Тогда какого хрена вам надо?!
   - Потерпи, узнаешь!
   Машина ехала по городу. Тосо не мог  понять,  куда  и  зачем  его  везут.
Миновали  центр,  новостройки,  теперь  вдоль  шоссе  стояли  частные  дома.
Нехорошее предчувствие заставило Тосо содрогнуться.
   - Только без глупостей, - предупредил Садко, -  не  дергайся,  если  жить
хочешь.
   Пистолет он прижимал к боку диспетчера так, чтобы не оставить синяка.
   - Что я вам сделал?
   - Ты? - усмехнулся Шпит. - Ровным счетом ничего.
   - Тогда почему?
   - Не спеши.
   - Я должен знать, что со мной сделают?
   - Придет время, узнаешь, - Шпит оставался невозмутимым.
   Он не испытывал по  отношению  к  Тосо  ни  злости,  ни  раздражения,  ни
жалости.
   - Неудобно сидеть втроем  на  заднем  сиденье,  -  сказал  Шпит  и  хотел
добавить: ?Назад будет ехать легче?, - но не  стал  раздражать  Тосо.  -  Не
бойся, - продолжал Шпит, - ничего плохого мы тебе не сделаем.
   - Куда мы едем?
   - Сейчас узнаешь.
   Шоссе уходило в сторону гор, а  машина  свернула  к  морю.  На  берегу  у
буковой  рощи  высилась  громада  недостроенного  пансионата.  Строительство
остановили давно, лет десять тому назад.
   Мрачная бетонная коробка, кое-где тронутая  зеленым  мхом,  недостроенная
чаша фонтана и широкий насыпной галечный пляж. Его бы давно размыло, но пляж
находился под прикрытием двух длинных волнорезов.
   Машина остановилась у недостроенного здания кафе. Шпит  выбрался  наружу,
чтобы  размять  ноги.  Тосо  собрался  последовать  его  примеру,  но  Садко
преградил ему дорогу:
   - Ты куда?
   - Лебедь, сходи посмотри, - распорядился Шпит.
   Лебедь спустился по бетонным  ступенькам,  захрустел  галькой.  Пустынный
пляж, ни одного человека. Груды выброшенных  на  берег,  выбеленных  морской
водой и солнцем  сучьев,  коряг.  Лебедь  осматривал  территорию  тщательно,
вполне могло оказаться, что за выступом подпорной стенки притаилась  парочка
любовников, а свидетели ни ему, ни его приятелям были не нужны.
   -  Такое  добро  пропадает,   -   сказал   Шпит,   глядя   на   громадину
несостоявшегося дома отдыха. - Говорят, КГБ для своих сотрудников строил?
   - Вроде бы да... - с дрожью в голосе тихо произнес Тосо.
   - Вот как бывает, - улыбка появилась на губах Шпита, -  жили  себе  люди,
считали себя могущественными, планы на будущее строили, деньги в дом  отдыха
вкладывали, а потом все у  них  пошло  наперекосяк.  Ни  денег,  ни  власти.
Странная штука жизнь, признайся.
   - Меня Тосо зовут.
   - И это я знаю. - Можешь выйти из машины, - разрешил Шпит,  когда  увидел
возвращавшегося Садко.
   Тот еще издалека махнул рукой. Мол, все в порядке, пусто.
   - Извини, приятель, что так получилось, - Шпит хлопнул Тосо по  плечу.  -
Ошибочка вышла, хотели мы  одного  мудака,  который  деньги  солидным  людям
должен, попугать, но, видишь ли, ошиблись мы. Накладочка получилась.  Он  за
соседним столиком сидел.
   Тосо был готов поверить в любую чушь, лишь бы она сулила жизнь и свободу.
Глуповатая улыбка появилась на его лице.
   - Правда?
   - Конечно! Эй, Лебедь, понимаешь, ошиблись мы, не того взяли. Он ни в чем
не виноват. Ты же никому денег не должен?
   - Нет, наоборот, мне должны.
   - Обидно, - Шпит сощурился,  -  обидели  мы  тебя  не  по  делу.  Зря  ты
переживал. Теперь для примирения выпить надо.
   Лебедь с готовностью подал большую, 0,7  литра,  бутылку  водки.  Шпит  с
хрустом свернул золотистую винтовую пробку.
   - Пей, Тосо, полегчает.
   Тосо дрожащей рукой взял бутылку. Водка была теплой, горлышко  стучало  о
зубы. Он сделал пару глотков и остановился.
   - Обижаешь, - напряженно проговорил Шпит, - як тебе с открытой  душой,  а
ты выпить не хочешь.
   Тосо еще немного отпил, он не любил крепких напитков, обычно пил вино.
   - Пей, пей... - уже приказывал Шпит. Лебедь вытащил пистолет, нацелил его
на Тосо.
   - Пей, сука! И чтобы до дна, не отрываясь.
   Тосо давился, водка вытекала из широко открытого рта, но он все-таки пил,
с усилием глотая резко пахнущее спиртное.
   - Хватит, - резко сказал Шпит, когда бутылка опустела на две трети.
   Тосо стоял, пошатываясь. В глазах у него темнело от напряжения.
   - Полегчало?
   - Угу...
   - Вижу, что полегчало.
   Шпит  взял  бутылку,  навернул  пробку  и  положил  на  переднее  сиденье
?Жигулей?.
   - Теперь, Тосо, отдохни.
   Грузин опустился на край бетонной плиты, сел, подперев голову  руками.  В
желудке творилось невообразимое. Выпитая водка то  подступала  к  горлу,  то
вновь откатывала. Минут через пять спиртное ударило  в  голову.  Захмелевший
Тосо уже никого не боялся. Он видел своих похитителей затуманенным  взглядом
и глупо хихикал.
   - Вы что, мужики, пидоры какие-нибудь? Может, трахнуть меня решили?!  Так
вот вам, - и он, скрутив фигу,  ткнул  ее  в  пространство  между  Шпитом  и
Лебедем. - Точно, пидоры вы. Гнойные и мокрые!
   Тосо попытался встать, но лишь  сполз  с  бетонной  плиты  на  засыпанный
песком асфальт.
   - Вы не думайте, я не дамся, сейчас.., такси  вызову,  с  вами  в  машину
больше не сяду.
   Трахнете... - он вытащил из кармана телефонную трубку и принялся нажимать
кнопки без разбору.
   Радиотелефон, рассчитанный максимум на шесть километров,  конечно  же  не
действовал.
   - Ну и не надо, - Тосо запрокинул голову и принялся напевать.
   - Готов клиент, - сказал Шпит. Уже не прячась от грузина, он взял бутылку
из машины, вытер ее тряпкой и опустил в карман пиджака пьяному Тосо.
   - Что, плохо тебе? - поинтересовался Шпит, присев перед Тосо на корточки.
Тот кивнул.
   - Голова, наверное, кружится. Проветриться тебе, парень, надо.
   Садко и Лебедь подхватили Тосо под руки и повели к  бетонному  волнолому.
Тот был неширокий, метра два.  Этого  было  достаточно,  чтобы  трое  мужчин
прошли по нему. Тосо с трудом переставлял ноги.  Последние  метров  двадцать
Садко и Лебедю пришлось его тащить волоком. Шпит шел за ними следом. Бандиты
усадили Тосо на край волнолома. Шпит щелкнул зажигалкой, закурил.
   Лошадиная доза спиртного окончательно доконала Тосо. Он задремал,  голова
его склонилась на грудь. Лебедь наклонился и тихонько толкнул Тосо  в  спину
растопыренными пальцами. Грузин качнулся и почти беззвучно съехал в воду.
   Прошло  десять  секунд,  Тосо  не  всплыл.  Глядя  на   поднимающиеся   к
поверхности воды пузыри, Лебедь проговорил:
   - Ловкая смерть. Я бы хотел когда-нибудь окончить жизнь  так,  в  стельку
пьяным, не понимая, что происходит.
   - Еще успеешь, - Шпит сладко потянулся и зашагал к машине.
   Садко еще минут пять постоял на краю мола, чтобы окончательно  убедиться,
что Тосо утонул.
   - Пошли, - махнул рукой Лебедь. - Верняк, сюрпризов не будет.
   Шпит стоял у машины и смотрел, как солнце  медленно  садится  в  море,  и
думал о том, что течение здесь сильное,  труп  прибьет  к  берегу  в  лучшем
случае километрах  в  пяти  отсюда.  Установить  потом,  где  именно  утонул
человек, будет невозможно. Милиция все оформит как несчастный случай.  Зачем
им еще одно убийство, к тому же гарантированно нераскрываемое?  Проще  будет
написать, что пьяный мужчина упал в море и захлебнулся, даже не поняв, что с
ним произошло.
   - Едем, на время концы отсечены, - подвел черту Шпит.

***

   Тем временем  Сергей  Дорогин  заполнял  бланк  в  холле  гостиницы.  Уже
расписавшись, он спохватился, что у него почти не осталось российских денег.
Обменник находился тут же, в холле.
   - Обменяйте все, пожалуйста, - сказал он, кладя  в  ящичек  стодолларовую
банкноту.
   Приемщица вертела в руках новенькую сотню. Затем поинтересовалась:
   - Банкноты старого образца у вас не найдется?
   - Странный у вас город, - сказал Дорогин, - обычно спрашивают,  не  будет
ли новенькой. Если вам так хочется... - он полез в карман, перебрал купюры.
   Нет, все деньги были нового образца.
   - Может, две пятидесятки найдутся?
   - Новые или старые?
   - Если пятидесятки, то мне все равно.
   - Нет, у меня одни сотни, и все новые.
   - Извините, но я боюсь у вас их принимать. У нас в городе сегодня  случай
был, фальшивую сотню сдали. Теперь все боятся.
   - Меня вы всегда найдете, я три дня в гостинице точно проживу.

Глава 8

   Война почти не тронула Гудауту, если не считать повальной нищеты, которую
лишь подчеркивала роскошь некоторых домов. Один из них расположился на самой
окраине города, под склоном резко уходившей к небесам  горы.  Зелень  старых
эвкалиптов и лиственниц прикрывала его от любопытных глаз. Высокий  бетонный
забор с тремя рядами колючей проволоки поверху, цельнометаллические,  плотно
подогнанные друг к другу  створки  огромных  ворот.  Дом  стоял  немного  на
отшибе, и даже соседи толком не знали, кто в нем живет, кто  бывает.  Иногда
они видели въезжающий в ворота джип с затемненными  стеклами,  иногда  здесь
появлялись машины с правительственными номерами, но  ни  одной  вывески,  ни
одной надписи, даже номера на этом доме не было. Вечерами и ночью можно было
видеть, как пылают в нем ярким электрическим светом окна,  даже  в  те  дни,
когда из-за отключения электроэнергии весь  город  погружался  во  мглу.  На
красной из металлической черепицы крыше белела тарелка спутниковой связи.
   - Наверное, что-то  военное,  -  с  уважением  говорили  жители  Гудауты,
распираемые  гордостью  за  свою  небольшую,  но  отстоявшую   независимость
республику.
   Им грело душу то, что Абхазия такая же  независимая  страна,  как  другие
державы, со своей тайной полицией, армией, правительством. Им,  уставшим  от
войны и бедности, хотелось в это верить. Гудаутцы смотрели на  странный  дом
так, как москвичи смотрят на кремлевские дворцы,  заметив  в  окнах  поздней
ночью электрический свет. Значит, кто-то там работает и по ночам.  Политики,
аналитики разрабатывают планы,  как  сделать  страну  мощнее,  как  победить
врагов, тайных и явных.
   Да, этот дом был тайной за семью печатями, но тайной не лучшего сорта,  в
нем обычно останавливались те, кого уже давно искали разведслужбы  России  и
других государств. Те люди, по поводу которых абхазские силовики на  запросы
Интерпола неизменно отвечали:  сведений  о  нахождении  в  нашей  стране  не
имеется.  Стены  дома,  лишенного  даже  номера,  видали  и  палестинцев,  и
албанцев. Но самыми частыми гостями оказывались чеченцы.
   Трое чеченцев с виду совсем не были похожи на  страшных  террористов:  ни
длинных бород, ни черных  очков,  ни  сверкающих  кровожадных  глаз.  Вполне
цивилизованные люди. Коротко, но  модно  стриженные,  идеально  выбритые,  в
костюмах.  Прилетали  они  обычно  на  небольшом  двухмоторном   самолетике,
способном лететь близко к земле, так, чтобы не быть замеченным радарами.
   Самолет стоял неподалеку от дома, на лужайке, и было  трудно  поверить  в
то, что имеющегося небольшого пространства ему хватает для разбега и взлета.
   Чеченцы появлялись тут так часто, что уже знали имена всех  охранников  и
даже позволяли себе некое панибратство по отношению к ним. Чеченского пилота
звали Руслан, говорил он по-русски  плохо,  с  сильным  акцентом.  Охранники
иногда между собой называли его  иорданцем,  потому  что  он  вел  записи  в
блокноте по-арабски. Руслан был самым молодым из всей  троицы.  Старший  же,
Шамиль, выглядел солидным бизнесменом, в очках с золотой  оправой,  одевался
строго, со вкусом, тяжелых перстней не носил. Лишь тонкое обручальное кольцо
поблескивало у него на правой руке.
   Ахмат, сорокалетний красивый  мужчина,  подтянутый,  стройный,  постоянно
приветливо улыбался, его улыбка словно говорила: извините меня за то, что  у
меня такое хорошее настроение. Но в  глубине  его  темно-карих  глаз  всегда
таилась угроза. Чувствовалось, что  только  задень  его,  живым  не  уйдешь.
Шамиль и Ахмат отлично говорили по-русски, в их  говоре  даже  чувствовалось
московское произношение. И тот и другой окончили столичные университеты.
   Чеченцы прилетали  в  Гудауту  как  на  курорт,  каждый  с  вместительным
чемоданом, словно собирались менять гардероб каждый день,  но  о  содержимом
чемоданов охране приходилось только догадываться. В  комнаты  охранников  не
пускали. Если гости уходили из дому, то багаж прихватывали с  собой.  Что  в
чемоданах: деньги, наркотики? Этого  не  знал  никто.  Да  и  не  стремились
узнать. Вылететь с хорошей работы в Гудауте легче легкого. Найти  же  другую
невозможно.
   Руслан никогда не брал в рот спиртного. Оно и понятно.  Пилоту,  если  он
один, надо всегда оставаться трезвым. Шамиль же  и  Ахмат  иногда  позволяли
себе расслабиться. Поведение чеченцев во время их пребывания в Гудауте имело
определенную  закономерность.  Первые  два  дня  гости  вели  себя  довольно
свободно, выпивали, заказывали девочек, но не перебирали ни со спиртным,  ни
с сексом. Затем наступал  день,  когда  гости  поднимались  рано,  с  кем-то
созванивались, связывались по  Интернету  и  ждали.  Ближе  к  вечеру  джип,
зарезервированный для чеченцев и стоявший месяцами, выезжал из гаража.
   С кем встречались гости,  куда  ездили,  охрана  не  знала.  Возвращались
Шамиль с Ахматом довольные, подгоняли джип к самолету, что-то перегружали  в
него и тут же улетали, дав охранникам щедрые чаевые.
   Но в тот самый день, когда Муму со своим другом Пашкой  Разлукой  пересек
абхазскую границу, у чеченов с самого  утра  что-то  не  заладилось.  Шамиль
ходил по дому нервный, то и дело тер виски.
   - Чертова русская водка, - ругался он, - и выпил-то ее совсем немного,  а
голова болит. Надо было пить местный коньяк.
   - Он еще хуже!
   - Не знаю, я коньяк пил, и ничего... - ответил Ахмат. - Сильно  болит?  -
участливо поинтересовался он, а в  глубине  его  глаз  уже  плясали  озорные
огоньки.
   - Сильно.
   - Лучшее средство от головной  боли  -  секс.  Кончишь,  боль  как  рукой
снимет. Этому, кстати, есть научное объяснение.
   - Баба мне вчера тоже отвратная попалась.
   - Может, ты ею и отравился.
   Руслан сидел в мягком  кресле  и  делал  вид,  что  не  слышит  разговора
потерявших страх перед Аллахом товарищей. Он перебирал  в  пальцах  янтарные
четки, по памяти, беззвучно шевеля губами, читал священные сутры Корана.
   - Тебя, Руслан, ничем не проймешь. Медресе свое дело сделала.
   - Вы бы хоть между собой по-чеченски  говорили,  -  не  отрывая  глаз  от
янтарных четок, проговорил Руслан.
   - У меня с языками беда, - признался Шамиль, - когда  пьяный  или  голова
болит с похмелья, не могу  по-чеченски  говорить,  словно  тумблер  какой-то
внутри щелкает. Только по-русски. Может, Аллах меня оберегает,  чтобы  я  не
позорил язык предков?
   Руслан  глубоко  вздохнул.  Чего  больше  в  его  вздохе:  презрения  или
сожаления, понять было трудно. Через секунду он вновь  погрузился  в  чтение
молитвы.
   - Ненавижу ждать, - Ахмат нервно налил минералки и осушил стакан. - Легче
два часа на морозе ждать поезда, чем пять минут в тепле  ждать  сто  граммов
водки.
   - Мы не ста граммов ждем, - усмехнулся Шамиль  и  тут  же  поморщился  от
головной боли. - Знаю, что они уже из Адлера выехали, что скоро  будут  тут,
но.., нервы не в порядке, лечиться надо.
   - Тебе ли такое говорить? - Ахмат открыл крышку портативного компьютера и
включил его.
   - Почту я уже проверял, - напомнил ему Шамиль.
   - Я отвлечься хочу, - рассеянно бросил Ахмат. - Какой у нас только  дряни
здесь нет, - поморщился  он,  просматривая  названия  сайтов,  занесенных  в
раздел ?Избранное?.
   Шамиль подошел к нему, одной рукой уперся в столик, другой в спинку стула
и глянул на  экран.  Перед  ними  на  экране  высвечивался  список  наиболее
посещаемых владельцами компьютера сайтов.
   - Три четверти - эротика и порнуха, - пробормотал Шамиль.
   - Есть и пара религиозных, - Ахмат  подмигнул  Шамилю,  -  это  дело  рук
Руслана.
   Он щелкнул клавишей, вместо арабской  вязи,  восхваляющей  Аллаха  и  его
пророка Магомета, на экран полезла всякая  галиматья.  Компьютер  упорно  не
хотел читать арабский шрифт.
   - Руслан, ты не знаешь, как исламский сайт в человеческий вид привести?
   - Тебе это надо? - пожал плечами правоверный мусульманин.
   - Все-таки интересно, о чем там пишут.
   - Все равно по-арабски читать не умеешь.
   - И  то  правда,  -  вздохнул  Ахмат.  -  Вот  поэтому  из-за  недостатка
образования приходится обращаться  к  англоязычным  порносайтам.  Девочки..,
геи.., гетеросексуалы... - вслух  произносил  Ахмат,  пробегая  взглядом  по
мерцающему монитору.
   - В наши годы, - посоветовал Шамиль, - лучше обращать внимание  на  более
скромные вещи. Например, на домохозяек.., учительниц...
   - Обнаженные домохозяйки - это хорошо, посмотрим и их фотографии.
   - Это же надо, - вздохнул Шамиль, - люди  запускают  в  космос  спутники,
устанавливают антенны,  организуют  всемирную  сеть  лишь  для  того,  чтобы
какой-то дурак, вместо того,  чтобы  делом  заниматься,  рассматривал  голых
женщин солидного возраста. По мне так  лучше  заниматься  сексом  вживую,  а
разглядывать фотографии - это что-то вроде онанизма.
   - За неимением лучшего... - развел руками Ахмат и ткнул тонким пальцем  в
стекло монитора. - Как, по-твоему, это достойно внимания?  Серия  фотографий
называется ?Моя жена обнажается?.
   - Смотря какая жена, - резонно заметил Шамиль.
   Фотографии грузились из Интернета довольно быстро.
   - Ничего? Как, по-твоему?
   -  Несколько  старовата  и  видно,  что  крашеная.  Я  люблю  натуральных
блондинок.
   - Мне больше  нравятся  брюнетки.  Руслан  нас  рассудит.  Оставь  четки,
посмотри сюда. По-твоему, какая из этих двух женщин лучше?
   - Я не смотрю на чужих жен.
   - Коран запрещает? - ехидно напомнил Шамиль.
   - Да, Коран.
   - Но ты же смотрел раньше.
   - Я смотрю только на незамужних женщин, а в названии  сказано:  моя  жена
обнажается перед камерой. На чужих жен я не смотрю.
   - Она жена неверного, - напомнил Шамиль, уже немного злясь на Руслана.
   - В Коране не сказано, чья жена. Значит, на всякий случай я не должен  на
это смотреть.
   Шамиля,  который  тоже  считал  себя  правоверным  мусульманином,  задели
высказывания набожного Руслана, ему хотелось во что бы то ни стало обелиться
в его глазах.
   - Муж, который выставляет свою жену на всеобщее обозрение, уже не муж.
   - Не знаю, в Коране насчет этого ничего не сказано.
   Руслан научился отделять дело от религии. С  Шамилем  и  Ахматом  он  мог
обсуждать проблемы денег, покупки оружия, но  участвовать  в  их  оргиях  не
собирался.
   - Черт с ним, - пробурчал Шамиль. - Попробую теперь посмотреть  категорию
обнаженных домохозяек от сорока до сорока пяти.
   - Стар ты стал, Шамиль.
   - Ты ничего не понимаешь в женщинах. Именно этот возраст - самый смак.
   - Небось в двадцать лет ты придерживался другого мнения.
   - Всякому возрасту - свои забавы.
   - Не согласен.
   Тем не менее Ахмат подчинился.
   -  Ты  прав,  они  меня  возбуждают.  Всякое  развлечение,  если  человек
нервничает, быстро ему надоедает.  Не  прошло  и  получаса,  как  Ахмат  зло
захлопнул крышку компьютера.
   - Не понимаю, почему они до сих пор молчат.
   - Попробуй сам выйти на связь. Ахмат  достал  трубку  сотового  телефона,
припоминая цифры, вдавил кнопки.
   - Молчат...
   - Это еще ничего не значит, здесь горы, легко войти в радиотень.
   - Они уже должны быть на подходе. Возле Гудауты мобилы работают.
   Руслан  прошептал  последние  слова  молитвы,  опустил  четки  в  карман,
медленно открыл глаза,  словно  возвращался  из  другого  мира,  идеального,
правильного, в настоящий, где царят  зло,  насилие,  льется  кровь  и  жизнь
человека можно измерить деньгами.
   - В прошлый раз в это время они уже были здесь, - с раздражением произнес
Ахмат.
   - У тебя не спросили. По-всякому случается: на границе  задержат,  машина
сломается.
   - Чую я, здесь что-то неладно. Вода теплая, - Ахмат отодвинул стоявшую на
стеклянном столике пластиковую бутылку минералки. - Нет ничего хуже  в  этом
мире, чем теплая вода..
   - ..потные женщины и фальшивые деньги, - засмеялся Шамиль и добавил:
   - Всякой вещи можно найти достойное применение.
   Солнце,  опустившееся  к  западу,  залило  комнату  насыщенным  пурпурным
светом, отчего лицо Шамиля, и  без  того  раскрасневшееся,  сделалось  почти
свекольным.
   - Если солнце зайдет, а они не приедут, - Ахмат ударил кулаком по  спинке
стула, - то я сойду с ума.
   Шамиль впервые за этот вечер озабоченно посмотрел на часы.
   - Да, они уже должны прибыть. Что-то случилось. Руслан, оставайся тут,  -
приказал он, - сторожи деньги. Мы с Ахматом едем.
   Охранники даже ничего не заподозрили. Как и  во  время  прошлых  визитов,
двое чеченцев сели в джип и не спеша подкатили к воротам.
   - Открывай. Мы скоро вернемся, - бросил Шамиль.
   - Зря мы деньги с собой не взяли, - напомнил Ахмат.
   - Нет уж, - оборвал его Шамиль, - деньги окажутся в машине, лишь когда  я
буду уверен, что наши фальшивые баксы прибыли.
   - Тоже правильно.
   Джип, подпрыгнув на  отполированном  протекторами  швеллере,  выкатил  на
дорогу.
   - Еще года три-четыре - и асфальт окончательно раскрошится.
   - Джип пройдет всюду, - бросил Ахмат, всматриваясь в поворот дороги.
   Ему не терпелось увидеть банковский броневик.
   - Может, связаться с Москвой? - предложил он.
   - Только в крайнем случае. Они знают не больше, чем мы.
   - Инкассаторы тоже люди, - сказал Ахмат, - они  могли  дернуть  вместе  с
деньгами.
   - Не глупи, сумма такая, что хозяева  найдут  их  тут  же.  Всех  на  уши
поставят, но найдут.
   - Не гони, - Ахмат бросил взгляд на стрелку спидометра.
   - Когда летишь под гору, скорость кажется большей, чем на самом  деле,  -
ответил на озабоченный взгляд напарника Шамиль.
   Горы, закат, пустынная дорога. Казалось,  что  Шамиль  и  Ахмат  остались
единственными людьми в этом мире. Джип, просвистев протекторами по асфальту,
миновал еще один поворот. Шамиль резко нажал на тормоза.  Впереди  виднелись
три машины. Уже стемнело, свет фар  джипа  выхватил  милицейский  ?опель?  с
мигалками на крыше, микроавтобус ?фольксваген? и банковский броневик.
   Двое милиционеров в форме растягивали поперек шоссе рулетку. Джип занесло
при торможении, и он замер, не доехав до милицейской машины  всего  каких-то
четыре метра.
   - Я же говорил... - прошептал Ахмат. Шамиль выскочил из-за руля, подбежал
к майору милиции. Тот был одет еще в старую советскую форму.
   - Майор, какого черта, что произошло?! -  тоном  хозяина  поинтересовался
Шамиль.
   Милиционер, привыкший, что он бог и воинский начальник в  здешних  краях,
смерил его взглядом от ботинок до макушки. Это  русский  может  не  отличить
чеченца от абхаза. Абхазу же сразу стало ясно - перед ним чужаки.
   - Вы, собственно говоря, кто такой? - майор спросил бы и резче,  не  будь
Шамиль одет так дорого. Человек, на котором шмоток на три тысячи баксов и на
запястье которого поблескивают часы, стоимостью  минимум  в  пять  штук,  не
принято разговаривать невежливо.
   -  Ах,  извините,  -  Шамиль  хлопнул  себя  ладонью  по  лбу,  -   забыл
представиться. - Он выхватил из кармана сотовый  телефон  и  сунул  под  нос
майору. - Номер министра внутренних дел знаешь? Звони, он тебе сразу скажет,
кто мы такие.
   Майор,  естественно,  не  знал  телефонного  номера  мобильника  министра
внутренних дел, но не стал испытывать судьбу.
   - Бандиты, партизаны грузинские, две машины обстреляли. Деньги украли. Их
из России везли.
   Майор перевел взгляд на джип, и ему стало все яснее ясного.
   - Это вы ждали банковский броневик?
   - Мы, - сквозь зубы процедил Шамиль.
   - Придется вас разочаровать. Деньги украли.
   Глаза Шамиля сузились в две узких щелочки, и  он  бы,  наверное,  наделал
глупостей, не подойди к нему Ахмат.
   - Майор, извините, пожалуйста, но мы очень ждали этот броневик.
   - Хотел бы обнадежить, но  не  получится,  -  вздохнул  абхазский  майор,
поправляя фуражку с гербом СССР. - Все произошло часа три назад.
   - Раньше бы мы сюда не успели.
   - А они кто такие? - Шамиль указал рукой на микроавтобус ?фольксваген?.
   - Тоже выясняем. По первым прикидкам получается, что они  вроде  везли  в
Гудауту, в детский дом, гуманитарку. Хотя документов при них никаких нет.
   - При них? - спросил Шамиль, глядя на распростертого  на  асфальте  Пашку
Разлуку. - Кто-то остался в живых?
   - Не знаю. На пограничном КПП нам сказали, что границу пересекали двое.
   - Это они напали на банковский броневик?
   -  Похоже,  что  нет.  Скорее  всего  они  стали  невольными  свидетелями
произошедшего.
   - Все деньги похищены? -  осторожно,  словно  это  его  мало  интересует,
спросил Шамиль.
   - Все. Сейф вскрыт. Инкассаторы, ехавшие в броневике, убиты. И все-таки я
хотел бы посмотреть ваши документы.
   - Послушай, дорогой, - Шамиль приобнял майора  за  плечи,  -  лучше  тебе
этого не знать. Честно тебе говорю, как кавказец кавказцу.
   - Чечня? - майор прощупал взглядом Шамиля.
   - Точно, она, родимая.
   - Тогда извините, - ладонь милиционера взметнулась к козырьку.
   В душе его боролись два чувства. С одной стороны, он испытывал уважение к
чеченцам: они, как и абхазцы, воевали за независимость,  с  другой  -  майор
чувствовал себя обязанным русским. Если бы не они, не носил бы он офицерские
погоны. Поэтому самым большим его желанием было избавиться  от  двух  то  ли
друзей, то ли врагов. В конце  концов,  если  им  надо,  они  все  узнают  в
министерстве внутренних дел.
   - Спасибо, друг, - Шамиль пожал руку майору. - Большего ты и не  мог  нам
сказать.
   Когда Шамиль произносил эти слова,  голос  его  дрогнул.  Он  вернулся  к
машине, сел за руль, застучал пальцами по баранке.
   - Я сразу почувствовал, - прошептал Ахмат, - день  не  задался  с  самого
утра.
   - Врешь, ничего ты не чувствовал, иначе бы голых баб не разглядывал.
   Мужчины провели в молчании целых пять минут. Каждый из них  понимал,  что
первая догадка, первые слова всегда ложны, и  каждый,  кто  выскажет  первое
предположение, в перспективе рискует быть названным лжецом или недоумком.
   - Сложно, - наконец произнес Шамиль.
   - А кто тебе обещал, что будет легко? Ахмат глянул на  крупные  звезды  в
черном небе.
   - Никто не обещал нам легкой жизни, - затем задумчиво произнес:
   - По-моему, все-таки это сделали  люди,  ехавшие  в  ?фольксвагене?,  они
обокрали броневик.
   - Ошибаешься, машина догоняла их.
   - Я  бы  именно  так  и  сделал.  Ехать  навстречу  броневику  ненадежно,
неизвестно, где встретишься. Тут же место было выбрано удачно.
   - Обрыв, скалы: некуда свернуть.
   - Не знаю, - задумчиво произнес Шамиль, - все кажется очень  сложным,  но
на самом деле все наверняка было просто.
   - Но как?
   Чеченцы посмотрели друг другу в глаза.
   - Тот, кто крал деньги, знал, что они фальшивые? - тихо спросил Шамиль.
   - Ты задаешь вопросы, на которые нет ответов. Человек  с  университетским
образованием не имеет права так рассуждать. Ты бы  еще  у  Руслана  об  этом
спросил, он бы тебе привел цитату из Корана, пригодную на все случаи жизни.
   - Святые книги тем и хороши,  что  объясняют  все,  ничего  при  этом  не
объясняя.
   - Я думаю, нам надо ехать.
   Джип осторожно дал задний ход, развернулся на узкой дороге и на этот  раз
медленно покатил к Гудауте.
   - Кто знал о том, что деньги прибудут  именно  сегодня,  что  их  повезут
именно по этой дороге, на этой машине и под слабой охраной?
   - Думаю, не многие.
   - Думай, Ахмат, думай...
   Ахмат принялся загибать пальцы.
   - Во-первых, знали в московском  банке  ?Золотой  червонец?,  но  им  нет
смысла красть фальшивые доллары, это и так  их  собственность.  Настоящие-то
деньги остались у нас, - Ахмат попробовал разогнуть палец.
   - Нет, ты его держи.
   - Во-вторых, это не те два мудака, которые ехали в ?фольксвагене?.
   - Тут с тобой трудно не согласиться.
   - Но откуда грабители узнали о баксах? - безымянный палец  Ахмата  так  и
остался незагнутым.
   - Водитель броневика?
   - Он убит - Он мог кому-нибудь рассказать.
   - Хорошо, загибай палец.
   - И служба аэропорта, - резонно добавил Ахмат.
   - Все, - подытожил Шамиль, - если,  конечно,  исключить  нас  с  тобой  и
Руслана.
   Ахмат сперва засмеялся, затем его смех прервался.
   - Ты чего на меня так смотришь?!
   - Это большие деньги, большие  даже  для  такого  человека,  как  Руслан,
который боится Аллаха.
   - Ты же не боишься смотреть на чужих жен? В конце концов, это  не  совсем
наши проблемы. Подождем недельку-другую,  из  Москвы  пришлют  новую  партию
фальшивок. Главное, что мы не успели отдать настоящие баксы.
   - Ты оптимист, - усмехнулся Шамиль. Впереди уже блестели огни Гудауты.
   - Мы-то знаем, что не брали денег, но как об этом узнают в Москве?
   Ахмат потер указательным пальцем губы, на его лбу выступили крупные капли
пота.
   - Неужели они подумают... - прошептал он.
   - Я бы на их месте подумал то же самое. Ахмат лихорадочно принялся рыться
по карманам, хотя сотовый телефон находился у Шамиля.
   - Нужно срочно позвонить и сказать банкиру об ограблении.
   - Думаю, они уже знают.

***

   Милицейский  майор  тем  временем  связался  со  своим   начальством   по
старомодной увесистой рации и передал номер джипа.
   - Выясните,  кому  он  принадлежит?  Ждать  пришлось  долго.  Наконец  из
наушника прозвучал озабоченный голос:
   - Лучше не интересуйся номером.
   - Я им кое-что рассказал. Выглядели они солидно, и документы... - приврал
милиционер.
   - Этим людям ты мог сказать все, они  бы  нашли  путь  к  информации,  но
обозлились бы.
   - Понял, - майор сдвинул фуражку на затылок.
   Он  и  в  самом  деле  понял  многое.  То,  что   чеченцами   в   Абхазии
проворачиваются миллионные сделки, не знал только ленивый.
   - Значит, сделал правильно, - вздохнул он. - Я не навредил ни другим,  ни
себе А то, что доложил начальству, только к лучшему.

***

   Шамиль гнал джип так, словно  перед  ним  простиралась  не  узкая  горная
дорога с разбитым покрытием, а ровная как стрела автомагистраль.
   Ахмат с ужасом смотрел на мелькающие за  тонированными  стеклами  выступы
скал, проломанные ограждения.  Распугав  стайку  худых  длинноногих  свиней,
пасшихся прямо на улице, джип подкатил к воротам резиденции.
   Шамиль не стал загонять машину во двор, с мобильником в  руке  забежал  в
дом. Руслан сидел  за  журнальным  столиком,  закинув  ноги  на  подлокотник
кресла. В разговоре с русскими Шамиль мог позволить себе  фразы  типа  ?твою
мать?, но с Русланом приходилось быть осторожным. Он некоторые привычные для
славянского уха выражения воспринимал буквально.
   - Хреново, - выдавил Шамиль.
   - Знаю, - спокойно отвечал Руслан, - из Сухуми уже позвонили.
   - И что ты думаешь на этот счет?
   - Думаю, нам придется туго. Вошел Ахмат, насупленный и раскрасневшийся.
   - Почему из Москвы не звонят? - спросил Шамиль, словно Руслан обязан  был
знать ответ на этот непростой вопрос.
   - Кому, нам?
   Медлительность и спокойствие Руслана бесили вспыльчивого Шамиля.
   - Банкир не звонит, потому что ему все ясно, - сказал иорданец.
   - Ты уверен?
   - Конечно. И мне было бы ясно. Они решили, что мы сами ограбили фургон. И
доказать обратное мы никому не сможем.
   - Какой нам смысл грабить то, что собрались покупать?
   - Самый прямой - чтобы не платить за товар.
   - Мы столько лет работали вместе. И ни разу друг друга не подводили.
   - От денег люди теряют голову, - напомнил Шамилю  Руслан.  -  К  тому  же
только у нас есть надежный канал сбыта фальшивок,  изготовленных  в  Москве.
Так их не сбудешь. Да что  в  Москве,  даже  в  Сочи  моментально  определят
фальшивку. Бумажки, напечатанные на обойной фабрике, могут  спокойно  ходить
лишь в Чечне, в Абхазии. Там, где деньги передаются из рук в руки,  где  нет
ни одного мало-мальски прилично оборудованного приемного пункта.
   - И все же я позвоню Леониду Мельникову.
   - Что ты ему скажешь? - усмехнулся Руслан. - Станешь  оправдываться,  что
это не мы обокрали фургон? Чем больше оправдываешься, тем больше подозрений.
Я бы на твоем месте дождался звонка от него.
   - Нет, - Шамиль резко набрал номер и поднес трубку к уху.
   Ему казалось,  что  ответить  должны  немедленно,  Но  прозвучало  четыре
длинных гудка, прежде чем владелец банка Мельников соизволил подать голос.
   - Ало, слушаю, - беззаботно произнес он.
   - Леонид Павлович, ты? - срывающимся от волнения голосом крикнул в трубку
Шамиль.
   - Я свою мобилу никому в пользование не отдавал и отдавать не  собираюсь.
Как там у вас?
   По тону, каким говорил Мельников, можно было подумать, что ему ничего  не
известно о случившемся на дороге.
   - Вам еще не сказали?
   - Я недавно поднялся с постели, Шамиль. Все-таки выходной сегодня.
   - Броневик обокрали.
   - Что ты говоришь? - голос Мельникова даже не дрогнул.
   - Я сам видел его на дороге. Охрана перебита, деньги исчезли.
   - И кто это, по-твоему, мог сделать? - ехидно спросил Мельников.
   И Шамиль понял: тому известно все. И прав Руслан, решение владелец  банка
уже принял. Шамиль тяжело вздохнул.
   - Я знаю, о чем ты думаешь, Леонид Павлович, но я к  ограблению  не  имею
никакого отношения.
   - Слова, слова... - прозвучало из трубки.
   - Я бы не звонил тебе.
   - У тебя есть только  один  способ  доказать  обратное.  Найти  пропавшие
деньги. Они где-то совсем рядом. Может быть, ты даже сейчас смотришь на них.
   - Дело не может ждать, - сказал Шамиль, - я должен вернуться  к  своим  с
деньгами.
   - Я же говорю, ищи!
   - Когда вы сможете прислать следующую партию?
   - Только после того, как отыщется пропавшая. И времени  у  тебя,  Шамиль,
совсем немного. Я могу потерять терпение. Сегодня я тебе еще  немного  верю.
Процентов на десять.  Завтра  мое  доверие  уменьшится  на  пять  процентов.
Послезавтра я буду пребывать в растерянности. А вот через четыре  дня  никто
не сумеет меня убедить, что ты не причастен к исчезновению денег, даже  твои
друзья. Только ты сам. Надеюсь, Шамиль, когда ты позвонишь мне  в  следующий
раз, разговор будет более предметным.
   Не прощаясь, Мельников выключил трубку.
   - Твою мать, - выругался Шамиль. На этот раз Руслан был снисходителен. Не
стал выяснять, чью именно мать имел в виду его приятель.
   - Мельников прав, - после паузы произнес Шамиль, - деньги  где-то  совсем
рядом.
   Ахмат подсел к журнальному столику и взял чистый лист бумаги, ручку.
   - Вариантов не так уж много, - сказал он. -  Вариант  первый:  ограбившие
фургон знали, что в нем фальшивые доллары.
   - Вряд ли, - отрезал Шамиль. - Я бы сформулировал это следующим  образом:
знали, что везут доллары, но не знали, что они фальшивые, и не знали сколько
их.
   - Хорошо. Второй вариант: грабители нацелились на русские рубли,  которые
якобы перевозили в фургоне.
   - Это больше похоже на правду.
   - Нет, мне кажется, первый вариант самый реальный, - сказал Руслан. - Кто
знал о деньгах? Банкир Мельников? Его управляющий Новицкий? Мы  втроем  и  в
какой-то мере охрана.
   - Это мог сделать один из охранников.
   - Так уже не раз случалось: перестреляет товарищей и уходит с деньгами.
   - Охрана вся убита, - напомнил Шамиль.
   - Наводчика могли пристрелить компаньоны по ограблению.
   Ахмат слушал рассуждения Шамиля и Руслана и рисовал на бумаге план  места
происшествия.
   - Вы часто встречали на дороге машины? - внезапно спросил он.
   - Реже, чем в Москве, - усмехнулся Шамиль.
   - Если две машины встретились в пустыне, то это уже  не  случайность.  Не
нравится мне ?фольксваген?, оказавшийся на дороге нашего броневика.
   - Он гуманитарку вез, - махнул рукой Шамиль.  -  И  скорее  всего  просто
попал под замес. На кой черт владельцу  понадобилось  набивать  автобус  под
завязку, если он собрался грабить.
   - Не знаю, - пожал плечами Ахмат. - Людям  всякие  нелепости  приходят  в
голову.
   - Дорога дальняя, а получается, что  в  ?фольксвагене?  был  только  один
человек. В дальний переезд отправляются двое. Где второй?
   - Поищи на дне пропасти. Я  думаю,  что  милиция  туда  заглядывала  лишь
сверху. Этот другой, которого мы еще не знаем, мог уйти с деньгами.
   - Пешком, - вставил Руслан.
   - Не думаю, когда денег много, можно придумать способ их транспортировки.
   - Куда они ехали?
   - Это я могу сказать точно.  В  детский  дом  в  Гудауте.  Даже  если  бы
милицейский майор не сказал мне этого, то стоило взглянуть на груз.
   - Единственный способ вновь наладить отношения с москвичами -  это  найти
деньги. Шамиль поднялся из-за стола.
   - Руслан, ты снова остаешься с деньгами, мы поедем. Если через неделю  мы
не отыщем деньги и того, кто их увел, на московском  проекте  можно  ставить
крест.
   - Никогда не любил ни детских домов, ни их  воспитанников,  -  проговорил
Ахмат, садясь в джип.
   - Никто не заставляет тебя их любить. Пожилая русская женщина шарахнулась
в сторону, когда возле нее притормозил огромный джип.
   - Извините, пожалуйста, - елейным голосом осведомился Шамиль, - где здесь
детский дом?
   Женщина с сомнением посмотрела на холеного чеченца, он  мало  походил  на
человека, решившего помочь детскому дому.
   - Если нам по дороге, могу подвезти, - улыбнулся Шамиль.
   Женщина, успевшая сегодня пройти пять километров пешком, решила, что  сам
Бог послал ей машину.
   - Садитесь, - Ахмат подвинулся, и  женщина  устроилась  рядом  с  ним  на
заднем сиденье.
   Она впервые ехала в  такой  шикарной  машине.  Раньше  ей  казалось,  что
внутреннее  убранство  подобных  автомобилей  составляют  красный  бархат  и
золотая бахрома. А тут - серая и черная гамма, полная  строгость  и  никаких
излишеств. Исправно работал кондиционер, прохладный воздух заставил  женщину
успокоиться.
   - Куда теперь? - поинтересовался Шамиль перед перекрестком.
   - Направо, милок, - женщина впервые в  жизни  назвала  кавказца  ?милок?.
Таким располагающим к себе казался ей теперь Шамиль. - Вы по какому  делу  в
детский дом? - спросила женщина.
   Шамиль и Ахмат переглянулись.
   - Помочь хотим, не первый раз приезжаем в Гудауту, а времени  все  как-то
не находилось в детский дом наведаться.
   - Вчера такое случилось, - всплеснула  руками  женщина,  -  может,  вы  и
слышали, машину на дороге расстреляли. Уж и войны вроде  нет,  а  оружие  по
рукам разошлось. Вот и стреляют.
   - Слыхал. Говорят, будто это грузинские партизаны сделали.
   - Нет, не они, - тут же возразила женщина. - Ограбить еще они  могли,  но
людей просто так убивать не стали бы. Я многих из  них  знаю.  Ушли  в  свое
время в горы, потом вернулись... Семьи, дети, сами понимаете...  Остановите,
пожалуйста, мой дом здесь, а школа-интернат вон там, - женщина указала рукой
на трехэтажное здание из силикатного кирпича с плоской  крышей,  к  которому
вела извилистая дорога. - Спасибо тебе, милок.
   - Милок... - пробурчал Шамиль, захлопывая дверцу.
   - Она дура, - подытожил Ахмат.
   - Может  быть.  Но  не  это  меня  интересует.  Притормаживая  на  резких
поворотах, Шамиль доехал до самого детского дома.
   Давно не крашенный бетонный забор,  ворота,  сваренные  из  водопроводных
труб, перегораживали густо поросшую травой дорогу.
   - Пусто, - сказал Ахмат, выходя из машины, и подергал навесной  замок  на
ржавой цепи, - может, там никого нет и никогда не было?
   - Сейчас появятся, - Шамиль коротко просигналил.
   Как из-под земли, у ворот возникли  двое  коротко  стриженных  мальчишек.
Разинув рты от изумления, они смотрели на дорогой джип.
   - Эй, пацаны, начальник какой-нибудь у вас есть?  Или  вы  сами  по  себе
живете?
   - Есть, - с достоинством отвечал старший мальчик. - Дядя Федор.
   - Ну так вот, сгоняй и позови дядю Федора. Разговор к нему есть.
   - Что мне за это будет?
   - Ты посмотри, - восхитился Шамиль, - каков нахал! Старший его просит,  а
он деньги требует.
   - Я не деньги прошу, - с обидой  произнес  мальчишка.  -  Мне  бы  поесть
чего-нибудь - вкусного.
   Шамиль вернулся к машине, порылся в перчаточном ящике и сжал в кулаке две
упаковки жевательной резинки.
   - На, - и он подбросил упаковки высоко, чтобы те перелетели ворота.
   Мальчишки изловчились и поймали жвачку в воздухе.
   - А теперь бегите, зовите дядю Федора. Шамиль присел  на  широкий  бампер
джипа, закурил.
   - Заторможенные  они  здесь,  в  Гудауте.  Вряд  ли  мы  тут  чего-нибудь
добьемся, - вздохнул Ахмат. - А пока мы стоим на месте,  наши  деньги  могут
уйти далеко.
   - Ты знаешь, в какой стороне их искать?
   - Нет.
   - Ну так вот жди дядю Федора. Кажется, он идет.
   Мальчишки застали дядю Федора  врасплох.  Директор  копался  на  огороде,
одетый по-домашнему, в синее выцветшее  трико  с  вытянутыми  коленями  и  в
неизвестно каким чудом сохранившуюся  салатовую  майку-соколку.  Голову  ему
прикрывал от солнца носовой платок с завязанными на узелки уголками.
   - Там машина приехала, блеск! Вас просят.
   Двое крутых...
   Дядя Федор воткнул в землю лопату и посмотрел на грязные ладони.
   - Вас просят, - напомнил мальчишка.
   - Подождут, - директор детского дома с достоинством прошел в дверь своего
кабинета.
   Он переодевался, страшно торопясь, боялся, что богатые посетители  уедут,
но выйти к ним в  выцветшем  физкультурном  трико  не  мог  себе  позволить.
Директор обязан всегда выглядеть соответствующим образом. На такой случай  в
кабинете был припасен белый костюм, сшитый в восемьдесят первом году.
   Дядя Федор, давно забывший, когда его называли  по  имени-отчеству,  сбил
ладонями пыль с  рукавов  белого  пиджака,  осмотрел  единственные  парадные
ботинки, затянул узел галстука и направился  к  воротам.  Его  редкие  седые
волосы шевелил теплый ветер.
   - Ископаемое...  -  тихо  проговорил  Шамиль,  глядя  на  приближающегося
директора детского дома. - Его пиджаку, наверное, лет тридцать.
   - Не злорадствуй. Не больше двадцати пяти...
   - Здравствуйте, - зычно произнес дядя Федор, разматывая цепь с замком.  -
Что ж вы сразу не зашли ко мне?
   - Закрыто, - развел руками Шамиль.
   - Замок только для видимости, цепь замотана,  чтобы  козы  да  свиньи  не
лазили.
   Дядя Федор широко распахнул ворота, и гости прошли на территорию детского
дома.
   - Добро пожаловать. Федор Александрович, - дядя Федор крепко  пожал  руки
чеченцам.
   У него имелся отличный нюх на людей. Директор детского дома просто обязан
быть хорошим психологом. Но даже он не мог понять, кто же перед ним. -.
   - Вы издалека приехали?
   - Издалека. По делам в Гудауте. Не первый раз, - бегло говорил Шамиль.  -
" Раньше  как-то  руки  не  доходили  с  вами  встретиться,  хотя  мы  давно
собирались. Как я понимаю, вы от маленькой помощи не откажетесь.
   - Помощь не мне нужна, а детям.
   - Конечно, - вставил Ахмат.
   - Проходите в мой кабинет.
   Это было сказано так гордо, что Шамиль не сумел  скрыть  улыбку.  Даже  в
советские времена кабинет дяди Федора  выглядел  бедно,  а  теперь  и  вовсе
производил удручающее впечатление.
   - Присаживайтесь. Можете курить, - дядя Федор  гордо  подвинул  к  Шамилю
самодельную алюминиевую пепельницу и коробок спичек.
   - Много дать не могу, - вздохнул Шамиль, - сами понимаете, времена теперь
не те. После дефолта деньги другими стали, даются тяжело.  Двести  долларов.
Примите от нас с другом от чистого сердца.
   - Я вам сейчас расписочку...
   - Помилуйте, - Шамиль даже приподнялся в кресле, - какие расписки.  Вы  -
человек честный, во всем городе вас знают, кому она,  эта  расписка,  нужна?
Мне? Вам? Честным людям бумаги не к чему.
   - Вы даже сами не знаете, как меня выручили, -  трясущимися  руками  дядя
Федор спрятал деньги в ящик  письменного  стола.  -  Позвольте,  а  что  вас
заставило помочь? - спросил дядя Федор.
   - Пожертвовать? - уточнил Шамиль. - Даже  сам  толком  сказать  не  могу.
Почувствовал, что не могу уехать из Гудауты и не встретиться с вами. Я сам в
детском доме рос.
   "Врет, - подумал дядя Федор. -  У  детдомовского  воспитанника  не  такой
взгляд. Кем бы потом ни стал человек, выросший без  родителей,  взгляда  его
уже не изменить. Вот только зачем врет?"
   - Наверное, и из ваших воспитанников  многие  вышли  в  люди,  вспоминают
теперь о бедном детстве, подарки присылают.
   - Конечно. Но далеко не все большими людьми стали.
   - Понимаю, - кивнул Шамиль, - среди моих одноклассников многие  теперь  и
по тюрьмам сидят.
   - Есть такие люди, например Паша  Матюхов.  Не  забывает  нас,  то  денег
подбросит, то товаров каких привезет.
   - Паша? Паша Матюхов? - Шамиль деланно  задумался,  затем  заглянул  дяде
Федору в глаза. - Кажется, знавал я одного Пашу Матюхова. По бизнесу  с  ним
пересекались. У вас его фотографии нет?
   - Как же, есть, - засуетился дядя Федор. - Он не сегодня завтра  приехать
должен еще с одним моим воспитанником. Того, другого, я давно не видел.
   Наконец дяде Федору удалось  отыскать  фотографию,  которую  прислал  ему
экспресс-почтой нетерпеливый Пашка Разлука. Пашку и Дорогина фотографировала
Тамара Солодкина во дворе дома. Мужчины стояли  рядом,  касаясь  друг  друга
плечами.
   - Точно, это он, Пашка! - Шамиль узнал Матюхова, только сегодня он  видел
его мертвым на шоссе. - А это, значит, его друг, как вы сказали его фамилия?
   - Сергей Дорогин.
   - Его почти не знаю, видел мельком у  Матюхова,  а  с  Пашкой  много  раз
встречались.
   "Парень крепкий, такого палкой не убьешь?, - подумал Шамиль,  разглядывая
Дорогина на фотографии.
   - В спецназе, наверное, служил.
   - Я его давно не видел. Пашка  написал,  что  Сергей  каскадером  в  кино
работал.
   - Редкая профессия.
   - У него дома под Москвой фотографировались, совсем  недавно,  -  пояснял
дядя Федор.
   - Да, дом не бедный, - Шамиль перевернул фотографию, на обратной  стороне
которой были написаны два адреса: Пашки Разлуки и Сергея Дорогина.
   - Хорошие люди, - Шамиль вернул фотографию лишь после того, как  запомнил
оба адреса. - Говорите, сюда они едут? Ну что ж, счастливой  вам  встречи  с
ними. А мы по делам спешим. Пашке от меня привет передавайте.  Как  приедет,
дайте Дорогину мой номер телефона, - Шамиль протянул картонную  карточку,  -
пусть позвонит.
   На карточке значился номер мобильника, и больше ничего не было.
   - Дорогину? А Паше...
   - И ему...
   Только сейчас дядя Федор сообразил, что гости ему  не  представились.  Но
Ахмат и Шамиль улыбались  так  искренне,  что  у  него  язык  не  повернулся
поинтересоваться именами. Получалось глупо: взял деньги, а как людей  зовут,
не знает.
   Мальчишки бежали следом за чеченцами, пока те шагали к воротам. Никто  не
просил подачки. Дети старались брать пример  с  дяди  Федора.  Тот  выглядел
солидным, даже несколько мрачноватым,  как  и  подобает  директору  детского
дома.
   - Гостям мешаете, - буркнул дядя Федор, отворяя ворота.
   - Еще увидимся, - Шамиль легкомысленно подмигнул и сел в джип.
   - Это они? Это и был Пашка  Разлука?  -  заикаясь  от  волнения,  спросил
десятилетний мальчик у директора.
   - Нет, они еще приедут.
   - А это кто был? Тоже наши?
   - Просто так. Гости. Хорошие люди, - через паузу добавил дядя Федор.
   Ему не верилось в то, что гости - хорошие люди, Но что  поделаешь,  факты
на лицо, помощь детскому дому мужчины оказали, хотя  никто  их  об  этом  не
просил. О точной дате приезда Пашки Разлуки и Дорогина дядя Федор  не  знал.
Знал лишь, что встреча случится где-то на этой неделе. Матюхов любил  делать
сюрпризы.
   Директор проводил взглядом джип и вернулся в кабинет.  Телефон,  хоть  за
него давно не платили, городские власти не отключили. Мало ли что  случится:
скорую помощь придется вызвать или пожарных. Никто не хотел  брать  грех  на
душу. Дядя Федор почувствовал,  как  его  руки  начинают  трястись,  тревога
охватила его.
   Он посмотрел на  стул,  где  еще  совсем  недавно  сидел  Шамиль,  и  ему
показалось,  будто  возле  спинки  светится  неяркое  электрическое  сияние,
недоброе, потрескивающее, как грозовой  разряд.  Затем  дядя  Федор  перевел
взгляд на телефонный аппарат. Он смотрел на него долго и пристально. И вдруг
тот зазвонил. Директор детского дома вздрогнул. Ему показалось,  что  именно
от пристального взгляда  ожил  телефон.  Настойчивые  междугородные  звонки.
Редко они звучали в этом  кабинете.  О  детском  доме  забыли  за  пределами
Гудауты все. Разве что Пашка Разлука иногда вспоминал.
   - Директор слушает, - выпалил в трубку дядя Федор.
   - Это вы, дядя Федор, - услышал он немного растерянный  приятный  мужской
голос, в котором ему чудилось что-то знакомое.
   - Кто это?
   - Дорогин Сергей.
   - Ты откуда?
   - Из Адлера.
   - Паша далеко от тебя?
   На двадцать секунд повисло молчание. Дорогин не мог  найти  в  себе  силы
сказать то, что должен был.
   - Нету Пашки, - выдохнул он. - Совсем нету... Убили его.
   Человек за свою жизнь много раз проигрывает в уме то, как  он  сообщит  о
смерти близкого, и в реальности всегда получается не так, как  это  он  себе
представлял.
   - Я думал, вам уже  сказали,  -  растерянно  проговорил  Дорогин,  -  это
случилось не доезжая Гудауты. Мы под замес попали, машину  расстреляли...  Я
сумел вырваться... А Пашка, он... - и Дорогин вновь замолк.
   - Да, - задумчиво проговорил дядя Федор, - ничего уже не изменишь.
   - Наверное, это и в самом деле не важно, как погиб Паша.
   - Для меня важно, - дядя Федор сам изумился своему спокойствию.
   Он смирился с тем, что Пашки больше нет.  Дрожь  в  руках  улеглась  сама
собой.
   - Странные люди совсем недавно приезжали ко мне. Двое чеченцев. Вроде  бы
бизнесмены.  Деньги  детскому  дому  пожертвовали.  О   вас   расспрашивали.
Говорили, Пашу знают, карточку оставили.
   - Может, оно и так, - рассеянно ответил Дорогин.
   - Приезжай хоть ты.
   - Появлюсь, обязательно появлюсь. Но мне сейчас надо  узнать,  кто  Пашку
убил.
   - Я знакомым милиционерам позвоню, - пообещал дядя Федор,  -  они  должны
знать.
   - Что за чечены? - спросил Сергей.
   - Не знаю, довольно молодые, на большом джипе.
   - ?Гранд чероке??
   - Я в марках не разбираюсь. Машина приметная. Я даже имен их не знаю,  не
представились.
   - Я перезвоню,  обязательно  перезвоню,  -  пообещал  Дорогин  и  повесил
трубку.
   "За что? - подумал Сергей, - за что Пашке такая смерть??

Глава 9

   Дорогин постоял на перекрестке, выкурил  сигарету,  всматриваясь  в  лица
прохожих. Жизнь ничуть не изменилась из-за  того,  что  в  сотне  километрах
отсюда нелепо погиб его друг.
   "Нет, изменилась,  -  решил  Сергей,  -  одним  хорошим  человеком  стало
меньше."
   Дымящаяся сигарета  полетела  в  решетку  ливневой  канализации.  Дорогин
машинально, по привычке купил несколько газет в киоске и сел за  пластиковый
столик летнего кафе. Пока официант исполнял нехитрый заказ:  чашку  крепкого
кофе и пару горячих бутербродов, Дорогин рассеянно листал газеты.  Читателям
предлагались  московские  политические  баталии,  разоблачения,  скандальная
хроника. Все теперь казалось Сергею бледным, недостойным  внимания.  Он  зло
отложил газеты, переломив их пополам, и с наслаждением сделал большой глоток
не очень горячего, но крепкого кофе, после чего перевел взгляд на  последнюю
страницу местной курортной газеты.
   "Ограбление на горной  дороге?,  -  проглотил  он  заголовок.  Затем  уже
внимательно прочитал текст небольшой заметки, в которой рассказывалось,  как
недалеко  от  Гудауты  был  расстрелян  из  миномета  банковский   броневик,
перевозивший русские рубли для закупки мандаринов. Вскользь упоминалось и  о
микроавтобусе ?фольксвагене?, оказавшемся на месте ограбления.
   "Есть подозрения, - писал журналист,  -  что  грабителей  навел  один  из
московских охранников, сопровождавший деньги. Иначе откуда бы бандитам знать
о движении броневика. Вряд  ли  следствию  удастся  установить  истину.  Все
свидетели ограбления погибли."
   "Не все?, - грустно усмехнулся Дорогин и еще раз перечитал заметку. Нигде
не было ни слова о долларах, перевозившихся в машине.
   "Но почему? - недоумевал  Сергей.  Он  четко  помнил  возглас  одного  из
бандитов: ?Баксы!?. Постарался припомнить интонацию. - Да, в голосе  звучало
не столько восхищение, сколько изумление. Значит, и они не знали о долларах.
Журналист, будь ему известно о баксах, не преминул бы упомянуть о них. Такая
деталь украсила бы заметку. "
   Подписи под заметкой Дорогин так и не обнаружил. Лишь стояли инициалы: А.
К.
   "Что ж, небольшая зацепка уже есть."
   Тут же на последней странице Сергей обнаружил и адрес редакции.  Спокойно
доев бутерброды и допив кофе, Дорогин встал на бордюр и вскинул правую руку.
Машина без шашечек и фонаря на крыше тут же взвизгнула тормозами  и  замерла
возле него.
   - Где редакция курортной газеты, знаешь? Видавший виды шофер основательно
задумался. Но все же ему пришлось пожать плечами.
   - Всяких возил, - проговорил он, - и проституток, и бандитов. Где казино,
где рестораны, знаю. Где телевидение, радио... Только в газеты никого возить
не приходилось.
   - Теперь повезешь, - Сергей показал адрес прямо на странице газеты.
   - Это ж совсем рядом, - расстроился  водитель,  -  три  квартала  отсюда,
можно пешком дойти.
   - Раз уж  сел,  выходить  не  стану.  Заплачу,  будто  ты  меня  по  всей
набережной провез.
   - Я не крохобор. Если два бакса заплатишь, домчу с ветерком.
   - По рукам.
   Не прошло и минуты, как машина уже стояла у  крыльца  редакции  курортной
газеты. Вахтер,  сидевший  за  фанерной  стойкой,  никого  не  останавливал,
сосредоточенно  читал  завтрашний  номер   ежедневной   газеты.   В   здании
располагалась не только редакция, но и с десяток мелких  фирм.  Поэтому  вся
стена у лестницы пестрела  указателями,  выполненными  в  крикливой  манере,
чтобы сразу бросалось в глаза.
   Повинуясь указателям, Дорогин добрался до никогда не закрывавшейся  двери
редакции. Десятка два столов, кипы  бумаг,  коробки  с  дискетами,  визжащие
принтеры, мерцающие мониторы. Понять, кто и  за  что  здесь  отвечает,  было
невозможно.
   На появление Дорогина никто не среагировал. Раз человек  пришел,  значит,
ему надо. По опыту Сергей знал,  что  легче  всего  раскрутить  на  разговор
молодых сотрудниц, которых матерые газетчики, проработавшие в редакции годы,
не считают  настоящими  журналистами.  Он  присел  на  краешек  стула  возле
двадцатилетней  девушки,  остервенело  барабанящей   тонкими   пальцами   по
клавиатуре. Было непонятно, как она умудряется нажимать лишь по одной, а  не
по две клавиши - длинные накладные ногти имели  как  минимум  по  три-четыре
сантиметра.
   - Извините, пожалуйста, - вкрадчиво проговорил Дорогин.
   Девушка на мгновение  задержала  руки  над  клавиатурой,  бросила  беглый
взгляд на посетителя.
   - Вы меня с мысли сбиваете.
   - Я подожду, пока вы допечатаете фразу.
   - Если вы пришли дать объявление, то это не  ко  мне,  -  и  девушка,  не
глядя, показала рукой через плечо.
   - Нет, объявления меня не интересуют.
   - Тогда что же?
   "Главное заинтриговать?, - подумал Дорогин.
   Хватило двух минут полного молчания, чтобы молодая  журналистка  опустила
руки на колени.
   "Юбка у нее могла бы быть и длинней."
   - Я вас слушаю.
   - Я бы с удовольствием задержался возле вас подольше, но  вопрос  у  меня
очень короткий. Кто в вашей газете подписывает материалы А. К.?
   Девушка улыбнулась.
   - Могу сказать лишь одно - не я.
   - И все же, если человек не ставит имени и фамилии...
   - Значит, ему так надо.
   - Вы меня удивляете, я же пришел  не  из  налоговой  инспекции  и  не  из
милиции. Мне всего лишь нужно узнать имя журналиста.
   - Зря стараетесь. Я вам скажу, а он меня потом возненавидит. В  редакцию,
случается, и сумасшедшие забредают.
   - Половина дела есть, - сказал Дорогин,  -  он  наверняка  мужчина.  -  -
Почему вы так решили?
   - Вы сами сказали ?он?.
   - Немного же вы от меня добились.
   - Сомневаетесь?
   - Больше вы от меня слова не услышите.
   - И не надо. Вы выболтали всю правду,  Сергей  развернул  газету,  где  в
колонке выходных данных имелся и список сотрудников редакции.
   - С инициалами А. К, у вас работают две женщины и один мужчина - Анатолий
Козлов. Правильно?
   - Черт, - вырвалось у журналистки, - но я вам этого не говорила.
   - Теперь осталось дело за малым, где мне его можно найти?
   - Не знаю.
   - Представьте, что предыдущего разговора не было, а я пришел и спросил  у
вас, где мне отыскать Анатолия Козлова? У меня к нему срочное дело.
   - Не стану помогать, - игриво заявила журналистка. Сердце ее дрогнуло.
   - Извините, но чем дольше вы будете упираться, тем больше вашего  времени
я отниму, - и Сергей, закинув ногу  за  ногу,  сделал  вид,  будто  собрался
сидеть здесь до самого заката солнца.
   - Вот что, - не выдержала девушка, - я скажу, где вам его отыскать,  если
только успеете. За  городом,  на  пятнадцатом  километре  приморского  шоссе
милиция  обнаружила  труп.  Вот  Козлов  и  отправился  туда.   Он   у   нас
специализируется по криминальным новостям. Если он еще там, вы  его  найдете
на пляже возле трупа.
   - Спасибо, - Дорогин взял из  прозрачного  пластикового  ящичка  визитную
карточку журналистки и опустил ее в карман. - При случае, когда  освобожусь,
отблагодарю. Приглашу вас в ресторан.
   - Вы, мужчины, горазды обещать. Могу поспорить, что вы забудете обо  мне,
лишь только выйдете за порог редакции.
   - Если останусь жив, то позвоню.
   - Глядя на вас, легче поверить, что вы кого-нибудь убьете.
   Дорогин вышел на улицу. Шофер, промышлявший частным  извозом,  так  и  не
уехал от крыльца.
   - Разве я просил меня ждать? - спросил Дорогин, садясь в машину.
   - Я подумал, что дело у вас недолгое.
   - Зато дорога  окажется  длинной.  На  пятнадцатый  километр  приморского
шоссе. И вот там-то вам придется меня подождать.
   - Хоть целые сутки, - лихо нарушая правила, шофер развернул автомобиль  и
погнал по городу, не уставая материть тех, кто, на его взгляд, мешал  другим
ехать.
   Дорогин не любил нервных водителей и тех, кто умудряется на промежутке от
одного светофора до другого три раза изменить ряд движения,  но  нравоучений
читать не стал. Солидный возраст и машины, и водителя позволял предположить,
что до места назначения они доберутся в целости и сохранности.
   - Что там, на пятнадцатом километре? - недоумевал водитель.
   Дорогин не спешил давать правильный ответ.
   - Неплохой ресторанчик?
   - Нет, пообедать вы могли и в городе. Встречный автомобиль мигнул фарами.
   - И тут менты пристроились, - таксист сбросил скорость  и,  опустив  руку
ниже стекла, чтобы не видели милиционеры,  показал  им  международный  жест:
?фак ю?.
   - Возле них и остановись, - сказал Дорогин.  -  Палец  только  не  забудь
загнуть. Любишь ты их, не любишь, а ждать тебе  придется,  коротая  время  в
компании с ментами.
   Дорогин решительно прошел на пляж. Под ржавым остовом  зонтика  виднелась
группа экспертов. Утонувший лежал на гальке, ничем не прикрытый.
   - Вы куда?  -  догнал  Дорогина  заскучавший  было  в  патрульной  машине
милиционер.
   - Мне журналист нужен, Козлов. Срочно,  -  решительно  ответил  Сергей  и
зашагал дальше.
   На удивление, милиционер отстал. Определить, кто  из  мужчин  Козлов,  не
составляло труда. Журналиста выдавал диктофон, зажатый  в  ладони.  Анатолий
Козлов сидел на гальке недалеко от трупа и что-то  сосредоточенно  шептал  в
микрофон.
   Эксперты продолжали заниматься своим делом,  снимали  у  трупа  отпечатки
пальцев, проверяли содержимое карманов. Прямо на камнях лежали упакованные в
прозрачный пластик мокрые документы, исписанные листики бумаги.
   - Бог ты мой, - услышал  Дорогин  спокойный  голос  эксперта,  -  сколько
всякой дряни человек носит в карманах. Такое впечатление, что он год  ничего
не выбрасывал.
   - Собирай, в деле все пригодится. Дорогин сел на гальку рядом с  Козловым
и протянул ему руку.
   - Сергей Дорогин. Рад познакомиться.
   - Никогда не слышал, - признался Анатолий,  но  руку  все-таки  пожал.  -
Наверное, родственником ему или другом будете? Сослуживец? - поинтересовался
журналист, понадеявшись, что удача сама плывет ему в руки.
   - Ни то и ни другое. Я здесь лишь потому, что вы здесь оказались.  Сидели
бы вы в баре за кружкой пива, я бы там вас отыскал.
   - Тогда было бы не лишним узнать, кто вы?
   - Я же назвался - Сергей Дорогин, бывший каскадер.
   - Бывший, это не профессия. Так может говорить только военный.
   - Сколько вы получили за эту заметку? - Сергей  раскрыл  газету  и  ткнул
пальцем в написанное Козловым.
   -  Двадцать  долларов  в  своей  газете  и  надеюсь  получить  еще  около
семидесяти  за  публикации  в  центральных,  -  абсолютно   честно   ответил
журналист.
   - Если я дам вам пятьдесят, то смогу задать несколько вопросов и получить
на них ответы?
   Пока Анатолий думал, Сергей достал хрустящую пятидесятку и несколько  раз
провернул купюру в пальцах.
   - Полтинник?
   - Больше не могу.
   - Думаю...
   - Я не требую выдать государственные секреты. Мне нужно узнать  все,  что
касается ограбления на горной дороге.
   "Нездоровый интерес у людей к этому делу, - подумал Козлов, - как  бы  не
вляпаться."
   Подумал еще немного и взял деньги.
   - Что вы знаете об ограблении?
   - Я знаю даже меньше, чем написал в заметке.
   - Тогда тем более мне интересно, что в ней правда, а что - вымысел.
   - Правда то, что броневик был расстрелян и  все  охранники  погибли,  что
были украдены деньги и что ?фольксваген? оказался там случайно.
   - Сколько людей ехало в микроавтобусе?
   - Скорее всего два.
   - И где этот второй? Козлов развел руками.
   - Если человек не хочет, чтобы его нашли, его не найдут.
   - То же самое мне говорила в редакции одна из ваших журналисток. Но,  как
видите, я оказался рядом с вами.
   Козлов внимательно посмотрел на Дорогина.
   - Уж не вы ли этот второй?
   - Я этого не говорил. Какой смысл мне искать встречи с журналистом?
   - Чтобы рассказать ему правду...
   - Можете думать что хотите, но я  твердо  знаю,  что  в  броневике  кроме
рублей были и доллары. Левые, нигде не учтенные.
   Козлов оживился.
   - Откуда знаете?
   - Внутренний голос мне подсказал.
   - Доллары, доллары... - пробормотал Козлов и тут же с  хваткой,  присущей
только журналистам, выстроил логическую цепь: ?Фальшивая сотня в обменнике -
утонувший в пьяном виде  диспетчер  автопарка  Тосо  -  ограбление  -  Шпит,
внезапно заинтересовавшийся произошедшим в  Абхазии,  а  теперь  и  странный
субъект, отыскавший его на пляже возле трупа?.
   - Думаю, вы не  ошибаетесь.  Здесь  убийство,  а  не  несчастный  случай.
Странный, могу заметить, утопленник, -  сказал  Дорогин.  -  Люди  не  лезут
купаться в море в пиджаке и при галстуке.
   - Он был пьян.
   - И конечно же, бутылку нашли при нем. Да, если смерть очень  походит  на
несчастный случай, то скорее всего это убийство.
   - Тяжело с вами не согласиться. Он имеет отношение к ограблению фургона?
   Козлов пожал плечами.
   - Это уже больше чем пятьдесят долларов.
   - Значит, имеет, - Дорогин протянул двадцатку. - В другое время я дал  бы
больше, но сейчас на мели.
   - Он работал диспетчером  автопарка  в  аэропорту.  Именно  он  отправлял
броневик в Абхазию.
   Дорогин сделал вид, что это сообщение его особенно не заинтересовало.
   - Видите, - сказал он, - ничего случайного не бывает.
   - И вы здесь появились не случайно. Признайтесь, вы тот второй, ехавший в
автобусе?
   Дорогин прикидывал расстановку сил и понял: самому  ему  до  бандитов  не
добраться. Он никого не знает  ни  в  Сочи,  ни  в  Адлере.  И  если  начать
самостоятельные поиски, то и за  десять  лет  не  успеть.  Лучший  способ  -
вызвать огонь на себя. Тогда враг вскорости объявится. Главное, не  упустить
момент,  не  дать  противнику  первым  нанести  удар.  Наверняка  журналист,
занимающийся криминальными новостями в газете, связан  с  бандитами.  Откуда
ему еще черпать информацию? Только от ментов и злодеев. Так же мило, как  со
следователями, газетчик беседует и с авторитетами.
   - Да, я именно тот второй, - спокойно сказал Дорогин, - и я видел в  лицо
тех, кто убивал инкассаторов.
   - Милиции рядом, почему вы им ничего не скажете, - напомнил Козлов.
   - У меня свои счеты с ментами. Они  не  дождутся,  чтобы  я  помогал  им.
Резонно?
   - Резонно, на моей памяти не вы первый, кто  так  говорит.  Вы,  кажется,
сказали, что вас зовут...
   - Сергей Дорогин,  -  охотно  напомнил  Муму.  -  Так  что  не  забудьте,
Анатолий, в броневике были доллары, а не русские рубли. Это абсолютно точно.
Можете так и написать в своей газете.
   - Можно мне написать о нашей встрече?
   - Не стоит. Спасибо, - Сергей поднялся и зашагал к ожидавшей его машине.
   - Погодите, - Козлов нагнал его, - где вас можно отыскать, если  я  узнаю
что-то новенькое?
   Дорогин боялся, что этот вопрос не прозвучит. Он не  мог  сам  дать  свой
адрес, это выглядело бы подозрительным, но если журналист  спросил  сам,  то
почему бы и не сделать ему одолжение?
   - Адреса я вам не дам, потому как сам не знаю, где буду жить завтра. Если
что-нибудь захотите мне передать, оставьте записку у бармена в ?Черноморской
акуле?.
   - Знаю, - ухмыльнулся Козлов, - хороший бар.
   "Конечно, хороший, - подумал Дорогин, -  хорош  тем,  что  расположен  на
улице и отлично просматривается из окна моего гостиничного номера."
   - Я каждый день буду подходить, интересоваться. Так что ваша  записка  не
пропадет.
   - Рад был познакомиться, - улыбнулся журналист.
   Сергей сел в машину.
   - Он вам кто? - поинтересовался таксист.
   - Погибший или журналист?
   - Погибший.
   - Никто.
   - Я с ментами разговорился в первый раз в жизни. Раньше мне казалось, они
преступления по-серьезному расследуют. Но в жизни совсем не так, как в кино.
Тут же - дело ясное как Божий день.  Насильно  человека  напоили  и  в  море
бросили. Ментам же выгоднее написать, что он сам утонул. На  хрен  им  иметь
еще одно нераскрытое убийство. Лучше уж оформить его как несчастный  случай,
о котором через пару месяцев все забудут, - возмущался водитель.
   - Резонно рассуждаешь.
   - Куда теперь?
   - К бару ?Черноморская акула?.

***

   Козлов хоть и был прожженным журналистом,  но  человеком  был  не  совсем
конченным. Он еще десять  минут  сомневался,  стоит  ли  звонить  Шпиту.  Но
благоразумие в конце концов взяло верх.
   "Люди в город приезжают и уезжают, - рассуждал Козлов, - а мне, ментам  и
Шпиту жить всем вместе, пока гробовая доска  не  разлучит  нас.  Значит,  со
Шпитом стоит дружить."
   Для приличия еще немного покрутившись возле утопленника, Анатолий  Козлов
отправился в город. Во-первых, предстояло написать материал. За него  деньги
платят  как-никак.  Во-вторых,  что   важнее,   нужно   сообщить   Шпиту   о
подозрительном мужчине, интересовавшемся ограблением в Абхазии.
   До редакции журналист добрался на  перекладных,  не  хотелось  беспокоить
ментов, просить у них машину. Они и сами еле наскребали бензин на загородные
поездки.
   Молодая журналистка, носившая звучную фамилию Алферова, встретила Козлова
насмешливым взглядом, мол, как я тебе удружила! Послала  на  встречу  одного
сумасшедшего, который небось у тебя  кучу  времени  отъел.  Она  ждала,  что
Анатолий возмутится.  Давать  координаты  сотрудников  в  редакции  было  не
принято. Если надо,  пусть  визитер  ожидает  где-нибудь  поблизости.  Авось
повезет.
   - Жанна, меня никто не искал?
   - Приходил тут один, я его восвояси  отправила.  ?Как  же,  восвояси!?  -
подумал Козлов, но вслух добавил:
   - И правильно сделала.
   - Может, он еще вернется, - предположила Алферова.
   - Если звонить станет - меня еще нет.
   - Может, тебе вместе с ним материал сам в руки плывет?
   - Такого не бывает.
   И Козлов уселся на своем любимом месте у окна,  чтобы  быстро  состряпать
заметку в номер. Он особенно не изощрялся, написал  все,  как  есть,  указал
профессию  утонувшего,  вспомнил,  что  тот  был  в  состоянии  алкогольного
опьянения. И, как водится в таких случаях, подытожил заметку цифрой: сколько
пьяных утонуло в этом  году.  Получалось,  что  все  локальные  конфликты  и
теракты унесли в городе куда меньше жизней, чем морская вода. Всего за  один
год.
   Уже было около четырех часов вечера. Как обычно, большинство  сотрудников
успело разбежаться по домам,  оставались  лишь  те,  у  кого  не  было  дома
компьютеров и семей.
   - Перекусить хочешь? - спросил Козлов.
   - В ресторан приглашаешь?
   - На ресторан у меня денег не хватит, предлагаю перекусить прямо здесь.
   - Перекушу, не побрезгую.
   - Вот тебе деньги, - Анатолий говорил с журналисткой как  с  девушкой  на
побегушках. - Принеси пиццу и минералку не забудь. Можешь взять пива.
   - За твой счет?
   - Я сегодня добрый.
   - Не похоже на тебя.
   У Алферовой оставались  в  кармане  сто  рублей,  на  которые  предстояло
прожить три дня, и она поддалась искушению.
   - Хорошо, но ты кормишь меня не в долг, и  я  тебе  ничем  не  обязана  в
будущем.
   - Брось, я буду обязан тебе.
   - Чем?
   - Тем, что ты сходишь за жратвой без лишних слов.
   Козлов сделал вид, будто сосредоточенно пишет  заметку,  хотя  уже  успел
поставить точку и подписаться под материалом.
   - Я компьютер не выключаю, - бросила девушка, уже стоя в дверях, -  мигом
вернусь.
   - Чем быстрее, тем лучше, - пробурчал Козлов.
   Когда Алферова исчезла, он тут же бросился к телефону и, даже не сверяясь
с записной книжкой, набрал номер.
   - Шпит, ты?
   - Сейчас позову, - узнал Козлова по голосу Садко.
   - Есть две интересные вещи, - доложил Анатолий,  лишь  только  услышал  в
трубке дыхание Шпита.
   - Выкладывай.
   - Во-первых, нашли  труп  на  тринадцатом  километре  приморского  шоссе.
Утонул диспетчер  автотранспортной  службы  аэропорта.  Тот  самый,  который
посылал броневик в Абхазию.
   Шпит про себя выругался матом. Он-то надеялся, что труп всплывет  гораздо
дальше от города и значительно позже.
   - Но это еще не все, это лишь четверть дела.  Объявился  странный  мужик,
назвался Сергеем Дорогиным,  утверждает,  что  это  он  был  вторым  шофером
?фольксвагена?, сгоревшего на месте ограбления.
   - Сам утверждает? - не поверил услышанному Шпит.
   - Немного за язык пришлось потянуть, но он особо и не скрывал.
   - Где он теперь?
   - Поговорить с ним хочешь?
   - Да.
   - Могу свести.
   - Жди, сейчас буду.
   Козлов, уверенный в том, что его ожидает денежная  награда,  устроился  в
вертящемся кресле, еще хранившем  тепло  бедер  молоденькой  журналистки,  и
сладострастно закурил.
   "Жанна - ничего  девушка,  надо  как-нибудь  пригласить  ее  в  ресторан.
По-моему, долго упираться не в  ее  привычках.  И  денег  много  на  нее  не
требуется: пиццей угостил, пивом напоил... Однако же и белиберду она  пишет,
-  скользил  взглядом  по  экрану  Козлов,  -  ну  разве   это   кого-нибудь
заинтересует? Даже для начинающей журналистки плохо. "В городе ходят упорные
слухи, будто администрация, закупив  китайское  оборудование  для  подсветки
зданий в ночное время, заплатила за него вдвое большую сумму,  чем  если  бы
закупалось западноевропейское,  вдвое  более  экономичное  и  надежное"?,  -
прочитал Козлов.
   Затем сделал отбивку и задумался.
   "Главное в статье не то, о чем пишешь, а как  пишешь...  Главное,  должна
быть история. Будь я молоденькой и  красивенькой  девушкой,  я  бы  написал:
"Когда я возвращалась поздней ночью домой, во дворе меня поджидал  странного
вида  мужчина.  Странность  заключалась  в  черных   солнцезащитных   очках,
бесполезных беззвездной ночью ("южной ночью", - добавил Козлов).  Он  догнал
меня у самого подъезда.  Я  уже  готова  была  закричать,  когда  незнакомец
приложил указательный палец к губам ("к моим губам", - исправился Анатолий).
"Тес, - проговорил он, - вы работаете в газете?" Мы  проговорили  с  ним  до
двух часов ночи. Он показал мне документы, неопровержимо  свидетельствующие,
что городские власти...""
   Далее Козлов выделил кусок текста, написанный Алферовой, и просто вставил
его в свой абзац.
   "На прощание он оставил мне номер  пейджера,  по  которому  с  ним  можно
связаться. Номер имеется в редакции."
   Журналистка застала Козлова, колдующим над ее текстом.
   - Пицца еще теплая.
   - А пиво холодное? - осведомился Анатолий.
   - Продавщица обещала, что холодное, - не очень внятно произнесла девушка.
   Козлов прикоснулся к двухлитровой пластиковой бутылке.
   - Да, холодное, - констатировал он, - как мое сердце.  Еще  немного  -  и
пицца, и пиво уравняются по температуре.
   Алферова прочитала написанное Козловым.
   - По-вашему, так будет лучше? - она прониклась к журналисту уважением.
   - Не знаю, лучше или хуже, но так будет правильно.
   "Она не только симпатичная,  -  подумал  Козлов,  -  но  и  не  дура,  не
возмущается, что я влез в ее статью. Из девчушки может  получиться  неплохой
профессионал, у нее есть главное качество - способность учиться,  признавать
собственные ошибки."
   Мужчина и девушка устроились за письменным столом,  которым  пользовались
внештатные сотрудники редакции.  Пиццу,  обильно  политую  томатным  соусом,
Козлов ловко переломил надвое и с жадностью поглощал ее, умудряясь при  этом
ловить в подставленную ладонь хрустящие крошки.
   - Вы давно в газете работаете?
   - Десять лет, раньше работал на радио, новости озвучивал.
   Профессионализм и тут  дал  о  себе  знать.  Козлов  умудрялся  жевать  и
говорить при этом четко и внятно.
   - Тогда почему вы еще не сделали головокружительной карьеры?
   - Что ты, Жанна, имеешь в виду? Меня  любая  собака  в  городе  по  имени
знает.
   - Могли бы стать заместителем главного редактора  или,  на  худой  конец,
заведующим отделом.
   - Есть журналисты,  а  есть  администраторы,  -  с  презрением  выговорил
последнее слово Козлов. - Журналист - профессия вольная, я не обязан  сидеть
от звонка до звонка на одном месте. Когда хочу - прихожу, когда хочу - ухожу
с работы. От журналиста требуется одно - чтобы материал был вовремя  сдан  в
номер. Беда начальников в том, что им приходится отвечать за сотрудников:  и
за дур, и за дураков. Журналист же отвечает только за самого себя.
   - Удобная позиция, - Жанна попробовала переломить пиццу пополам, так, как
это делал Козлов,  но  тут  же  несколько  капель  жидкого  томатного  соуса
сорвались ей на голое колено. - Извините,  -  проговорила  девушка,  пальцем
собрала соус и совсем неэротично его облизала.
   "Все-таки я для нее стар, - подумал Козлов, - был такой прекрасный  повод
привлечь мое внимание к ее стройным ногам,  тонким  пальцам,  к  чувственным
губам, а она им не воспользовалась. "
   Козлов еще допивал пиво, теплое с кислинкой, когда в редакцию вошел Шпит.
   - С девушками любезничаешь? - похлопал он журналиста по плечу.
   - Всего лишь с одной из них. Завидуешь?
   - Я не стану к ней приставать, - расплылся  в  улыбке  бандит,  -  как  я
понимаю, она уже ангажирована тобой?
   - Никем я не ангажирована! - обиделась  Жанна.  -  Просто  перекусываю  с
товарищем по работе.
   - С  товарищем,  -  ухмыльнулся  Шпит.  -  Знаем  мы  таких  товарищей...
Осторожнее с ним, он человек опасный: или  ухо  откусит,  или  денег  взаймы
попросит. Поехали-поехали, - Шпит буквально потащил Козлова за руку.
   Тот на ходу допил пиво,  послал  воздушный  поцелуй  Алферовой  и  уже  в
коридоре попытался вырваться из железных пальцев Шпита.
   - Ты что себе позволяешь, тащишь меня, будто я мальчик какой-то?!
   - Она тебе все простит, если  только  жадничать  не  станешь...  Думаешь,
женщинам мужественность наша нужна? Нет, им нужны  деньги.  Будут  деньги  -
будет и любовь. Вези меня к своему новому знакомому.
   - Это не так просто, - хмыкнул Козлов, - он не  такой  дурак,  чтобы  мне
свой адрес давать. Я знаю только связного, которому можно оставить для  него
сообщение.
   - Где?
   - Бармену в ?Черноморской акуле?.
   - Толковое место, - Шпит призадумался. - Значит так,  Толя,  отменяй  все
встречи на сегодняшний вечер и внакладе не останешься.
   Шпит всегда соображал быстро. По  дороге  к  машине  он  успел  придумать
план. ?Второй мужик из ?фольксвагена? появился кстати. Чтобы пустить  ментов
по ложному следу, достаточно разыскать его, убить  и  сунуть  ему  в  карман
пачку фальшивых баксов. Хотя нет, - Шпит остановил себя, -  баксы  лучше  не
прятать, лучше сунуть ему российские деньги мелкими купюрами, потому  что  с
баксами мне еще нужно разобраться. "
   По дороге Шпит притормозил возле газетного  киоска,  -  Сходи  купи  пару
почтовых конвертов, - приказным тоном сказал Шпит.
   - Зачем?
   - Тебе обязательно знать?
   Козлов выбрался из машины, даже забыв взять у Шпита деньги  на  конверты.
Стоя у киоска, журналист почувствовал непреодолимое желание сбежать. Он  уже
понимал, что его втягивают в неприятную историю,  из  которой  трудно  будет
выкарабкаться.
   - Два конверта, пожалуйста.
   - Авиа или обычные?
   - Мне по хрену...
   Женщина, сидевшая в киоске, даже обиделась.
   - Солидный человек, интеллигентный, а такие слова говорите.
   - Жизнь довела, - Козлов вернулся к машине с двумя конвертами в руке.
   - Пишите письма, - ухмыльнулся Шпит,  вырывая  из  записной  книжки  пару
страниц.
   Козлов аккуратно расправил чистую страничку.
   - Что писать?
   - Ничего не пиши.
   - Не понял.
   - Чистую страницу запечатай в конверт.
   - Теперь понял.
   - Долго же ты соображаешь, - бандит следил за тем, как журналист,  словно
свежую рану, зализывает конверт. - Напиши: Дорогину от Козлова. Вот и все.
   Шпит не доехал до бара ?Черноморская акула? метров сто  пятьдесят.  Место
для стоянки он выбрал такое, чтобы из машины идеально просматривалась барная
стойка.
   - Иди, отдай бармену.
   - Потом что?
   - Потом возвращайся в машину.
   - У меня есть планы на вечер...
   - Все отменяется.
   Заметив неудовольствие на лице журналиста, Шпит достал пятьдесят долларов
и сунул деньги ему в карман:
   - Их хватит, чтобы посидеть в уличном кафе  с  молоденькой  журналисткой.
Для крутого разврата маловато, но ты, по-моему, предпочитаешь тихую жизнь.
   Анатолий хищно усмехнулся.
   - Шпит, первый раз в жизни я предпочел получить пятьдесят долларов, а  не
сотню одной бумажкой.
   - Во всем плохом непременно найдется хорошая сторона, -  ответил  Шпит  с
такой же хищной улыбкой. - Ну, иди и поменьше глазей по сторонам.
   Бармен, стоявший за стойкой ?Черноморской  акулы?,  хорошими  манерами  и
отменным  вкусом  не  отличался.  В  расстегнутом  вороте  рубашки   чернели
кучерявые волосы. Лишь между  ключицами  они  были  то  ли  выбриты,  то  ли
вытерлись от постоянного почесывания. В этом треугольнике виднелся огромный,
под стать самому патриарху, крест, но не настоящий,  а  рисованный,  вернее,
выколотый в два цвета.
   Такой  образчик  искусства  поразил  воображение  даже  видавшего  всяких
клиентов Козлова. Он подмигнул бармену, мол, ты, мужик,  с  фантазией.  Лицо
бармена  оставалось  спокойным  и  туповатым,  он  сложил  вдвое   новенькую
хрустящую купюру и принялся выковыривать  уголком  застрявшее  между  зубами
мясо.
   - Извини, приятель, - обратился к бармену Анатолий, - один  мужик  сказал
мне, что я могу у тебя для него сообщение оставить.
   - Может быть, - отозвался страж стойки.
   - Я и оставляю, - журналист положил на стойку белый конверт.
   - Что мне за это будет? - поинтересовался бармен.
   Вопрос застал Козлова врасплох. Он думал, что Дорогин уже  расплатился  с
барменом. Так оно и было, но Сергей не сказал, что это все  деньги,  которые
тот может получить. Бармен же при малейшей возможности  старался  содрать  с
клиента три шкуры: если посетитель не уточнял,  какое  именно  пиво  следует
налить, то бармен наливал  самое  дорогое,  если  просили  стакан  вина,  не
оговаривая сорт, он наливал итальянское, а не местное.
   - На тебе, вымогатель, - и Козлов положил на стойку две русские  десятки.
- Только в зубах ими при посетителях не ковыряйся.
   - Моя вещь, что хочу, то и делаю, - бармен зажал деньги в кулаке и только
после этого положил конверт под стойку. - Пива хотите?
   - Не откажусь, - Рука бармена коснулась крана с  надписью  ?Холстен?,  но
журналист успел-таки среагировать:
   - Нет, мне ?Балтики?.
   - ?Холстен? лучше, - резонно заметил бармен.
   - Есть еще такое понятие, как соотношение цены и  качества.  Так  вот,  в
?Балтике? оно меня устраивает бесповоротно.
   - Правильно, - на лице бармена появилась ухмылка, он  приподнял  кулак  с
зажатыми в нем деньгами, - лучше иметь синицу в руке, чем член в заднице,  -
не к месту сказал он и поставил перед журналистом бокал с холодным пивом.
   Козлов не нашелся что возразить.
   - Ив самом деле, синица в руке куда лучше. Это ты кого имел в виду?
   - Всех имел...
   - Когда мужик обещал за сообщением подойти?
   - Не знаю, - пожал плечами бармен, - мое  дело  маленькое.  Ты  заплатил,
письмо лежит... Он придет, заплатит, когда получать будет. Может, через час,
может, через год.
   - Не очень-то ты разговорчив.
   - Работа такая. Работал бы диктором на радио, болтал бы без умолку.  А  в
баре мне за болтовню деньги не платят.
   Козлов с удовольствием допил прохладное  пиво  и  подумал:  ?Все-таки  из
стекла или из нержавейки пить куда приятнее, чем  из  пластика.  Натуральный
продукт должен находиться в натуральной таре?.
   - Надеюсь, что мой приятель скоро объявится.
   - Надейся...
   - Когда он к тебе последний раз подходил?
   - Час назад подходил. Первый и последний раз.
   Соблюдая наказ Шпита, не оглядываясь, Козлов вернулся к машине.
   - Твой мужик к нему раньше подходил?
   - Один раз, час тому назад, предупредить, что ему письмо оставят.
   - Садись и жди.
   По выражению лица Шпита Анатолий понял: тот готов ждать хоть всю ночь.
   - Смотри, не проморгай его. Только ты один его в лицо знаешь.
   - Сигареты кончились, - Козлов с тоской заглянул в пустую пачку.
   Шпит сделал то, чего Козлов от него не ожидал.
   - Я сам схожу, сиди... И смотри в оба.
   Журналист вдавил кнопку автомагнитолы, и салон наполнила тихая, спокойная
музыка.
   "Черт, скоро совсем одичаю, - подумал  журналист,  -  не  могу  отличить,
Чайковский это или Бетховен? А может,  ни  тот  и  ни  другой.  Давненько  я
классику не слушал."
   Жирная муха, растопырив лапки, медленно передвигалась по лобовому стеклу.
Козлов взял в пальцы переключатель  стеклоочистителя,  дождался,  пока  муха
вплотную подползет к  резиновой  щетке,  и  включил  механизм,  щетка  резко
сдвинулась, размазав муху по стеклу.
   - Вот так, не ползай, где не положено, - чувствуя, что  сказанное  вполне
может быть отнесено и к нему самому, проговорил журналист.
   Шпит вернулся с целым блоком сигарет.
   - Забыл, какие ты куришь, но, думаю, ?Мальборо? устроит.
   - Я курю по пачке в день, и ты выкуриваешь по пачке, - произнес Козлов, -
значит, сидеть здесь нам пять дней...
   - Накаркаешь.

***

   Дорогин наблюдал из окна своего номера то, как Козлов подходит к бармену,
как пьет пиво. ?Неужели он притащился пешком один? Не может этого  быть.  А!
Теперь возвращается. Правильно, приехал на машине. Не дурак тот, кто  привез
его сюда, вплотную не подъехал.  Мужик  бандитского  вида,  он  или  слишком
самоуверен, или подстраховался. Выходить один на один с незнакомым человеком
в здравом уме никто не станет. Вот-вот, я не ошибся?, - думал Дорогин, глядя
на то, как Шпит выбирается из машины.
   Козлов, в отличие от Муму,  не  видел,  как  бандит,  прежде  чем  купить
сигареты, зашел за киоск и с кем-то поговорил  по  радиотелефону.  Машина  с
Садко  и  Лебедем  появилась  через  пять   минут.   Она   остановилась   на
противоположной стороне улицы напротив бара.
   "Ну вот, засада для меня приготовлена. Быстро  же  ты  сыграл  отведенную
тебе роль?, - подумал о Козлове Сергей.
   Сборы были недолгими. В белой рубашке, с непрозрачным пластиковым  мешком
ярко-желтого цвета в руке Дорогин вышел на  улицу.  В  кармане  его  джинсов
лежал раскладной охотничий нож. Он шел, глядя на витрины, так, чтобы Козлов,
сидевший в машине Шпита,  не  мог  видеть  его  лица.  Зато  сам  хорошенько
рассмотрел Садко и Лебедя.
   "Мужики крепкие, даже не знаю, кто кого одолел бы, сойдись мы один против
двоих."
   Дорогин пересек улицу и приблизился к бармену. Зная о  его  жадности,  он
тут же положил на стойку двадцать рублей.
   - Мне что-нибудь  оставляли,  приятель?  -  деньги  Сергей  прижал  двумя
пальцами.
   Конверт лег на стойку.  Пальцы  приподнялись,  деньги  исчезли  в  кулаке
бармена.
   - Это он, - оживился Козлов, когда Дорогин взял в пальцы конверт, - точно
он!
   - Я и без тебя это понял... - Шпит  связался  по  мобильнику  с  Садко  и
Лебедем. - Взять его, не калечить, не бить, просто взять.
   Дорогин краем глаза уловил движение в автомобиле, стоявшем  возле  отеля.
При погоне по городу в выигрыше обычно остается тот, кто район знает  лучше.
Дорогин, прежде чем назвать Козлову бар  ?Черноморская  акула?,  внимательно
изучил дворы, арки, проходные подъезды.
   Он сделал вид, будто не заметил преследователей и  быстро  зашагал  вдоль
стеклянной громады витрины. Садко и Лебедь ускорили шаг. Дорогин свернул  во
двор и побежал что было силы. Он слышал за собой  топот  и  тяжелое  дыхание
бандитов.
   "Вот он, ящик, заранее приставленный к стене.? Дорогин легко  вскочил  на
него, ухватился руками за край бетонного забора и резко ударил каблуками  по
хрупким доскам ящика. Те жалобно хрустнули, ящик развалился  пополам,  после
чего Сергей подтянулся, перемахнул на другую сторону забора, встал и  плотно
прижался к нему спиной. По ту сторону слышался громкий мат преследователей.
   - Твою мать, подсади! - хрипел Садко.
   - Давай лучше я...
   Дорогин, продолжая прижиматься к забору, перебрался к  гаражам,  пробежал
вдоль них и нырнул в узкую щель  между  дощатыми  сараями  и  металлическими
гаражами. Он вытряхнул из мешка ярко-красную бейсболку с длинным  козырьком,
черные очки, футболку, черный матерчатый мешок.
   Рубашку  сменил  на  футболку.  Ярко-желтый  мешок  засунул  в  черный  и
спокойным шагом через проходной подъезд вышел в тот самый  двор,  в  котором
ему только что пришлось преодолевать забор.
   Садко, уже переправивший Лебедя на ту сторону, стоял  у  забора,  пытаясь
заглянуть в щель между  плитами.  Он  не  мог  разглядеть,  что  делает  его
напарник. В поле зрения попадала лишь стена  с  глубоко  врезанным  коротким
матерным словом.
   Садко резко обернулся, смерил взглядом мужика, появившегося из подъезда.
   Дорогин дышал ровно, спокойно, на лице не было ни капельки пота. У  Садко
же мокрые волосы прилипли ко лбу.
   - Если ты, приятель, решил помочиться в нашем дворе,  -  хрипло  произнес
Дорогин, то лучше не делай этого, туалет неподалеку.
   - Пошел ты... - буркнул Садко и вновь припал к щели. -  Ну  что  там?!  -
крикнул он, завидев Лебедя по ту сторону забора.
   - Потерял я его, твою мать...
   - Надо было мне лезть...
   Дорогин спокойно покинул двор и вновь оказался на улице.
   Шпит стоял у машины с прижатой  к  уху  трубкой  радиотелефона  и  нервно
что-то шептал в нее.
   "Кажется, получилось?, - Дорогин вновь  вошел  в  гостиницу,  поднялся  в
номер и, сев у окна, продолжил наблюдение за Шпитом.
   Минут через десять из арки появились удрученные Садко и Лебедь.  Они  шли
понурив головы. Их куртки были перепачканы известкой. Шпит едва удержался от
того, чтобы броситься им  навстречу  и  набить  морды  прямо  на  улице,  но
дождался их у машины. Что он им говорил, Дорогин не слышал, но  каждое  свое
слово Шпит сопровождал резкими жестами.
   "По-моему, пора?, - Дорогин вышел через багажное отделение  гостиницы  во
внутренний двор, где его дожидался таксист-частник.
   Улица оттуда просматривалась в обе стороны. Лишь только машина  Лебедя  и
Садко показалась из-за угла, Сергей бросил шоферу:
   - Следуй за ними, только на расстоянии.
   - Никак не пойму, - говорил шофер, - кто ты такой?! На мента не похож, на
бандита тоже.
   - Я человек, который платит тебе деньги, - усмехнулся Сергей.
   - Это самые лучшие люди в мире, - расплылся  в  улыбке  шофер,  продолжая
следить за машиной, остановившейся у светофора.
   - Кажется, прибываем в конечный пункт, - шофер,  оторвав  руку  от  руля,
указал на идущую впереди машину.
   У той мигал левый поворот.
   Автомобиль, в котором ехал Шпит,  притормозил,  из  него  вышел  Анатолий
Козлов. Затем машина свернула, следом за ней и та, в которой ехал Садко.
   - Сбавь скорость, но не останавливайся, - Дорогин  проехал  мимо  съезда,
убедился, что машины заехали  во  двор,  и  через  две  сотни  метров  резко
приказал:
   - Стой! Вот твои деньги, - Дорогин положил на приборную панель  свернутые
в трубочку российские рубли, перетянутые резинкой.
   - Теперь что?
   - Теперь до свидания.
   - Помощь не нужна?
   - Мне пригодилась бы твоя машина, но я не уверен, что ты захочешь  отдать
ее в чужие руки.
   - Машину, как женщину, отдавать нельзя никому.
   - Даже в пользование? - усмехнулся Дорогин.
   - Я не против, если моя жена для гостя приготовит поесть и  постелит  ему
кровать, но спать с ней я предпочитаю сам.
   - Можешь подождать, но это необязательно. Уже смеркалось. Дорогин  нырнул
в густые, буйно разросшиеся кусты и вскоре подобрался к ограде дома. Бандиты
показались не сразу.

***

   Старые деревья, выложенные тротуарной плиткой дорожки, просторная терраса
с плетеными креслами и столом, за который можно при желании усадить  человек
двадцать... Над террасой горело несколько ярких ламп.
   Шпит сидел во главе стола, перед ним  стояла  огромная  тарелка  с  тонко
нарезанным мясом и золотистой жареной картошкой. Пузатая, оплетенная камышом
бутылка с вином возвышалась у правой руки главаря бандитов. Садко  и  Лебедь
довольствовались минералкой. И тарелка у них была одна на двоих.
   Когда Дорогин наблюдал за бандитами из окна номера, он еще не был уверен,
что это те люди, которых он видел на дороге. Теперь же, когда  их  разделяло
каких-то двадцать метров, когда яркие лампы освещали их лица, у него уже  не
оставалось сомнений. ?Да, это те  самые  люди.  Но  тогда  их  было  минимум
четверо. Где же четвертый?"
   - Тосо опознали, - говорил Шпит, грозно поглядывая  на  Садко  и  Лебедя,
будто бы это была их вина.
   - Мы его по правилам утопили, как ты велел.
   - Не в этом дело, - вздохнул Шпит  и  залпом  выпил  полстакана  вина.  -
Значит, и Давида скоро опознают. А с ним меня в городе видели.
   - Тебя много с кем видели.
   - И вас видели, возле обменника. Люди, чьи деньги мы прибрали к рукам, не
дураки. Они быстрее милиции спохватятся, поймут, что к чему.
   - Рвать когти надо, - сказал Садко и  поперхнулся  куском  непрожеванного
мяса.
   - Неверный ответ, - палец Шпита  указал  прямо  на  Садко.  -  Мы  должны
связаться с теми, кому деньги принадлежат, и предложить им обмен. Только они
знают, куда такую кучу фальшивых баксов можно пристроить.
   Глаза Лебедя засияли от счастья. Наконец-то ему в голову  пришла  дельная
мысль.
   - Шпит, ты не дело говоришь. Прикинь  по-другому.  Кому-то  же  они  сюда
деньги везли. Вот этим ребятам мы и должны их вдуть.
   - А ты не глуп! - присвистнул Шпит.
   - Одно плохо, как я понимаю, нас уже вовсю ищут. Поэтому мое предложение:
еще пару дней пересидеть  тихо,  ничего  не  предпринимая.  Хватит,  что  мы
засветились с поисками пассажира ?фольксвагена?.
   - Черт с вами, могу и вам налить, - Шпит  хозяйской  рукой  налил  полные
стаканы вина Садко и Лебедю. - На сегодня отбой. Можете немного оттянуться.
   Бандиты, уже несколько дней не  пробовавшие  спиртного,  с  удовольствием
выпили.
   "Надо дождаться, когда их не будет дома,  -  подумал  Дорогин  -  Сегодня
соваться опасно. Они, несомненно, вооружены.  Один  с  ножом  я  с  ними  не
справлюсь, если хорошенько перетряхну дом, возможно,  найду  оружие.  Деньги
они здесь вряд ли держат. Разве что на карманные расходы."
   Он, стараясь не хрустеть ветками, пробрался  сквозь  кусты  и  увидел  на
шоссе своего шофера. Тот терпеливо  дожидался  клиента,  сидя  на  багажнике
машины.
   - Едем, на сегодня все.
   - К ?Черноморской акуле??
   - Туда. Только не гони,  мне  на  скорости  плохо  думается,  -  напомнил
Дорогин.
   Они проехали пару километров. Сергей сидел  в  задумчивости,  не  обращая
внимания на то, что пепел с сигареты падает ему прямо на джинсы. ?Я  сегодня
же должен позвонить Тамаре в клинику. Она, наверное, волнуется. Поехал  -  и
ни слуху ни духу... Судьба специально распорядилась так, чтобы  Пашка  перед
смертью еще раз повидал меня, увидел Тамару. Есть какой-то смысл в том,  что
он погиб совсем рядом с детским домом, судьба сама вела его к этому месту...
Еще у себя дома я заметил, какой странный у него  взгляд,  словно  он  видел
что-то, недоступное другим, - то,  что  находится  за  границей,  отделяющей
жизнь от смерти. Хотя нет, все это полная чушь. Я все придумываю. Не случись
трагедии, я бы и не думал об этом."
   Дорогин встрепенулся, увидев на шоссе фигуру одиноко бредущего человека.
   - Стой, - сказал он водителю. - Завтра, если хочешь, можешь отыскать меня
в гостинице, - и, ничего не объясняя,  сунул  водителю  деньги  и  вышел  на
тротуар.
   Таксист лишь пожал плечами.
   - Хозяин - барин..
   Машина скрылась за поворотом. Дорогин не спеша шел  следом  за  Анатолием
Козловым. Тот решил перед сном пройтись от дома Шпита до своего дома пешком.
Он не чувствовал за собой большой вины, сдав Дорогина бандитам.
   "Что мне еще оставалось делать? - думал Козлов. - Он мне чужой человек, а
Шпит - роднее родного."
   - Извини, мужик, но, по-моему, ты разогнался, - услышал Козлов  за  собой
хриплый голос и обернулся.
   Его лицо тут же сделалось бледным. Дорогин  был  единственным  человеком,
которого он боялся и не хотел видеть.
   - Мужик, ты чего?
   - Не догадываешься?
   - Я же не со зла и не из вредности.
   - Я этого и не говорил.
   Дорогин сгреб журналиста в охапку и, как тот  ни  упирался,  потащил  его
сквозь хрустящие кусты к обрывистому берегу. Козлов сучил  ногами,  хватался
за ветки, но силы явно были неравные. Муму  бросил  Козлова  на  самый  край
обрыва и прижал коленом к земле.
   - Теперь ты мне расскажешь все  по  порядку,  честно  и  откровенно,  без
утайки.
   Козлов затравленно  озирался.  Помощи  ждать  было  неоткуда,  но  особой
агрессивности в нападавшем он не чувствовал.
   - Идет, - наконец выдохнул он. - Только это останется между нами.
   - Как получится, - равнодушно заметил Дорогин и добавил:
   - Не в твоем положении ставить условия.
   - Ты специально сказал мне, кто ты такой? Дорогин кивнул.
   - Разумеется. И, как видишь, не ошибся. Теперь я знаю твоих сообщников.
   - Они не сообщники, - хрипло выдохнул Анатолий. - Это бандиты.  Я  ничего
не мог сделать, они меня заставили.
   - Я не священник, даже  не  мент,  чтобы  ты  передо  мной  оправдывался.
Главное, не намерения, а дела. Какого черта я им понадобился?
   Козлов прикрыл  глаза,  подумал:  ?Если  буду  врать,  он  меня  здесь  и
прикончит. Хотя нет, он  не  похож  на  убийцу,  который  убивает  всех  без
разбору?.
   В своей жизни журналисту  пришлось  повидать  много.  Он  хорошо  понимал
людей. ?Он способен  убить,  -  подумал  Анатолий,  -  но  только  в  случае
самообороны или мести. Лучше мне отмежеваться от Шпита."
   - Я скажу тебе правду, все, что знаю.
   - Ты должен сказать больше.
   - Не понял...
   - Ты, как журналист, владеешь информацией  и  наверняка  делал  кое-какие
сопоставления. Они-то мне и нужны, потому что самому мотаться  по  городу  и
узнавать все по крупицам нет времени, - и Дорогин  демонстративно  посмотрел
на часы.
   -  Я  в  пятнадцать  минут  уложусь,  -  забормотал  Козлов  и  попытался
подняться.
   -  Осторожнее,  с  обрыва  свалишься,  -  предупредил   Дорогин,   хватая
журналиста за рубашку.
   И вовремя: еще немного и Козлов рухнул бы с  высокого  обрыва  на  гальку
пляжа. Разбиться бы не разбился, но кости поломал бы.
   - Спасибо, - машинально ответил Козлов.
   - Не стоит благодарности.
   Эти две автоматически брошенные фразы довершили дело. Теперь  и  Анатолий
полностью доверял Дорогину. И Сергей готов был поверить в то, что услышит.
   - Шпит - отпетый головорез, и его подручные - Садко с Лебедем тоже.
   - Мне показалось, они твои друзья?
   - Он важный человек в городе, и я не могу с ним  не  считаться,  если  он
чего-то требует, приходится выполнять.
   - Это лирика, - напомнил Дорогин.
   - Когда выловили автодиспетчера из аэропорта, я сразу понял:  это  почерк
Шпита. Диспетчер сдал информацию о том, что в  Сочи  прибудут  деньги  и  их
повезут в Абхазию. Вот и поплатился за это жизнью - утопили.
   - Кто такой диспетчер?
   Козлов улыбнулся. Он вновь почувствовал себя в своей тарелке - человеком,
которому известно многое.
   - Это интересная семейка. Пятеро братьев, все раньше жили в Новом  Афоне.
Самый знаменитый из них - старший. В восьмидесятых годах он убил жену  и  ее
любовника, отрезал головы и где-то повесил их сушить.  Так  и  не  рассказал
милиции, куда девал головы. Отсидел свой срок, вышел и  поселился  в  горах,
возле Нового Афона. Головы теперь у него стоят прямо в доме. С тех пор он ни
с кем не контактирует, только с братьями.
   - Да уж, тут земля обетованная, - пробормотал Дорогин.
   - Вы не подумайте, он, по местным понятиям, уважаемый человек. Не  каждый
способен на такой подвиг. Его, несмотря на то,  что  он  грузин,  абхазы  не
тронули. А остальные братья подались кто  куда:  один  -  в  автодиспетчеры,
другие - в партизаны. Я как-то материал об  их  семейке  в  газету  написал,
потому и знаю их историю. Ее в Новом Афоне все друг другу пересказывают.
   - Неужели диспетчер верил в то, что Шпит  оставит  его  в  живых?  Козлов
ухмыльнулся.
   - Нет, все не так было. Хотя, возможно, я и ошибаюсь. До сих пор никто не
может  опознать  мужчину,  сдававшего  фальшивую   сотню   и   застрелившего
милиционера. Странная история, согласитесь. Или, может быть, вы о ней ничего
не знаете?
   - Слышал.
   - Его зовут Давид. Он  младший  брат  автодиспетчера.  Я  в  морг  зашел,
переговорил с  судмедэкспертом.  Он  мне  кое-что  рассказал.  Говорит,  что
мужчина этот довольно часто стреляет из АК: следы пороха сохранились даже  в
постиранной одежде, мозоль на пальце,  синяк  на  плече.  В  Сочи  и  Адлере
бандиты из АК не стреляют. Тут давно весь бизнес попилен,  поделен.  Если  и
случаются разборки, то лишь  с  пистолетами  и  ножами,  или  бомбу  втихаря
подложат. Автомат для города - шумное оружие... С виду мужчина -  грузин,  я
присмотрелся к нему, вспомнил: раньше я  его  в  Новом  Афоне  видел,  когда
материал о засушенных головах  писал.  Давид  его  зовут,  он  младший  брат
автодиспетчера.
   - Вспомнил и никому не сказал?
   - Зачем?! Если бы спросили, я, может, и сказал бы. Тебе же рассказываю.
   - Гнусный вы народец, журналисты.
   - Профессия  обязывает,  тут  уж  ничего  не  поделаешь,  при  всем  моем
расположении.
   Козлов и сам не понимал,  какую  ценную  информацию  подбросил  Дорогину.
Теперь все становилось на свои места. Теперь Муму сообразил, откуда  взялась
фальшивая сотня, за которую Давид поплатился жизнью.
   - Из какого банка пришли деньги? Ты в статье об  этом  писал,  -  спросил
Дорогин.
   - Из московского. ?Золотой червонец? называется. Банк ничем особенным  не
примечательный, если не считать того, что выстоял в дефолт.
   Дорогин поднялся, отряхнул колени от налипшего песка.
   - Свободен, - он хлопнул Козлова по плечу.
   - В самом деле? - не поверил в удачу Анатолий.
   - Свободен, но от тебя требуется небольшая  услуга.  Если  выполнишь,  то
жить останешься. Нет - пеняй на себя, журналист...
   Козлов поднялся, распрямил плечи,  взглянул  в  бездонное  небо,  вдохнул
полные легкие свежего морского воздуха и почувствовал,  как  нестерпимо  ему
хочется жить. Конечно, человеку хочется жить всегда, но иногда это ощущается
особенно остро. Шум ветра в кронах кипарисов, слабое мерцание звезд,  шелест
прибоя... Решительно не хотелось уходить из этого мира.
   - Черт с тобой! Я согласен. Если, конечно, никого убивать не придется.
   - Ты сейчас домой или в редакцию? Впрочем, меня это  уже  не  интересует.
Дойдешь до ближайшего автомата и позвонишь Шпиту.
   Козлов напрягся. Играть в прятки с бандитом значило рисковать головой.
   - Что я ему должен сказать?
   - Можешь рассказать ему правду. Скажешь,  что  я  тебя  выследил,  избил,
заставил говорить...
   Козлов недоверчиво покосился на Муму.
   - По-моему, нам обоим лучше молчать об этом. Ради безопасности.
   - Нет, здесь решаю я. Скажешь все,  как  было.  Только,  конечно,  не  по
телефону. Заставь Шпита приехать к тебе, притворись взволнованным.
   - Мне и притворяться не надо, - произнес Козлов дрогнувшим голосом.
   - Только ты свои догадки ему не высказывай, понял? Если сделаешь так, все
будет хорошо.
   - А если потом Шпит решит разобраться со мной?
   - Думаю, он уже ни  к  кому  претензий  иметь  не  будет,  -  ухмыльнулся
Дорогин.
   И Козлов, глядя на этого сильного человека, понял: ему по  зубам  многое,
даже Шпит.
   - Смотри, если подведешь, хреново тебе будет.
   Козлов остался один на пустынном берегу, на самом  краю  обрыва.  Дорогин
исчез, словно растворился в темноте. Ни ветка не хрустнула, ни камешек.  Ему
на мгновение показалось, будто все случившееся - плод  его  воображения,  но
болела рука, на лице саднили царапины.
   - Эй, -  негромко  позвал  Анатолий.  Никто  ему  не  ответил.  Журналист
пробрался сквозь кусты и вновь оказался на пустынной дороге.  Редкие  фонари
освещали  тротуар.  Он  шел  медленно,  прикидывая,   что   теперь   следует
предпринять. Козлов был умным человеком, поэтому тут  же  отмел  возможность
обратиться к друзьям из ФСБ и милиции. Он миновал, даже не посмотрев  в  его
сторону, телефон-автомат,  затем  второй,  третий.  Анатолий  шел,  пока  не
оказался у крыльца редакции. Постоял, выкурил две сигареты, затем решительно
шагнул в приоткрытую дверь.
   Охранник документов  не  спрашивал:  Козлова  он  хорошо  знал,  лишь  на
мгновение оторвал взгляд от экрана телевизора.
   - Что-то поздновато вы сегодня.
   Яркая настольная лампа освещала журнал  на  столе  охранника.  Козлов  же
стоял в тени, поэтому царапин на его лице тот не увидел.
   - Черт бы побрал  эту  работу,  Петрович!  -  бросил  Козлов  и  медленно
поднялся в редакцию.
   Телефонная трубка  показалась  ему  тяжелой  и  холодной,  как  могильный
камень. Пальцы не слушались, когда журналист набирал номер.
   - Шпит... - устало проговорил Козлов в трубку, - хреновина получилась, ты
меня круто подставил.
   - Я тебя никогда не подставлял, - раздраженно проговорил Шпит.
   - Меня только что отловил этот урод? к  которому  мы  сегодня  ездили,  и
долго мучил, пытался дознаться, что мне известно.
   - Давно это случилось?
   - Только что. В городе. Я звоню из редакции, приезжай, все  расскажу.  Он
не мог далеко уйти.
   - Подожди, сейчас еду.
   Козлов тяжело опустил трубку на рычаги.
   - Ну вот, я и  сделал  свой  выбор.  -  проговорил  он,  открыл  тумбочку
письменного стола и вытащил из нее початую бутылку коньяку.
   Анатолий пил жадно, но мелкими  глотками,  понимая,  что  напиться  можно
легко и быстро. Он едва заставил  себя  оторваться  от  горлышка  бутылки  и
посмотрел сквозь стекло на свет.
   - Не слабо, двести граммов засадил. А не полегчало.
   По  тону,  каким  говорил   Шпит,   Козлов   понял,   что   тот   приедет
незамедлительно, и вновь начнутся расспросы.

Глава 10

   Дорогин сидел у самой ограды дома Шпита. С его места  открывался  вид  на
террасу.
   "Неужели журналюга не позвонит? - уже в  третий  раз  подумал  Сергей.  В
людях он ошибался редко. - Козлов умен и труслив, значит, позвонит."
   Шпит сидел в кресле-качалке, закинув ноги на стол,  и  смотрел  на  экран
телевизора, укрепленного под низким потолком.  Чувствовалось,  что  ему  все
равно, что именно смотреть: последние новости, художественный фильм, концерт
симфонического оркестра. Главное, чтобы картинки перед глазами мельтешили.
   На окраине города всегда тише, чем в  центре.  Долгий  телефонный  звонок
долетел  до  слуха  Дорогина.  Шпит  лениво  поднялся,  и  маленькая  трубка
спряталась в его кулаке.  Говорил  Шпит  недолго.  Лицо  его  из  спокойного
превратилось в злобное.
   - Садко, Лебедь, едем!  -  коротко  распорядился  он,  сбегая  по  крутой
лестнице во двор.
   На этот раз Шпит оставил открытый ?мерседес? в гараже, выехал на УАЗике.
   "Боится, это хорошо?, - решил Дорогин. И лишь только машина  скрылась  за
поворотом, перемахнул через забор.
   Сергей довольно долго следил за домом. Он не сомневался, что в нем никого
не осталось.
   Еще дымился на столе недопитый кофе, а Дорогин, присев на  корточки,  уже
ковырялся в дверном замке. Можно  было  поступить  проще.  Террасу  с  домом
соединяла застекленная  дверь.  Выбить  стекло,  повернуть  ручку  с  другой
стороны... Но в планы Дорогина не входило  раньше  времени  обнаружить  свое
присутствие. Наконец несложный замок поддался.
   Шпит так спешил, что даже не выключил свет на  террасе.  Поэтому  в  доме
было довольно светло. Наскоро Дорогин обыскал гостиную.
   "Ничего интересного: ни оружия, ни денег. Живет  он  неплохо,  -  подумал
Сергей, глядя на богатую, но безвкусную обстановку, - слишком много позолоты
и натуральной кожи. Гостиная  -  это  зона,  где  бывают  посторонние  люди.
Поэтому тут ничего не может быть спрятано?, - решил Дорогин  и  углубился  в
дом.
   Вскоре ему повезло. В небольшой комнатке на втором этаже, где стояли лишь
кровать, телевизор и тумбочка, он обнаружил  пачки  долларов,  завернутые  в
газету и полиэтилен. Одна пачка была начатой - та самая, из которой  в  день
своей гибели Давид вытащил  несколько  купюр.  Муму  взглянул  на  часы.  Он
находился в доме уже четверть  часа.  Скоро  возвратится  Шпит.  В  соседней
комнате Дорогину повезло больше. Там он обнаружил не  только  деньги,  но  и
сумку, в которой лежали два пистолета, а рядом с ними  завернутый  в  тряпку
глушитель. Сергей проверил обойму -  полная.  Выщелкнул  обойму  из  второго
пистолета. В ней желтели всего четыре патрона.
   "На троих хватит?, - подумал Муму, наворачивая глушитель.
   Шпит возвращаться не спешил. Дорогин упаковал деньги в сумку, отнес ее  в
подвал, спрятал за ящиками с ржавыми гвоздями. Было видно, что хозяин  давно
не притрагивался ни к гвоздям, ни к инструменту.  Да  и  заходил  в  подвал,
наверное, в последний раз пару месяцев назад.  Пауки  успели  сплести  здесь
густую паутину.
   Сергей устроился на диване в гостиной лицом к двери, ведущей на  террасу.
В правой руке он держал пистолет с глушителем, в левой  -  второй.  Ни  один
мускул не дрогнул на его лице, когда машина  въехала  во  двор.  Он  услышал
раздраженный голос Шпита:
   - Идиоты! Это вы виноваты! Вы его упустили! Теперь ищи-свищи...
   - Найдем, утром мы его найдем, Шпит, по братве пробьем, -  отвечал  Садко
за двоих.
   - И Козлов тоже урод, - злобно  бурчал  Шпит,  -  наверняка  выложил  ему
больше, чем сказал мне.
   - Я бы мог его и сильнее тряхнуть, - предложил Лебедь.
   - Пока не надо, когда уляжется, тогда и тряхнем. Пусть гуляет, он человек
нужный. Все, теперь надо спать, -  распорядился  Шпит,  -  завтра  утром  на
поиски!
   Он распахнул широкую двустворчатую дверь, ведущую в  гостиную,  и  замер,
увидев Дорогина, вооруженного двумя пистолетами. Садко и  Лебедь  стояли  по
обе стороны от главаря.
   - Привет, - сказал Дорогин и тут же выстрелил.
   Садко с простреленной головой замертво рухнул на  доски  террасы.  Лебедь
даже  не  успел  выхватить  оружие,   когда   прозвучал   второй   негромкий
хлопок-выстрел. Секунду он стоял на ногах, словно соображая, в какую сторону
падать. Шпит краем глаза видел  -  пулевое  отверстие  зияло  во  лбу  точно
посередине. Он медленно поднял руки и прошептал:
   - Я не буду стрелять...
   - Правильно сделаешь, - Дорогин опустил пистолет без глушителя в  карман,
поднялся и приблизился к Шпиту, - повернись спиной.
   Ствол пистолета уперся бандиту в затылок. Дорогин  наскоро  обыскал  его.
Пистолет  системы  Макарова  перекочевал  в  карман  куртки  Муму,  туда  же
последовал и нож с выкидным лезвием.
   - Никогда не стоит считать человека мертвым, пока не увидишь его труп,  -
назидательно проговорил Муму, отходя от Шпита на два шага, -  ты  прокололся
всего один раз, а сколько уже неприятностей поимел...
   Шпит с ужасом смотрел на мертвых приятелей, ему не верилось, что Садко  и
Лебедя уже нет в живых. Ведь только что он говорил с ними,  надеялся  на  их
защиту.
   - Черт, - сдавленным голосом вымолвил Шпит, понимая, что сейчас не  время
предпринимать какие-либо действия. - Что тебе надо? - тихо спросил он.
   - Деньги! Где деньги, которые вы взяли в фургоне.
   Шпит нервно улыбнулся.
   - Ах, вот оно что! Теперь только я знаю, где они. А если ты  пустишь  мне
пулю в лоб, то никогда до них не доберешься.
   - Где деньги?
   - Только я могу привести к ним.
   - Ладно, - глухо сказал Дорогин, - бери своего приятеля за ноги и тащи  в
подвал.
   Шпит не сразу сообразил, что от него требуется.
   - Этого, - распорядился Дорогин, - да  смотри,  аккуратнее  тащи,  кровью
ковер испачкаешь.
   Ствол пистолета дернулся, и Шпит поспешно схватил Садко за ноги, но  труп
показался ему неимоверно тяжелым. Дорогин отступал спиной, ни  на  мгновение
не сводя со Шпита  ствол  пистолета.  Пуля  прошла  навылет,  и  за  головой
мертвого Садко тянулся кровавый след.
   - Можешь повернуться ко мне спиной, так  тебе  будет  удобнее,  -  сказал
Дорогин, ступив на лестницу, ведущую в подвал.
   Шпит медлил.
   - В спину я не стреляю!
   Голова Садко глухо ударялась в каменные ступени.
   - Смелей, - говорил Дорогин, - тебе же не привыкать к чужой смерти.
   Наконец  Шпит  заволок  мертвого  Садко  в  подвал,  освещенный   тусклой
электрической лампочкой.
   - Теперь за вторым!
   Шпит шел, пытаясь понять, близко ли сейчас от него Дорогин. Если  близко,
можно было рискнуть, рвануть вперед или попытаться ударить  ногой,  сбить  с
ног, прыгнуть сверху и душить, пока глаза не  вылезут  из  орбит.  Злость  и
ненависть  переполняли  Шпита.  Впервые  в  жизни  ему  приходилось  терпеть
подобное унижение. Но Дорогин ступал бесшумно, и понять, на каком расстоянии
он находится, Шпит не мог. Лишь когда он оказался на террасе, прямо  у  него
над ухом прозвучал вкрадчивый голос:
   - Не тяни, времени у тебя осталось не так уж много. Второго! И не вздумай
дернуться, пистолет нацелен на тебя, палец на спусковом крючке.
   Шпит взял Лебедя за ноги и поволок в подвал. Вновь ужасный стук головы по
ступеням, глухой, с похрустыванием, словно уронили качан и он перекатывается
по ступеням. Пот заливал глаза, но Шпит боялся поднять руку,  чтобы  стереть
его.
   Мертвые Садко и Лебедь лежали рядом. Шпит стоял понурив голову.
   - Копай яму!
   Пол в подвале был песчаный, незабетонированный, чтобы вода,  появлявшаяся
здесь зимой, не застаивалась. Шпит огляделся,  он  не  помнил,  где  лопата.
Ржавая, затянутая паутиной, она лежала на нижней полке стеллажа.
   - На хрена тебе это?
   - Не спрашивай, копай!
   Дорогин присел на край верстака и положил руку с  пистолетом  на  колено.
Тупое лезвие лопаты с трудом входило в грунт. Шпит неумело копал яму.
   - Шире, шире бери, - сказал Дорогин.
   - На двоих и так хватит...
   - Кто тебе сказал, что в нее лягут двое? - ухмыльнулся Сергей.
   - Ты кто? - продолжая копать, спросил Шпит.
   - Не все ли равно? Но если тебе так уж интересно, то я человек,  которого
ты приведешь к деньгам и которому их отдашь. Или ты считаешь деньги своими?
   - Нет, - хмуро ответил Шпит.
   - Копай быстрее!
   Шпит уже по колено стоял в яме. Ладони саднило от натертых мозолей.
   - Дальше не копается, глина пошла...
   - Выкопаешь, я не спешу.
   Шпит попробовал вбить острие лопаты в суховатую глину и мельком посмотрел
на Дорогина. Ствол пистолета целил чуть в сторону, не прямо на него.
   "Или сейчас, или никогда?, - подумал Шпит и,  подцепив  на  лопату  горку
сухого мелкого песка, резко метнул его в Дорогина.
   Тот успел среагировать, пригнулся, но песок все-таки  попал  в  глаза.  С
ревом Шпит выскочил из ямы и с  лопатой  в  руках  набросился  на  Дорогина.
Прозвучал негромкий хлопок выстрела, но Сергей не мог видеть, куда стреляет.
Пуля прошла мимо. Он видел лишь расплывчатый силуэт, песок резал глаза. Шпит
опустил лопату, целясь Сергею в горло. Тот успел откатиться, и лезвие лопаты
глубоко вонзилось в сухой песок. Мужчины  сцепились,  покатились  по  земле.
Шпит хрипел и пытался дотянуться руками до горла Дорогина,  но  хватило  его
ненадолго. Преимущество внезапного нападения было потеряно.
   "Пистолет? Где пистолет?? - лихорадочно  думал  Шпит,  шаря  взглядом  по
земле.
   Пистолет с навернутым глушителем лежал у самого края ямы,  балансируя  на
бровке.
   Дорогин  сделал  вид,  что  ослабевает,  позволил  Шпиту  почти  вплотную
подвести руки к горлу и только тогда ударил  его  коленом  в  пах,  а  затем
рванулся и перебросил бандита через себя. Еще почти ничего не видя, Муму бил
ногами корчившегося в песчаной пыли Шпита. Бил, пока тот не затих.
   - Черт, никогда нельзя расслабляться! - Дорогин  носовым  платком  протер
глаза, поднял пистолет и тихо сказал:
   - Поднимайся!
   Шпит в ответ застонал.
   - Поднимайся, я сказал!
   Шпит встал сперва на колени, затем, придерживаясь за стену,  поднялся  на
ноги. Он пошатывался, отплевываясь, песок набился ему в рот.
   - Голову подними!
   Налитые кровью глаза Шпита уставились на Сергея Дорогина.
   "Морду я ему почти не попортил, хотя стоило бы?, - подумал Дорогин.
   - Лопату в руки - и копай!
   Шпит, ослабевший после схватки, копал с  трудом,  наваливаясь  на  лопату
всем телом, ему уже не приходило в голову повторить подвиг и наброситься  на
Дорогина. Он понимал: бесполезно. Убить его  пока  не  убьют,  но  и  шансов
освободиться тоже нет.
   Когда Шпит стоял в яме уже по пояс, Дорогин взглянул на часы и сказал:
   - Хватит.
   Бандит пару раз срывался на дно ямы, но с третьей попытки выбрался.
   - Если хочешь, можешь почитать молитву, но им это вряд  ли  поможет,  все
равно прямиком в ад попадут.
   - К черту молитвы, - сказал Шпит, сбрасывая на дно ямы Садко.  Лебедя  он
столкнул ногами.
   Он бросал лопатой комья глины на лица своих приятелей. Ему  хотелось  как
можно скорее засыпать им глаза. Казалось, что и Лебедь,  и  Садко  с  укором
смотрят на него.
   Наконец под землей исчезли и лица, и тела. Шпит бросал лопату за лопатой,
уже не обращая внимания ни на усталость, ни на  пот,  градом  катившийся  со
лба.
   - Хорошо ровняй, аккуратно, как для себя, -  сказал  Муму,  когда  бандит
бросил последнюю лопату земли, - заровняй так, чтобы никто их не нашел.  Это
в твоих же интересах.
   К концу работы лезвие лопаты  сверкало,  как  пряжка  солдата-новобранца.
Дорогин пропустил Шпита вперед себя, хозяйским жестом погасил свет в подвале
и, держась от пленника на расстоянии двух шагов, поднялся в гостиную.
   - Теперь смывай кровь.
   Шпит, не привыкший работать тряпкой,  на  удивление  быстро  справился  с
пятнами крови.
   - Только я могу привести к деньгам, - торопливо бормотал Шпит.
   - Я это понял, незачем повторять фразу, которой  ты  хочешь  спасти  свою
жизнь. Садись, - Сергей указал стволом пистолета на диван в центре гостиной.
   Шпит послушно опустился на диван, руки его дрожали. Он зализывал кровавые
мозоли между пальцев, пока не нашел в себе силы глянуть в глаза Дорогину, но
ничего не сумел в них прочитать.
   - Что теперь?
   - Документы на машину при себе?  Шпит  осторожно,  чтобы  не  насторожить
Дорогина, вытащил портмоне, положил на стол документы.
   - Вот водительские права, техпаспорта...
   - Права можешь засунуть себе в задницу.  Меня  интересует  техпаспорт  на
УАЗик.
   - Да, все при мне...
   - Твой паспорт тоже?
   - И он...
   Книжечка с двуглавым орлом легла на  журнальный  столик.  Дорогин  быстро
пролистал страницы.
   - Все в порядке. Ты выездной, хотя, честно говоря, не могу понять почему.
Тебя давно должны были объявить в розыск. Но это не мое дело. Я тебя  искал,
я тебя нашел. Странно, - сказал Дорогин,  -  я-то  думал,  что  Шпит  -  это
кличка, а оказывается - настоящая фамилия.
   - Шпит - и то и другое, - безразлично пожал плечами бандит.
   Он устал до такой степени, что теперь ему было уже все равно, что  с  ним
произойдет.
   - Где у тебя бар?
   Шпит, не поднимаясь с дивана, открыл  дверцу  небольшого,  встроенного  в
журнальный  столик  бара-холодильника,  поставил  перед  собой  два  стакана
толстого стекла.
   - Один из них можешь убрать. Я пить не буду,  -  ухмыльнулся  Дорогин,  -
доставай самую большую бутылку.
   Шпит колебался, но все-таки поставил на стол литровую бутылку ?Абсолюта?,
холодную, мгновенно покрывшуюся инеем.
   - Смотри, не простудись... Шпит налил половину стакана.
   - Мало. Лей полный. Рука бандита замерла.
   - Лей! Я, в отличие от, тебя к полумерам не привык.
   Шпиту мгновенно вспомнился Тосо, то, как он заставлял его пить  водку.  И
если до этого ему хотелось выпить несколько глотков спиртного, то теперь  он
с ужасом смотрел на чистейшую, пахнувшую черной смородиной дорогую водку.
   - Пей! - уже грубо приказал Дорогин. Стуча зубами о  край  стакана,  Шпит
глотал ?Абсолют?. Наконец последняя капля скатилась ему на язык.
   - Повторить!
   И вновь пришлось выпить  полный  стакан.  Дорогин,  когда  словом,  когда
жестом, заставил Шпита выпить литровую бутылку до дна.
   - Возьми с собой еще пару пузырей и идем, пока ты совсем не опьянел.
   Спиртное уже туманило разум бандита. Он  вытащил  из  бара  две  литровые
бутылки ?Абсолюта? и, пошатываясь, двинулся к выходу.
   - С лестницы не загреми, - Сергей перехватил бутылку, с трудом засунул ее
в карман куртки.
   Документы Шпита вместе с бумажником уже перекочевали к нему. Луна зависла
между кипарисами, заливая призрачным светом дом и  двор.  Сквозь  шелестение
ветвей пробивался звук прибоя. И  Дорогину  вспомнилось,  как  он  вместе  с
Пашкой  Разлукой  дурачился  в  детстве  на  берегу  моря.  Ему   нестерпимо
захотелось прямо сейчас нажать на спусковой  крючок,  увидеть,  как  Шпит  с
простреленной головой покатится по крутой лестнице и уткнется лицом в густую
траву. ?Нет, еще рано, рано?, - уговаривал себя Дорогин, спускаясь вслед  за
Шпитом.
   К гаражу тот добрался уже пьяным, его глаза  не  выражали  ничего,  кроме
глупого удивления.
   - Не сюда, ?мерседес? мы оставим в гараже. Садись в УАЗик!
   Дорогин предусмотрительно выдернул ключи из замка зажигания,  чтобы  Шпит
не попытался улизнуть от него на машине. Бандит сел на переднее сиденье,  он
уже с трудом удерживал голову прямо.
   - На хрена тебе все это? - прохрипел он.
   - Тебе не понять, - спокойно отвечал Дорогин.
   Шпит с третьей попытки запустил руку в карман, достал сигареты, но так  и
не сумел прикурить. Он уснул с сигаретой в губах, зажигалка выскользнула  из
разжавшейся ладони.
   Дорогин вздохнул, запустил двигатель и выехал на улицу. Он проезжал  мимо
ночных ресторанов, в каждом из них нашлись бы люди,  готовые  вступиться  за
Шпита, но откуда им было знать, что один из самых страшных бандитов в городе
мирно дремлет, свесив голову  между  ног,  рядом  со  своим  похитителем,  в
скромном, неприметном УАЗике, направлявшемся к абхазской границе.
   К ночи очередь на границе уменьшилась. Исчезли пешеходы.  Досмотра  ждали
лишь пять машин. Оружие Дорогин особо не  прятал,  положил  в  чемоданчик  с
инструментом,  пистолеты  затерялись  среди  гаечных  ключей  и  ветоши.  Он
терпеливо ждал, когда подойдет его очередь. Шпит негромко похрапывал.
   К открытой дверце подошел милиционер с погонами майора.
   - Ба! Знакомые лица! - воскликнул он и протянул Дорогину  руку.  -  Майор
Зязюля! Как всегда, на посту. Снова с приятелем в детский дом путь держишь?
   - Да. Но теперь уже с другим. Майор нагнулся,  сунул  голову  в  салон  и
втянул носом воздух.
   - Ну и надрался твой друг.
   - У богатых свои причуды. Дорвался до хорошей водки. Неделю не пил,  дела
крутил, теперь решил расслабиться. Ему можно. Все равно я за рулем.
   - Как ребятишки? - осведомился майор Зязюля.
   - Отлично! - Дорогин вскинул большой палец правой руки.
   Майор махнул рукой, подзывая пограничников.
   - Эти ребята - мои знакомые. Вы уж к ним не придирайтесь. Какая  разница,
пьян человек или трезв, документы-то у него в порядке, - и он  вопросительно
посмотрел на Дорогина.
   - Естественно! - Сергей передал пачку документов: паспорта,  водительские
права, техпаспорт на машину.
   Придраться было не к чему, если не считать того, что в паспорте  Дорогина
стоял штамп о въезде на территорию Абхазии, но отсутствовал штамп о выезде.
   - Непорядок, - сказал пограничник.
   - В чем дело?! - изобразил изумление на лице Дорогин.
   - Вы вроде бы должны с той стороны ехать, а не с этой, - улыбка  блуждала
на губах стража границы.
   - Покажите-ка, - Дорогин еще выше вскинул брови, - в самом деле!  Я  даже
не глянул, когда выезжал, поставили мне штамп или нет.  Отдал  паспорт,  мне
его вернули, сунул в карман. Черт те знает что такое!
   - Когда  вы  покидали  территорию  Абхазии?  -  довольно  строго  спросил
пограничник.
   Дорогин задумался и вновь пожал плечами.
   - Кто ж его вспомнит. Суббота,  кажется,  была..,  или  пятница...  Одним
словом - ночью.
   - В нашей смене таких безобразий не происходит, - соврал лейтенант,  хотя
такие случаи происходили сплошь и рядом.
   - Что делать будем?
   Майор Зязюля подмигнул пограничникам:
   - Простить надо! Не его вина. Это вам  впредь  лучше  смотреть  придется.
Если бы бандит какой-нибудь ехал, мы бы его не пустили.
   Пограничник не спеша  удалился  в  здание  и  вскоре  вернулся  оттуда  с
паспортами, проштампованными честь честью.
   - Я поставил вам дату  выезда  из  Абхазии  пятницей,  когда  наша  смена
дежурила. Надеюсь, ничего предосудительного вы в это время не совершали.
   - Разве я  похож  на  преступника?!  Дорогин  и  пограничник  встретились
взглядами.
   "Определенно похож?, - подумал пограничник и сказал:
   - Нисколько.
   - Я их знаю, - милицейский майор вскинул руку к козырьку.
   Сделал он это лениво, не теряя собственного достоинства.
   - С таможенниками проблем не возникнет? - спросил майор Зязюля.
   - Никогда, - Дорогин тронул машину. На  таможне  лишь  попросили  открыть
багажник, посветили в него фонариком и лениво поинтересовались:
   - Ничего недозволенного не везете? Предложение с двумя ?не? и одним  ?ни?
развеселило Дорогина. Как ни ответь, все равно непонятно, везешь  что-нибудь
или нет.
   -  Если  только  чего-нибудь  враги  не  подбросили,  фальшивые  доллары,
например, - хохотнул Дорогин.
   Шпит заворочался, не  удержал  равновесие  и  завалился  на  водительское
сиденье.
   - Хорошо ему, - вздохнул таможенник,  -  надеюсь,  завтра  он  не  станет
обкладывать вас трехэтажным матом за то, что очутился в Абхазии.
   - Кто ж его знает? Сам просил...
   Майор Зязюля стоял у шлагбаума и курил дорогую сигарету. Блок он  получил
в презент от пересекавших границу контрабандистов.  Сигареты  были  получены
именно в подарок, сверх оговоренной суммы за пропуск машины.
   "Это ж надо! - думал майор о Дорогине. - Сумел самого Шпита раскрутить на
помощь детскому дому. Да,  бандиты  всегда  сентиментальны.  Небось  подпоил
Шпита, тот в пьяном угаре и пообещал деткам помочь. Назавтра бы  протрезвел,
к черту послал! А он молодец, тепленького,  горяченького  взял  и  прямо  по
назначению доставит."
   Рубиновые огни УАЗика скрылись за поворотом.
   "В каждом человеке есть что-то хорошее, - и майор вскинул руку, показывая
место, где следует остановиться следующей машине. - Последняя модель "пежо",
- подумал Зязюля, - следует их тряхнуть на деньги."
   Вскоре он забыл о Дорогине и его пьяном спутнике.
   Дорогин успел проехать сорок километров, прежде чем Шпит открыл глаза. Он
смотрел осоловело, явно не понимая, где находится и что  с  ним  происходит.
Свет фар выхватывал то пушистые, как лисьи хвосты, кипарисы, то сложенные из
дикого камня подпорные стенки. Машина шла, не сбавляя скорости на поворотах.
   - Твою мать, - прошептал Шпит, протирая кулаками глаза и вздрогнул.
   Ему вспомнилось все в мельчайших подробностях: мертвые приятели,  тусклый
свет лампочки в подвале, стук падающих на  дно  ямы  комьев  земли.  Дорогин
резко нажал на тормоза. Шпита  бросило  вперед,  он  ударился  лбом  о  край
металлической панели. Из рассеченной брови потекла  кровь.  Дорогин  схватил
Шпита за воротник, и не успел тот опомниться, как острое лезвие  ножа  легло
на пульсирующую сонную артерию.
   - Тебя, урод, я  оставил  жить  не  потому,  что  ты  мне  нравишься.  По
справедливости, лежать бы тебе рядом  с  твоими  приятелями.  Но  только  ты
можешь привести к деньгам. Не вздумай дергаться, попробуешь убежать - я буду
стрелять по ногам. Представляешь  себе,  что  такое  раздробленная  коленная
чашечка? С такой раной ты протянешь без медицинской помощи дня три, а больше
мне и не надо.
   - Что со мной будет? - прохрипел Шпит, воротник душил ему горло.
   - Сядь по-человечески.
   Шпит послушно завел руки за спину, прижался к спинке сиденья.
   - Куда ехать?
   - В Новый Афон.
   - Это не адрес...
   - Там нет адреса. Деньги в доме старшего брата авиадиспетчера.
   - У Отара? - вспомнил Дорогин имя, услышанное от Козлова.
   Шпит медленно перевел глаза к окну. Густые кусты  были  так  близко,  что
нырнуть в них он успел бы за одну секунду. А там ищи-свищи!
   - Дверца на ключ закрыта, - напомнил Дорогин.
   - Да... - с ненавистью произнес Шпит. - Но старик  не  знает,  где  лежат
деньги, без меня тебе не обойтись...
   Одной рукой Сергей вытащил из-под сиденья  литровую  бутылку  ?Абсолюта?,
откупорил ее  и  заставил  Шпита  выпить  граммов  триста.  Бандит,  еще  не
протрезвевший, вновь погрузился в  алкогольный  дурман.  Перед  его  глазами
дорога поплыла. Спиртное, обжегшее пищевод, просилось наружу. Шпит пару  раз
икнул и, понимая, что пройдет лишь  минут  десять,  и  он  вновь  вырубится,
попросил:
   - Отлить надо...
   - Руки перед собой! - скомандовал Сергей. Шпит вытянул  руки,  и  Дорогин
застегнул на них браслеты наручников. Вновь предусмотрительно  вытащил  ключ
зажигания из замка и, обойдя машину, выпустил бандита. На этот  раз  уже  не
нож, а пистолет оказался в руках у Муму. Тот самый, из которого он застрелил
Садко и Лебедя, с тяжелым черным глушителем.  Шпит  все  еще  колебался,  не
попробовать ли удрать. Он уже понял, что Дорогин его  не  убьет,  но  шансов
оставалось все меньше. Похититель знал, где деньги, но,  видимо,  не  был  в
этом уверен, и только это пока спасало шкуру Шпита.
   "Броситься  в  кусты,  пробежать,  сколько   смогу,   а   затем   упасть,
затаиться.., максимум я продержусь  минут  пятнадцать,  затем  вырублюсь,  -
соображал Шпит, медленно застегивая брюки. -  Нет,  пока  рисковать  нельзя,
шансов у меня никаких. Найдет.., ногу прострелит. Дождусь, когда  он  увидит
деньги. От их вида многие теряют голову."
   - В машину! - Сергей подтолкнул Шпита стволом пистолета.
   - Попить или пожрать чего-нибудь надо, - заплетающимся языком  проговорил
бандит.
   - Если пить хочешь, попей ?Абсолюта?, а жрать тебе не к чему.  Еще  салон
заблюешь.
   - Покурить...
   - На том свете покуришь... - спокойно ответил Дорогин, выезжая с обочины.
   Как ни крепился Шпит, как ни пытался дышать глубоко, спиртное  вновь  его
разморило. Кровь, стекавшая с рассеченной брови, уже запеклась. Вокруг глаза
кожа потемнела, а лицо опухло.

***

   Новый Афон встретил Дорогина погашенными фонарями. Ни  людей,  ни  машин.
?Словно нейтронная бомба разорвалась над городом?, - подумал Сергей,  выходя
из УАЗика.
   Серебрилось небольшое рукотворное озеро. На островке посреди него высился
ржавый  остов  бывшего  ресторанчика.  Ярко  светила  ущербная  луна.   Пляж
начинался сразу за откосом шоссе.  Нестерпимо  сильно  пахло  цветами.  Ночь
буквально разрывалась от стрекотания цикад.
   Шпит даже не проснулся, когда Дорогин отомкнул один  браслет  наручников,
завел бандиту руки за спину и вновь соединил их. Сергей сидел возле  машины,
привалившись спиной к колесу, и смотрел  на  серебрившееся  в  лунном  свете
море.
   "Какая короткая у меня позади жизнь, промелькнула, словно одно мгновение.
Но начинаешь вспоминать и диву даешься, сколько всего пережито: детский дом,
учеба, съемки в кино, семья, гибель детей. А потом? Было ли в моей жизни то,
что можно назвать жизнью?! Тюрьма, зона... Эти годы можно вычеркнуть,  затем
- месть, я поквитался с теми, кто убил мою  семью.  Все,  что  есть  у  меня
сегодня, это Тамара. Не знаю, за  что  она  меня  любит,  но  факт  остается
фактом. Паша-Паша... - вздохнул Сергей и принялся тихо насвистывать знакомую
до боли песню: ?Разлука ты разлука?... - Ты появился и сразу исчез,  подарив
мне надежду на то, что жизнь приобретет смысл."
   Иногда  человеку  необходимо  посидеть,  подумать,  перебрать  в   памяти
прошлое. Тогда на душе становится спокойнее, жизнь вновь обретает  смысл,  и
ты уже не просто мчишься сквозь дни, недели, годы... Ты начинаешь  понимать,
куда ведет дорога жизни. Чаще всего это  случается,  когда  возвращаешься  в
места, где давно не бывал, где провел детство. И не  важно,  счастливым  оно
было или полным  лишений.  Ребенок  всегда  счастлив.  Он  умеет  радоваться
малому: бабочке, севшей на руку, зайчику, отброшенному маленьким  зеркальцем
на стену, украденному  в  соседском  саду  мандарину.  Способен  играть  чем
угодно: камешками на пыльной провинциальной улице, обломками палок, цветными
стеклышками. Потому что дети, в отличие от взрослых, живут фантазиями.
   И Дорогину вспомнилось, как они с Пашкой Разлукой могли часами лежать  на
траве, глядя в небо, по которому проплывали  облака,  и  фантазировать.  Они
придумали далекую счастливую страну, ее обитателей  и  взахлеб  рассказывали
друг другу о том, что там происходит. Спорили, ругались, мирились.
   "Интересно, - подумал Дорогин, - что же все-таки  существует  за  чертой,
называемой смертью? Может, каждому воздается по его вере? И каждый  попадает
туда, где был счастлив? Не вернулся ли Пашка в свое детство? Может, он живет
в придуманной нами стране? Боже! Как там, наверное, хорошо!"
   И тут ему вспомнилась еще одна детская игра, когда загадываешь желание  и
придумываешь условие его выполнения. Условия обычно  дурацкие,  как  и  сами
желания.
   Сергей взял в ладонь отшлифованный камень, взвесил его и загадал: ?Если я
сумею сидя забросить его в море, значит, все у меня будет хорошо?.
   Какая связь между счастьем и полетом камня? Вроде бы никакой. Вся жизнь -
это цепь случайностей, влияющих друг на друга.
   - Лети.
   Невозможно было далеко отвести руку, замахнуться. Мешала машина.  Дорогин
подался вперед и резко метнул камень. Он видел, как тот летит, вращаясь, над
пляжем. С замиранием сердца он следил, куда упадет галька.
   Очередная волна  набежала  на  берег,  вспенилась,  зашуршала  камнями  и
отхлынула. Брошенный Дорогиным камень упал на мокрую гальку, в пену, которая
тут же исчезла, просочившись сквозь крупные камни.
   "Вот и пойми, - вздохнул Сергей, - что мне  светит  в  будущем?  Вся  моя
жизнь проходит словно по границе между светом и  мраком,  между  счастьем  и
бедой. Все-таки не дано человеку знать  свое  будущее,  позаботиться  о  нем
заранее. Гадай не гадай..."
   Сергей услышал шорох на другой стороне дороги и увидел, как из кустов  на
асфальт вышел мужчина неопределенного возраста. Давно не стриженная  борода,
длинные волосы, рваный джинсовый костюм, босые ноги  явно  были  привычны  к
ходьбе по острым камням. Мужчина не дошел до Сергея метра  четыре  и  хрипло
поприветствовал его:
   - Доброй ночи!
   "Бомж, что ли?? - подумал Дорогин. В  руках  небритый  незнакомец  сжимал
толстую отполированную ладонью палку, она придавала ему уверенности.
   - Закурить не найдется?
   - Ты кто? - спросил Сергей.
   - Вроде бы сторож, - вздохнул мужчина, - хотя сторожам деньги  платят,  а
мне... - и он скрутил фигу. - Но я не в обиде, хорошо, что разрешают жить  в
ресторане, - и он показал на ржавый остов с облезлой надписью ?Отдых?.
   - Совсем туго? Мужик пожал плечами:
   - Не знаю, здесь хоть пожрать можно найти, да и тепло.., даже зимой снега
не бывает. Только с куревом туго.
   Сергей бросил взгляд на Шпита. Тот спал беспробудным сном.
   - Я могу и водки налить, - поставил на капот машины пластиковый стаканчик
и плеснул в него граммов сто ?Абсолюта?.
   - Круто, - бомж-сторож зацокал языком, - небось она бешеных денег стоит.
   - Если пьешь на халяву, - сказал Дорогин, - не  думай  о  чужих  деньгах.
Кому жемчуг мелкий, а кому и хлеба не хватает.
   - Тоже правильно.
   Заросший до безобразия мужчина смаковал  напиток,  затем  дрожащей  рукой
принял от Сергея сигарету и с удовольствием затянулся.
   - Раньше я любил в Абхазию приезжать вместе с женой и детьми.  Когда  это
было... - он махнул рукой. - Тогда казалось, что  впереди  нас  ждет  только
хорошее. Потом все понеслось к чертовой матери... Ты не думай, -  он  поднял
заскорузлый указательный палец, - я человек образованный, доцент,  философию
читал в харьковском университете.
   - Небось не классическую немецкую философию читал, - отозвался Дорогин, -
а научный коммунизм.
   - Что верно, то верно... Оказалось-таки, что коммунизм не очень  научный.
Потом в торговле себя пробовал, челноком ездил, поднялся немного. Но знаешь,
как  бывает,  -  разоткровенничался  сторож,  -  во  вкус   войдешь   деньги
зарабатывать и ни на что другое времени не  остается.  Кажется,  чем  больше
домой принесешь, тем больше тебя любят. Ну а жена, - бомж  перекрестился,  -
по-другому думала...
   - Умерла, что ли? - спросил Дорогин.
   - Нет, хахаля себе завела. Он, гад, на мои деньги пил и жрал...
   - Чего тогда крестишься, если жена жива?
   - Она для меня умерла, - бомж ударил себя кулаком в грудь, - я с  горя  и
запил. А когда опомнился, ни семьи, ни денег, ни квартиры, ни даже  паспорта
- ни хрена не осталось.
   Он покосился на спящего Шпита.
   - Счастливый человек...
   - Почему?
   - Он, словно медведь, в зимнюю спячку впал. Иногда  и  мне  так  хочется.
Залечь в спячку годков так на  десять,  чтобы  потом  проснуться,  а  вокруг
счастливая жизнь. Настолько счастливая, что в ней и  мне  место  найдется...
Твое здоровье, - бомж допил водку,  сделал  последнюю  глубокую  затяжку.  -
Слабые сигареты, не продирают. А водка - ничего, крепкая...
   - Закусить у меня нечем, - сказал Дорогин.
   - Черт с ней, с закуской, может, и ты выпьешь?
   - За рулем нельзя.
   - Какое, на хрен, за рулем, - засмеялся бомж, - тут милицию днем с  огнем
не сыщешь. Да и какая это милиция?! Бандиты самые настоящие! Им без разницы,
трезвый ты или пьяный, лишь бы деньги с тебя содрать. А твой приятель хорошо
одет, богатый человек, сразу видно. Ему повезло, что ты с ним.  Попадись  он
ментам в руки, вмиг бы обобрали, голого бы оставили и без часов...
   Бомж не мог видеть, что руки Шпита сковывают наручники.
   - Ему хорошо, - подтвердил Дорогин, - да мне плохо.
   - А что такое?
   - Ехали мы в Новый Афон, чтобы человека  одного  повидать.  И  только  он
дорогу знает, - Сергей указал  на  Шпита.  -  А  толку  от  него  сейчас  не
добьешься, назюзюкался в стельку.
   - Сейчас в Новом Афоне людей не много живет. Если человек  видный,  то  я
его знаю, - не без гордости сообщил бомж.
   - Я не в курсе насчет того, видный он  или  нет,  но  меня  уверяли,  что
человек он уважаемый.
   - Тут все уважаемые, даже я...
   - Он живет не в самом Новом Афоне, в горах. Говорят,  он  когда-то  давно
убил свою жену и ее любовника...
   - О, это Отар, - сторож сделался серьезным, - очень уважаемый человек!  В
Афоне грузинов почти не осталось, все уехали или в партизаны подались, а его
никто не трогает.
   И сторож был уже  готов  рассказать  трогательную  историю  о  высушенных
головах любовников, как Дорогин остановил его.
   - Дорогу туда знаешь?
   - В горах много дорог не бывает, - и он повернулся спиной к морю,  -  вон
огонек, чуть пониже вершины, - заскорузлый палец завис в воздухе.
   Дорогин вгляделся, и среди холодных  звезд  узрел  теплый  огонек  живого
пламени, маленький, чуть заметный, но манящий.
   - Это его дом, но туда лучше не соваться. Он гостей  не  любит.  Разговор
короткий. В лучшем случае за двери выставит.
   - Я тебе еще сто граммов налью, если дорогу туда покажешь.
   - В гости к Отару я  не  сунусь,  -  твердо  сказал  бомж  и  облизнулся,
отказываться от ста граммов тяжело.
   - Я не прошу довести до самого его дома, выведешь нас на дорогу, и  этого
хватит.
   Бомж поскреб нечесаную бороду и сказал:
   - Наливай...
   На этот раз он осушил стакан залпом.
   - Поехали, - он забрался на заднее сиденье УАЗа.
   Чувствовалось, человек давно не сиживал в машине, озирался  по  сторонам,
удивляясь, что так быстро передвигается.
   Узкой  улицей  они  выехали  к  железнодорожной  станции.  Между  плитами
посадочной платформы успели пробиться молодые деревца.
   - Поезда редко ходят, электрички так и  не  пустили,  -  прокомментировал
бомж, - дальше дорога простая, едешь прямо, если  в  горах  понятие  ?прямо?
вообще применимо.
   "Точно, - подумал Дорогин, - только  преподаватель  философии  так  может
сказать: "понятие применимо"."
   - Проедешь две смотровые площадки. Только вглядывайся основательно:  одно
название что площадки - наполовину обрушившиеся... Я там давно не бывал,  но
мне рассказывали. Как доедешь до перевала, спустись вниз  метров  двести.  И
все, паркуй машину. Тропинка справа, прямо к дому ведет. Огонь у него  горит
днем и ночью. Там уже не собьешься, фонарик есть?
   - Не знаю. Луна светит.
   Бомж  задрал  голову,  посмотрел  в  ночное  небо,  его  кадык   дернулся
судорожно, будто он проглатывал  воображаемое  спиртное.  Дорогин  сжалился,
налил еще водки, и бомж просиял.
   - Счастливый у меня сегодня день. Зачем тебе Отар понадобился?
   - Думаю, скоро услышишь.  Внимательно  присмотревшись  к  Дорогину,  бомж
усмехнулся.
   - А, понял. Ты, наверное, с ним на зоне сидел. Кореш?
   - Ошибся.
   - Не могу я ошибаться, - отошел от принципов философии сторож.  -  Ты  на
зоне сидел - это точно. Взгляд у тебя зэковский.
   Шпит засопел, клюнул носом, и  бомж,  увидев  скованные  за  спиной  руки
бандита, присвистнул:
   - Серьезный ты мужик!
   И тут же торопливо добавил:
   - Я ничего не знаю, никого не видел. Всю ночь проспал в ресторанчике, - и
подмигнул Муму. - Ну а мы с тобой теперь приятели.
   - Правильно, - бросил Дорогин, плавно трогая УАЗик с места.
   Бомж с наслаждением выдохнул. Он чувствовал, как от него  пахнет  дорогой
водкой.
   - Эх, бабу бы еще, - мечтательно проговорил он, хотя и  понимал,  что  ни
одна женщина на него не клюнет. Для  этого,  по  крайней  мере,  нужно  было
помыться, побриться, постирать шмотки и разжиться деньгами.
   Объяснение бомжа было хоть и коротким, но толковым. Дорогин миновал  одну
смотровую площадку, вторую и вскоре оказался  на  перевале.  Машина  нырнула
вниз, прокатилась накатом и замерла. Когда Дорогин заглушил двигатель, стало
слышно, как шумит ветер в деревьях.
   - Эй, урод, - Дорогин ткнул локтем Шпита в бок.
   Тот никак не приходил в себя, мычал. Только начинал поднимать голову, как
она вновь падала на приборную панель. Сергей взял с заднего сиденья  бутылку
с минералкой и, открутив пластиковую крышку, принялся лить воду  бандиту  на
голову. Тот фыркал, отплевывался. Наконец открыл глаза. Вновь ушло несколько
минут на то, чтобы Шпит сообразил, где находится.
   - Выбирайся из машины.
   Дорогин  буквально  выволок  Шпита,  поставил  на  ноги.  Бандит   стоял,
пошатываясь, пока свежий воздух не привел его в чувство. Он узнал место, где
несколько дней тому назад был вместе с приятелями и Давидом.  ?И  машина  та
же, что и тогда?, - подумал Шпит.
   - Вперед, если помнишь дорогу!
   "Тут не убежать, - подумал Шпит, - лес редкий, камни,  обрывы  и  рассвет
скоро."
   Бандит брел по горной тропинке, с трудом преодолевая крутой подъем. Между
стволами деревьев виднелось освещенная живым огнем окно.
   Громко залаяла собака, лай приближался. Дорогу Шпиту преградила  огромная
кавказская овчарка, мохнатая,  со  злющими  глазами.  Она  стояла  прямо  на
тропинке, широко расставив лапы и  абсолютно  не  боясь  людей,  надрывалась
лаем.
   Дорогин вышел вперед и пристально посмотрел собаке  в  глаза.  Та  сперва
смолкла,  затем  несколько  раз  неуверенно  пролаяла   и,   поджав   хвост,
попятилась.
   - Вперед! - сказал Муму.
   Овчарка спокойно шла рядом со Шпитом, но, когда тропинка вывела к  ограде
усадьбы Отара, вновь принялась лаять. Старый грузин, держа в руках  винтовку
с инкрустированным прикладом, уже ждал пришельцев на крыльце.
   - Тихо! - бросил он овчарке.
   Собака сразу же умолкла, легла и принялась бить себя по бокам хвостом.
   Шпита Отар  узнал  сразу,  но,  как  всякой  горец,  не  спешил  начинать
разговор, терпеливо ждал.
   - У меня язык  не  поворачивается  сказать  ?добрый  вечер?,  -  произнес
Дорогин.
   - Уже не вечер, скорее утро, - проговорил Отар.
   - Вы - Отар? Старик кивнул.
   - Этот человек бандит, - сказал Муму, - он убил вашего брата Тосо, по его
вине погиб и Давид.
   Ни один мускул не дрогнул на морщинистом лице Отара.
   - Я чувствовал, - сказал он, - что с Давидом не все ладно, ну а Тосо?  За
что погиб он?
   Шпит стоял, глядя себе под ноги. Отар поднял голову.
   - А ты кто такой?
   - Человек, у которого  убили  друга.  И  ваш  брат  Давид  был  вместе  с
убийцами. Отар облизнул пересохшие губы.
   - Зачем ты привел его сюда?
   - Он теперь в ваших руках. Можете сделать с ним что угодно.
   Небо уже было слегка тронуто светом восходящего солнца.
   - Он и его приятели убили не одного человека.
   - Ты приходил с ними? Со своими приятелями? - спросил Отар Шпита.
   Тот промолчал. За него ответил Дорогин:
   - Наверное. Он сейчас пьян. Тогда они что-то оставили в вашем доме.
   - Я знаю. Пошли, - предложил старый грузин.
   Он шел спокойно, как всегда. Ничто не могло выбить его из колеи. Все свои
эмоции старик прятал за маской безразличия. Скрипнула  дверь  погреба.  Отар
чиркнул спичкой, зажег керосиновую лампу. Неяркий  свет  заполнил  небольшое
помещение.
   - Вот, - указал он стволом  винтовки  на  жесткий  брезент,  прикрывавший
мешки с долларами.
   Дорогин разогнул проволоку, отбросил брезентовый полог. Банковские мешки.
Один из них прогоревший. Тугие пачки долларов.
   - Они и погубили Давида, - вздохнул Отар, - я знал, но не мог  остановить
его.
   - Ты можешь делать с ним все, что хочешь,  -  перешел  на  ?ты?  Дорогин,
поняв, что Отару все равно, как к нему обращаются, лишь бы в голосе  звучало
уважение к его годам.
   - Можешь забрать мешки, - сказал Отар, - деньги мне ни к чему.
   - Это фальшивые доллары.
   - Не знаю, - пожал  плечами  Отар,  -  мне  все  равно.  Деньги  меня  не
интересуют.
   - Подержи-ка его на прицеле, - попросил Сергей.
   Отар навел винтовку на Шпита. Маленький ключик открыл  наручники.  Сергей
заставил бандита  вытянуть  руки,  сковал  их  наручниками  уже  за  толстой
грабовой стойкой, повернув Шпита спиной к ней.
   - Посидишь возле своих денег. Может, сам сдохнешь, если повезет.
   Шпит с ненавистью глянул на Дорогина.
   - И тебе долго не жить...
   - Посмотрим, многие мне говорили такое. Сергей опустил брезент и вышел на
улицу вместе с Старом.
   - Ты точно знаешь насчет моих братьев? - спросил грузин.
   - Тосо я видел мертвым, а про Давида слышал... О  его  гибели  весь  Сочи
говорит.
   Пожилой мужчина тяжело вздохнул, оперся о винтовку.
   - Что делать думаешь?
   - Этого мерзавца зовут Шпит. Он убийца, это так, но основную игру  затеял
не он. Он тоже, можно сказать, жертва.
   Отар, не привыкший к длинным пространным рассуждениям, поморщился.
   - Есть люди, которые затеяли игру, - пояснил Муму, - не будь их, не  было
бы фальшивых долларов,  не  лилась  бы  кровь.  Шпит  -  мелкая  рыбешка  по
сравнению с ними.
   - Ты не возьмешь денег, даже если они фальшивые? - удивился Отар.
   - Нет, - покачал головой Муму, - я уничтожу всех, из-за кого погибли твои
братья.
   - Давид тоже был с убийцами, - напомнил Отар, - и, останься он жив, ты бы
посчитался с ним.
   Дорогин в упор посмотрел на Отара.
   - Знай ты заранее, что задумал твой младший брат,  думаю...  -  и  взгляд
Дорогина скользнул на винтовку.
   - Не знаю, - мотнул головой старик, - не хочу думать об этом.
   - Но мне ты веришь? - спросил Дорогин.
   - Я доверяю тебе, - ответил Отар.
   - Тогда не удивляйся тому, что я сделаю.
   - Нет, так не пойдет, - Отар взял Дорогина за руку, - я должен знать, что
ты задумал.
   - Хорошо, но тебе придется ждать. Не знаю сколько: день,  два.  Возможно,
это произойдет уже сегодняшним вечером.
   - Скажи, что ты решил? Дорогин оглянулся  на  закрытую  дверь  подвала  и
наклонился к уху старика...
   Муму шептал недолго. Отар кивал.
   - Ты сильно рискуешь, - выслушав Дорогина, ответил он.
   - Мне не привыкать. Пошли к  машине.  Тебе  будет  спокойнее,  если  этот
мерзавец будет пока беспробудно пьян.
   - Я не спущу с него глаз.
   - Все равно, пойдем.
   Дорогин и Отар спускались тропинкой к машине.
   - Шпит заставил твоего брата, Тосо, выпить водку и пьяного утопил в море.
   - Тосо тоже виноват в этом? - тихо спросил Отар.
   - Насколько я понимаю, нет. Он лишь плохо хранил чужие тайны.
   - Тосо - мирный человек.
   Мужчины остановились у машины. Дорогин отдал  Отару  одну  целую,  другую
недопитую бутылки ?Абсолюта?, сел за руль.
   - Тебе далеко?
   - В Гудауту. Смотри, удержись от искушения прикончить Шпита сразу.
   - Легкая смерть не для него. Возвращайся скорей, и удачи тебе.
   Старик  помахал  рукой  вслед  удаляющейся  машине.   Он   долго   стоял,
задумавшись, опершись на длинную винтовку. Овчарка терпеливо ждала, когда ее
хозяин вернется в дом.
   - Давид... - беззвучно проговорил старик. - Как ты мог.., надо  было  мне
поговорить с тобой по-другому. Запер бы тебя в подвале. Посидел  бы  неделю,
одумался. С убийцами связался, с бандитами...
   Он тяжело поднялся в гору.
   Уже протрезвевший Шпит заерзал, когда услышал шаги возле самой двери.  Он
затравленно озирался, сучил ногами, пытаясь подняться с земли. Утренний свет
ударил ему в глаза. Бандит увидел  силуэт  вооруженного  винтовкой  Отара  в
дверном проеме и  понял:  бесполезно  предлагать  деньги  за  свою  жизнь  и
свободу. Этого человека ничем не проймешь. В жизни ему уже ничего не надо. И
все же Шпит проговорил:
   - Тебе нет смысла меня убивать. Не я убил твоих братьев.
   - Молчи, - сказал Отар, садясь на ступеньку и кладя винтовку на колени.
   - Эти деньги настоящие, - зашептал  Шпит,  -  можешь  оставить  их  себе.
Больше никто не придет за ними. А я уйду.  Если  же  ты  убьешь  меня,  тебе
отомстят.
   - Кто знает, что ты здесь? - резонно спросил Отар.
   - Узнают, обязательно узнают...
   - Никто не узнает, куда ты пропал. И не пугай меня.  Мне  уже  ничего  не
страшно.
   Медленно светало, и Шпит ловил взглядом кусок  голубого  неба  в  дверном
проеме. Он не знал, суждено ли ему увидеть, как сегодня солнце  скроется  за
морским горизонтом.

Глава 11

   Как и каждое утро, дядя Федор поднял детей ровно в семь утра и  вывел  их
на зарядку. Хоть здоровье и не позволяло ему  выдержать  нагрузку  вместе  с
детьми, дядя Федор  пытался  изобразить  из  себя  жизнерадостного,  бодрого
старичка, всего лишь ленящегося десять раз подтянуться на перекладине.  Дети
понимали, что дядя Федор хорохорится, но  не  хотели  его  обижать  и  вовсю
подыгрывали ему. Запыхавшийся директор наконец сказал:
   - Всем принять душ - ив столовую. Сам же, обмахиваясь газетой, направился
в кабинет, чтобы попить крепкого чая. Его не насторожило то, что возле ворот
стоит УАЗик. Мало ли кому в Гудауте пришло в голову оставить  здесь  машину.
Главное, что ворота закрыты и никто возле них не топчется Директор  детского
дома открыл дверь, ведущую в коридор,  и  остолбенел.  Рядом  с  дверью  его
кабинета на  вытертом,  десять  раз  отремонтированном  стуле  сидел  Сергей
Дорогин. Дядя Федор хоть  и  не  видел  его  целую  вечность,  узнал  сразу.
Во-первых, по фотографиям, а во-вторых, глаза и  улыбка  у  Сергея  остались
прежними, немного детскими.
   - Ну вот мы и встретились, - Дорогин  не  бросился  навстречу,  а  просто
поднялся, так, как это сделал бы ученик при виде директора.
   Слезы навернулись дяде Федору на глаза.
   - Ты, ты... - приговаривал он, обнимая Муму.
   - Я, дядя Федор.
   - Не думал тебя увидеть.
   - Я хотел заехать, но попозже, а теперь вы нужны мне по важному делу.
   И Дорогин ненавязчиво пригласил дядю Федора в его же кабинет.
   - Все как прежде, - усмехнулся он, - только,  по-моему,  письменный  стол
новый.
   - Новый, - махнул рукой дядя Федор. - Он чуть моложе тебя.
   - И телефонный аппарат другой.
   - Уже не помню. Телефонные аппараты не живут так долго, как люди.
   Директор детского дома включил  чайник,  и  вскоре  перед  Дорогиным  уже
стояла простая фаянсовая кружка,  до  краев  наполненная  крепко  заваренным
чаем.
   - Я без сахара пью, а ты?
   - Мне все равно.
   - Я уже знаю про Пашку, - сокрушенно покачал головой дядя Федор, - думал,
что и ты погиб...
   - Я обо всем расскажу вам позже. Не сегодня, не завтра, а когда  увидимся
в следующий раз. Вы говорили, что двое кавказцев интересовались мной?
   - Да. Один даже назвался твоим или Пашкиным  приятелем.  Как  там  его...
Память ни к черту стала, - дядя Федор потер лоб, выдвинул ящик стола. - Хотя
нет, - усмехнулся он, - они даже не назвались. А я постеснялся спросить.
   - Вы говорили о телефонном номере.
   - Да, они телефон оставили. Сказали, как ты объявишься, можешь позвонить.
   Дядя Федор порылся в ящике  письменного  стола.  Среди  кучи  бесполезных
бумаг он отыскал картонную карточку, на  которой  был  отпечатан  телефонный
номер.
   - Телефон не здешний, - вздохнул директор детского дома, - даже не  знаю,
в каком городе они живут. Какой это код?
   Дорогину было достаточно короткого взгляда, чтобы понять: перед ним номер
мобильного телефона.
   - Хорошие люди? - поинтересовался Муму.
   - Жаловаться на них грех, детскому дому помогли, но  не  понравились  они
мне.
   - Иногда впечатление обманчиво.
   - Если позвонить хочешь, то  вряд  ли  у  тебя  что-нибудь  получится,  -
директор заметил, что Сергей смотрит на телефон. - Нам за неуплату  межгород
отключили. Могу звонить только по городу.
   Дорогин наскоро допил чай и поднялся.
   - Все, дядя Федор. Если что, не поминайте лихом.
   - Ты куда?! Я тебя еще ни о чем не спросил.
   - Потом поговорим.
   Дорогин коротко пожал руку директору детского дома и зашагал к воротам.
   - Погоди, я сейчас открою, - бежал за ним дядя Федор.
   - Не беспокойтесь, лучше к детям возвращайтесь.
   - Ты обиделся на меня?
   - Нет, все в порядке.
   И Сергей, пока дядя Федор пытался  размотать  цепь,  соединяющую  створки
ворот,  перемахнул  через  ограду,  легко  и  без  всякого  напряжения.   Он
чувствовал в себе силу, как чувствует ее любой человек, решившийся на смелый
поступок. Дяде Федору ничего не оставалось как помахать рукой вслед пылящему
по незаасфальтированной улице УАЗику.
   - Странно, - бормотал директор детского дома, - что ему надо было? Ничего
не могу понять.
   Он вернулся  в  кабинет  и  маленькими  глоточками  принялся  пить  круто
заваренный чай, пытаясь понять, что происходит в этом мире, почему  человек,
приезда которого он ждал годы,  появился  на  каких-то  пять  минут,  ничего
толком не объяснил и исчез, даже не сказав, когда приедет вновь.
   "Стар я стал, - подумал дядя Федор, - ничего уже не  понимаю  и  вряд  ли
когда-нибудь пойму. Найти бы себе преемника, а то не ровен час помру, и дети
без присмотра останутся. Мне  даже  хуже,  чем  одинокому  папаше,  которого
бросила жена-алкоголичка. У него есть надежда: дети  подрастут,  встанут  на
ноги. А у меня и такой надежды нет. Одни вырастут, новые появятся, но кого я
найду, когда денег нет. Живем подаяниями."
   Дорогин  отъехал  совсем  недалеко.  Он  остановился  возле   кинотеатра.
Странное дело, но тот работал.  Висели  бумажные  афиши,  за  окошком  кассы
виднелось лицо пожилой женщины. ?В больших городах кинотеатры закрываются, а
здесь работают, - удивился  Дорогин.  -  Хотя  чему  удивляться,  в  Москве,
почитай, в любом доме есть видеомагнитофон. А здесь, в Абхазии, даже за  год
денег на его покупку не заработаешь."
   Он пробежался взглядом по афишам. Ни одного  нового  фильма.  Было  такое
впечатление,  словно  он  вернулся  в  прошлое,  лет  на  двадцать.   Старые
советские, индийские фильмы, французские комедии. ?Да... Они показывают  то,
за что не нужно платить деньги. Старые копии,  оставшиеся  в  хранилище.  До
чего же они запилены! "
   На душе стало теплее, когда  Дорогин  увидел  пару  названий  фильмов,  в
которых снимался сам. ?Когда все кончится, непременно вернусь сюда и схожу в
кино. Вместе с дядей Федором, с детишками, куплю весь  зал.  Буду  сидеть  в
полумраке,  смотреть  знакомые  кадры,  слышать  детский  смех,  восхищенные
возгласы мальчишек, когда  они  будут  думать,  что  это  их  любимый  актер
выделывает смертельные трюки. И только я во всем зале буду знать, что это не
он, а я совершил то, чем они восхищаются. Приведу  детей,  куплю  билеты,  -
подумал Дорогин, - если только останусь жив?, - и горькая усмешка  появилась
на его губах.
   Он поднял с сиденья мобильный телефон, принадлежавший Шпиту и, сверяясь с
номером на картонном  прямоугольнике,  вдавил  кнопки.  Ответили  не  сразу,
наверняка владелец телефона  был  человеком  осторожным,  наверняка  пытался
припомнить, кому принадлежит номер, высветившийся на дисплее его аппарата.
   - Алло, кого вы хотели услышать? - раздался в трубке спокойный  голос,  в
котором с трудом можно было уловить легкий кавказский акцент.
   - По-моему, вы меня искали, - сказал Дорогин.
   - Кого вы хотели услышать?
   - Я - никого. Это вы  хотели  слышать  меня.  Я  -  Сергей  Дорогин.  Вам
что-нибудь говорит это имя?
   - Возможно. И пожалуйста,  не  прерывайте  разговор,  я  вас  внимательно
слушаю.
   - Я не собираюсь от вас прятаться. Наоборот, ищу встречи.
   Муму понял: на том конце линии совещаются, что делать.
   - Я нашел то, что вы ищете, за чем вы приехали в Абхазию.
   - Это мало походит на правду...
   - Я отыскал пачки, - на слове ?пачки? Дорогин сделал ударение,  чтобы  уж
совсем не осталось сомнений,  о  чем  идет  речь.  -  Я  даже  нашел  людей,
присвоивших их себе.
   - Я прекрасно понимаю, о чем идет речь. Давайте встретимся.
   - Я жду вас.
   - Где?
   - Я в Гудауте, напротив кинотеатра.
   - Один? На машине?
   - Там разберемся. Вы должны меня узнать.
   - Ждите, через пять минут буду. Дорогин первым отключил телефон.
   - Кажется, клюнули, - прошептал он. - Дай бог, чтобы мой план удался.
   Он вышел из машины и сел  на  бордюр  возле  кинотеатра,  рядом  с  тремя
местными мужчинами, ожидавшими прибытия единственного  городского  автобуса.
Дорогин даже не успел  выкурить  сигарету,  когда  из-за  угла  на  скорости
вылетел тяжелый джип ?чероки? и как вкопанный замер рядом с его УАЗом.
   "Сильно же я их заинтересовал?, - подумал Сергей.
   Шамиль и Ахмат заглянули в стекло УАЗа, убедились, что там никого нет,  и
принялись озираться. Дорогин помахал им рукой, мол, вот он  я,  к  чему  так
спешить? Пара минут ничего не  решает.  Он  загасил  сигарету,  раздавив  ее
подошвой  на  асфальте,  и  подошел  к  чеченцам.  Протянутую  Шамилем   для
приветствия руку проигнорировал, но не демонстративно, сделал  вид,  что  не
заметил. Посмотрел на Ахмата. Тот подавать руку не рискнул.
   - Вы умнее, чем я думал, - проговорил Шамиль.
   - Рад это слышать.
   - Но, честно говоря, я  не  понимаю,  о  чем  идет  речь.  Вы  позвонили,
говорили странные вещи. Попросту  меня  заинтриговали,  -  изобразил  полную
неосведомленность Ахмат.
   - Я сейчас все объясню, только сядем в машину.
   Чеченцы не спорили. Все трое забрались в джип ?чероки?: Ахмат с Шамилем -
на переднее сиденье, Дорогин - на заднее. Шамиль поднял стекла. Теперь их не
только никто не слышал, но и не видел.
   - К похищению денег я не имею никакого отношения,  -  сказал  Дорогин,  -
случайно оказался с другом в машине в момент ограбления. Мой друг погиб.
   - Сочувствую.
   - В мои планы входило лишь  отомстить  за  гибель  друга,  но  получилось
по-другому. Я узнал, что  в  броневике  не  российские  рубли,  а  фальшивые
доллары, которые привезли вам, а вы их должны  были  обменять  на  настоящие
баксы.
   - Это похоже на правду, но лишь похоже, - ухмыльнулся Шамиль.
   - Вы можете мне не доверять, но я предлагаю вам хорошую сделку.  Вам  все
равно, от кого вы получите деньги: от поставщика, от людей, укравших их, или
от меня. Вам нужны фальшивые доллары, вы знаете, куда их сбыть. Мне они не к
чему. Мне нужны настоящие.
   Шамиль и Ахмат  переглянулись.  На  представителя  спецслужб  Дорогин  не
походил. Но жизнь приучила их быть осторожными.
   - Все это интересно, хотя несколько непонятно, - произнес Шамиль.
   - Я не претендую на всю сумму. С меня достаточно и комиссионных.
   - Я не говорю, что деньги предназначались для нас, - сказал Ахмат,  -  но
все-таки интересно, во сколько вы оцениваете свои услуги?
   - Двести тысяч зеленых, - твердо сказал Дорогин. И чувствовалось, что  он
не уступит ни тысячи. - Если вас  не  устраивает  названная  мной  сумма,  я
пошел.
   - Не знаю, - пробормотал Шамиль, - мне нужно понять, о чем идет речь.
   - Не волнуйтесь, деньги спрятаны в надежном месте. К  тому  же  вместе  с
ними я передам вам человека, организовавшего ограбление. И  еще,  -  добавил
Дорогин, - деньги в мешках - не все, часть взяли бандиты, и я  не  сумел  их
отыскать. Но исчезла лишь малая часть. Процентов  десять,  не  больше.  Все,
ребята, - Дорогин хлопнул ладонью по  кожаной  обивке  сиденья,  -  если  вы
согласны на мои условия, то жду вас на съезде, там, где  шоссе  примыкает  к
приморской трассе. Ехать не очень далеко. И не забудьте прихватить  с  собой
деньги - двести тысяч. Сегодня. В семь вечера. Я жду пятнадцать минут.  Если
мои условия вас не устроят, я исчезну, а денег вы уже никогда не найдете.
   Дорогин, не дожидаясь ответа, вышел, сел в УАЗ и тут же уехал.
   - Что будем делать? - спросил Шамиль.
   - Ехать за ним следом не стоит,  -  отвечал  Ахмат,  -  мне  кажется,  он
говорит правду.
   - Двести тысяч, - задумчиво проговорил Шамиль, глядя в зеркальце  заднего
вида. - По большому счету, мы могли бы заплатить  банкирам  двести  штук  за
весь товар, но нам работать с ними и дальше.
   - Наш канал засветился, - ответил Ахмат. - Нужно сделать  все,  чтобы  на
какое-то время закрыть  его  без  лишнего  шума  и  реанимировать  в  другом
качестве.
   - Хорошо сказано. Чувствую,  нам  придется  совершить  сегодня  небольшое
путешествие.

***

   "Неужели они не приедут? Неужели я ошибся?? - думал Дорогин, сидя в  УАЗе
на развилке дорог.
   Стрелки часов приближались к семи.
   "Нет, не ошибся."
   Из-за поворота выехал джип ?чероки?. Он двигался медленно.
   - Мы правильно сделали, что ничего не сказали Руслану, - произнес Шамиль,
останавливая машину. - Вот и наш друг. Кажется, он и в самом деле один.
   - В Абхазии нам бояться нечего. Здесь  все  под  контролем,  -  прошептал
Ахмат, приветливо улыбаясь Дорогину.
   Шамиль держал в руках небольшой чемоданчик. Держал так, чтобы Дорогин его
непременно заметил.
   - Вы привезли то, о чем я просил?
   - Конечно. Хотя ни к каким фальшивым долларам отношения не имеем.
   - Покажите, - потребовал Дорогин.
   -  Показать  можно,  -  Шамиль  приподнял  колено  и,  поставив  на  него
чемоданчик, откинул крышку.
   В нем лежало сорок пачек в пятидесятидолларовых купюрах.
   - Надеюсь, у вас нет сомнений, что они настоящие?
   - Пятидесятки редко подделывают, - сказал Сергей, даже не прикоснувшись к
деньгам. Пачки лежали в два слоя.
   - Да, чисто из любопытства мы проедемся с вами, - сказал Ахмат. - Деньги?
Что ж, пусть поездят вместе с нами. Какая разница, где они  лежат:  в  банке
или в автомобиле.
   - Мы поедем на двух машинах: я - впереди, вы - за мной, - сказал  Дорогин
и, больше не проронив ни слова, сел за руль.
   УАЗ покатил в сторону Нового Афона.
   - Едем, - Шамиль запустил двигатель. - Как ты  думаешь,  деньги  в  самом
деле у него или он блефует, пытается заманить нас в ловушку.
   - Я ничего не думаю, я действую, - ответил Ахмат. - Он один, нас двое. Мы
хорошо вооружены. У него в лучшем случае пистолет. Я в этом уверен.
   Ахмат знал, что говорил. По его распоряжению охранники из дома,  где  они
жили в Гудауте, целый день следили за Дорогиным. Пока он обедал в кафе,  они
обыскали УАЗик, оружия не нашли. Максимум,  что  мог  укрывать  Дорогин  под
одеждой, - пистолет.
   - Все-таки мы ?построим? банкиров, - ухмыльнулся Шамиль, - за то, что  мы
сами нашли деньги, мы уменьшим их долю вдвое. Они окупят  стоимость  бумаги,
работу и смогут дальше печатать фальшивые доллары.  А  для  своих  мы  якобы
израсходуем всю сумму. Неплохо получается.
   - Ты рано радуешься, - резонно заметил Ахмат.
   - Я по глазам вижу, он знает, где деньги.  Он  уже  держал  их  в  руках.
Посуди сам, зачем человеку фальшивые доллары, на которых он может  погореть?
Ему лучше взять немного настоящих и ни с  кем  не  ссориться.  Он  решил  не
рисковать. Двести тысяч - не та сумма, из-за которой отрывают голову.
   - Это он так считает, - хохотнул Ахмат. - Я не стану его переубеждать.
   Было еще светло, когда машины, проехав горной  дорогой,  остановились  за
перевалом. Трое мужчин смотрели друг на друга.
   - Оружие при вас есть?
   - Абхазия - страна, в которой лучше ходить с пистолетом, - сказал Шамиль,
приподнимая полу куртки, под ней в светло-желтой кобуре висел пистолет.
   - У меня тоже.
   - И у меня, - Дорогин показал пистолет, вынув его  из  кармана.  -  Лучше
предупреждать друг друга заранее,  что  все  вооружены.  Деньги  возьмите  с
собой. Передадим все из рук в руки.
   - Место надежное? - поинтересовался Шамиль.
   - Надежное, - ответил Дорогин.
   - Не боитесь идти первым?
   - Если со мной что-нибудь случится, вы деньги не найдете. Я спокоен.
   - Чтобы вы тоже не сомневались,  посмотрите,  -  Шамиль  вновь  приоткрыл
чемоданчик и продемонстрировал доллары. - Мы их не оставили в машине. Мы все
заинтересованы в том, чтобы сделка состоялась.  Потом  разбежимся  в  разные
стороны и больше, надеюсь, не встретимся.
   Дом Отара произвел на чеченцев впечатление: просторный и мрачный.
   - Кто здесь живет? - спросил Шамиль.
   - Сейчас никто, - ответил Дорогин. - Хозяин  на  время  отлучился,  и  мы
обойдемся без него. Деньги спрятаны чуть в стороне.
   Дорогин повел чеченцев к подвалу, распахнул дверь. Измученный Шпит  сидел
на корточках, прикованный к стойке стеллажа. Глаза  его  горели  ненавистью,
изо рта торчал кляп.
   - Это кто такой? - спросил Шамиль.
   - Человек, укравший деньги. А вот и они. Дорогин указал на стеллаж.
   - Сходи проверь, - бросил Шамиль Ахмату.
   Тот спустился в погреб, сдернул брезентовый полог, увидел знакомые  мешки
с фальшивыми долларами, презрительно глянул на Шпита.
   - Много отсюда взяли?
   Бандит молчал. Ахмат раскрыл целые мешки, убедился, что деньги на месте.
   - Ну что? - спросил Шамиль.
   - Все в порядке, он не обманул нас.
   - Выходи, пришло время рассчитываться  с  нашим  благодетелем,  -  Шамиль
спокойно кивнул Дорогину. - Кажется, парень, ты заработал неплохие деньги.
   Лицо Сергея было спокойным.
   - Ты уверен, что это именно он? - спросил Ахмат, показывая на Шпита.
   - Он один остался из всей шайки.
   - Почему ты сам его не пристрелил?
   - Вы бы подумали, что деньги украл я. Зачем мне фальшивые доллары? Хватит
и настоящих.
   -  Логично,  ты  мне  нравишься,  -  Шамиль  взвесил  в  руках  небольшой
чемоданчик с двумястами тысячами долларов. - Жаль с  ними  расставаться.  Да
что поделаешь? Ты заслужил эти деньги.
   - Как поступим дальше?
   - Ты уезжаешь, а мы остаемся. Ненадолго, не волнуйся,  хозяин  не  успеет
вернуться. Нам нужно кое-что узнать у твоего пленника. Следов мы не оставим.
Держи, - Шамиль поставил чемоданчик у ног Дорогина так, чтобы тот мог  взять
его только правой рукой.
   Дорогин наклонился, взялся за ручку.  Когда  он  выпрямился,  Шамиль  уже
стоял с пистолетом в руке.
   - Извини, - сказал чеченец, - мне не денег жалко.  Я  свидетеля  не  могу
оставить живым. Ахмат улыбнулся.
   - Вы, русские, многих вещей не понимаете. Шамиль уже готов был нажать  на
спусковой крючок, как вдруг раздался выстрел  со  стороны  дома.  Чеченец  с
простреленной  головой  упал  на  камни.  Дорогин  лишь  вздрогнул,  но   не
пригнулся, не бросился бежать.  Ахмат  выхватил  оружие,  но  не  успел  его
поднять. Прогремел второй выстрел, и пистолет выпал из  его  пальцев.  Ахмат
держался на ногах, сколько хватало сил, затем осел на колени и рухнул  лицом
вниз. Дорогин обернулся. Из темного нутра сарая, лишенного окон, вышел  Отар
с дымящейся винтовкой в руке.
   - Спасибо, - хрипло проговорил Дорогин.  Отар  молча  подошел  к  Шамилю,
носком сапога повернул тому голову.
   - Мертвее не бывает, - вздохнул Сергей.
   -  Я  бы  отпустил  их,  -  произнес  Отар,  задумчиво  глядя  на  кровь,
смешавшуюся с пылью, - но  они  сами  виноваты.  Каждый  сам  выбирает  свою
судьбу. Забирай деньги, - сказал Отар.
   - Мне они не нужны.
   - И мне тоже, - ответил грузин.
   - А что делать с ним? - поинтересовался Дорогин, указывая на Шпита.
   - То же, что и с ними.
   Двойственные чувства жили в душе Дорогина. Сергей сознавал,  что  никогда
не поймет Отара. Сам он не был способен убить  женщину.  Но  он  чувствовал:
перед ним цельный человек, ни на шаг не отступающий от собственной морали.
   - Я сделаю так, что никого не найдут, - пообещал Отар. - А ты  уезжай,  у
тебя еще есть дела.
   - Может быть...
   - Я по глазам вижу, тебе хочется уйти. Не потому, что  ты  боишься:  тебя
ждут люди. Меня-то никто не ждет.
   - Смотри, -  предупредил  Муму,  -  если  возле  твоего  дома  найдут  их
машину...
   Отар усмехнулся.
   - Я не мальчик, чтобы меня учить. Если ты думаешь, что я дикий  горец,  -
ошибаешься.  Я  в  прошлой  жизни  работал  шофером,  и  лучше,  чем  водить
автомобили, я ничего в жизни не умею.
   - Сбросишь в пропасть?
   - Еще не знаю... Наверное, отгоню на шоссе и оставлю джип открытым. Такой
автомобиль без хозяина долго не простоит.
   Мужчины так и не пожали  друг  другу  руки.  Дорогин  спустился  к  УАЗу.
Наверху прогремел еще один выстрел.

***

   Ночь выдалась теплой, и дядя Федор решил,  что  будет  спать  с  открытым
окном. Он подпер створки двумя  аккуратными  деревянными  брусочками,  чтобы
ветер, не дай бог, не выбил  стекло.  Вышел  на  улицу,  пересек  спортивную
площадку,  прошелся  по  коридору,  вдоль  которого  располагались   детские
спальни. Тишина. Ни смеха, ни разговоров.
   Директор детского дома знал, что тишина  в  детских  спальнях  обманчива:
воспитанники затаились и ждут, когда он  уйдет,  чтобы  потом  вновь  начать
безобразничать. Он вышел на крыльцо, постоял, подождал.
   "Нет, наверное, все-таки спят?, - подумал он, пытаясь различить в  тишине
сдавленное хихиканье.
   Где-то неподалеку проехала машина, затем и этот звук исчез, растворился в
темноте, опустившейся на город. Директор детского  дома  вернулся  к  зданию
школы,  открыл  дверь  своей  комнаты  и  привычно   щелкнул   выключателем.
Загорелась   неяркая   лампочка   под   потолком.   Приходилось    экономить
электричество. Дядя Федор вздрогнул: в кресле у самого окна сидел Дорогин. В
пальцах он держал незажженную сигарету.
   -  Добрый  вечер  или  доброй  ночи,  дядя  Федор,  -  сказал  Сергей   и
поинтересовался:
   - Можно закурить?
   Этот бесхитростный вопрос и вернул директора детского дома к реальности.
   - Я уж думал, ты мне померещился. Конечно кури.
   Директору хотелось узнать, что привело Дорогина к нему в такое время,  но
неожиданное появление гостя лишило его способности логически мыслить. Огонек
зажигалки лизнул сигарету, Сергей глубоко затянулся и выпустил дым  в  окно.
Белое облачко мелькнуло и исчезло в темноте.
   - Извините, но я ненадолго,  -  Дорогин  поставил  на  журнальный  столик
небольшой чемоданчик и открыл его.
   Дядя Федор окончательно лишился дара  речи.  Внутри  лежали  сорок  тугих
пачек пятидесятидолларовых банкнот. Одну за другой  Дорогин  выложил  их  на
столик и посмотрел в глаза директору детского дома.
   - Возьмите их.
   - Я не могу, - прошептал дядя Федор.
   - Я же не прошу взять их для себя, возьмите для детского дома, для детей.
   - Откуда эти деньги?
   Дорогин вздохнул, глубоко и протяжно.
   - Я не хочу вспоминать об этом. Могу сказать одно: они достались  мне  по
справедливости. Я никого не грабил, деньги отдали мне  добровольно,  но  все
же, дядя Федор, вы никому о них не говорите, расходуйте постепенно.
   - Я не могу...
   - Спорить с вами не стану, знаю, что распорядитесь ими правильно.
   - Сергей, ты можешь что-нибудь объяснить?
   - Нет, в другой раз, позже. Я еще появлюсь в ваших краях.
   - В наших... - напомнил директор детского дома.
   Сергей уже сидел на подоконнике, взмахнул рукой, простился и спрыгнул  на
траву. Дядя Федор подбежал, навалился животом на подоконник. Он  видел,  как
мелькает рубиновый огонек сигареты, видел,  как  взорвался  фонтан  искр  от
брошенного окурка. И Дорогин исчез, растворился в ночи.
   "Боже мой, что же это происходит?! - подумал дядя Федор, глядя на деньги.
- Откуда их столько?"
   Он долго думал, куда бы спрятать доллары. Впервые он видел столько денег.
Разделив пачки на четыре кучки, он спрятал их в разных местах. Затем  сел  к
столу. О сне не могло быть и речи. С карандашом в  руках  директор  принялся
составлять список того, что  необходимо  было  приобрести  детскому  дому  в
первую очередь.

***

   Тамара Солодкина сидела на террасе дома с чашкой кофе в  руках.  Она  уже
дошла до той стадии тревожного ожидания, когда из  души  исчезла  злость  на
Дорогина, уехавшего и лишь  однажды  давшего  о  себе  знать.  ?Лишь  бы  он
вернулся, - думала женщина, - я не буду ругаться, не  стану  взывать  к  его
совести. Лишь бы вернулся, лишь бы с ним все было хорошо."
   С шоссе свернула желтая машина. ?Такси!? - шевельнулась в  душе  надежда.
Тамара встала, даже не встала, а рванулась из-за стола, подбежала к перилам.
Точно, такси. Острым зрением она заметила:  в  автомобиле  двое  -  шофер  и
пассажир на переднем сиденье.
   Такси остановилось у ворот, из него вышел Дорогин.
   - Вернулся..,  приехал...  -  выдохнула  женщина,  не  в  силах  сдержать
радостную улыбку.
   Сергей шагал к дому, держа в руке небольшой чемоданчик. Тамара  совладала
с собой, не бросилась ему навстречу, она прислонилась к деревянной  колонне,
поддерживающей навес, и смотрела на Сергея.
   - Извини, - сказал Дорогин, - я не хотел терять время на поиски  телефона
и... - Затем махнул рукой. - Я вернулся.
   Он поставил чемоданчик на доски террасы и обнял женщину.
   - Я тебя больше никуда не отпущу, - сказала ему Тамара.
   - Я ненадолго, - прошептал Сергей, - помыться, привести себя в порядок.
   - Я тебя не отпускаю...
   - Не знаю, это займет дня три-четыре, может,  неделю,  но  я  должен  все
довести до конца. В память о Паше.
   - Тебе  какой-то  Роман  из  Абхазии  звонил,  просил  передать  дословно
следующее: ?Тех, кого ты ищешь, уже нет нигде?. И еще просил передать привет
от Фазиля. Я ничего не понимаю.
   - Он прав, их уже нет. Тебе и не надо ничего понимать.
   - Кого же ты ищешь?
   - Их.
   Он наскоро поцеловал Тамару, подхватил чемоданчик и вошел в дом.  Женщина
стояла в растерянности, не зная, что делать. Ей хотелось броситься вслед  за
Сергеем, крикнуть, что он никуда больше не поедет, останется с ней, сказать,
что устала от такой жизни.
   "Нет, нельзя?, - вздохнула Тамара. Однажды она уже пыталась так  сделать.
И что? Не помогло! Она  вырвала  у  Сергея  обещание...  Но  это  ничего  не
изменило. Нельзя сделать человека насильно счастливым. Он счастлив от  такой
жизни, а она счастлива с ним.
   Дорогин появился на террасе через сорок минут: еще не высохшие после душа
волосы, свежий, распаренный,  пахнущий  дорогим  одеколоном,  новые  джинсы,
просторный свитер.
   - У меня есть всего один час, чтобы смотреть на тебя.
   - Сергей... - проговорила женщина.
   - Молчи, - Дорогин приложил палец к ее губам. - Всего один час.
   И Тамаре показалось, что она слышит тихое тиканье часов на руке Сергея.
   - Я столько думал о тебе, о нас...  -  говорил  Дорогин,  глядя  в  глаза
Тамаре.
   - Я тоже...
   - Представляю, что ты обо мне думала, - улыбнулся он.
   - Сперва я злилась, затем молила Бога, чтобы с тобой все было хорошо.
   - Со мной ничего не может случиться, ведь ты меня любишь,  а  я  не  хочу
тебя огорчать.
   - Я приготовлю тебе кофе...
   - Подожди, я сам, - Дорогин заглянул в кофейник. - Мне хватит  того,  что
осталось.
   - Он холодный...
   - Ну и что, я люблю холодный  кофе.  Тамара  боялась  смотреть  на  часы,
понимая, что время неумолимо уходит.
   - Извини, я пойду, - Сергей попытался встать.
   - Я не встану с твоих колен, я не дам тебе уйти, - Тамара обняла  его  за
шею.
   - Извини, но я обещал.
   - Кому?
   - Себе, - твердо произнес Дорогин. Он подхватил Тамару на руки и поставил
ее на пол.
   Сергей вывел машину из  гаража,  забросил  на  заднее  сиденье  увесистый
чемоданчик и послал Солодкиной воздушный поцелуй.
   - Жди, я появлюсь.
   - Где тебя искать?
   - Искать меня не надо. Я буду в Москве. Первым делом Дорогин направился в
редакцию газеты ?Свободные новости плюс?. О  том,  что  Варвара  Белкина  на
своем рабочем месте, он узнал по телефону у ответственного секретаря.
   Белкина сидела за компьютером, зажав сигарету в ярко  накрашенных  губах,
дым лез ей в глаза, она щурилась, сопела носом, но продолжала набирать текст
двумя руками.
   - Варвара, может, ты на секундочку оторвешься от клавиатуры?
   Дорогин  прикрыл  монитор   ладонью,   чтобы   вывести   журналистку   из
гипнотического состояния.
   - Не поможет, - буркнула Белкина, продолжая набирать текст, которого  уже
не видела из-за руки мужчины, - извини, что я позавчера не смогла  прийти  к
тебе на встречу.
   - Позавчера! - возмутился Дорогин. - Ты вспомни, когда это было?!
   - Ну, значит, вчера, - вздохнула журналистка.
   - Ты окончательно потеряла счет времени. Последний раз по телефону  мы  с
тобой говорили десять дней тому назад.
   - Неужели! - Варвара опустила руки и запрокинула голову.
   Наконец-то дым перестал разъедать ей глаза. Сергей двумя  пальцами  вынул
окурок из губ Варвары и положил его  в  пепельницу,  затем  поводил  ладонью
перед глазами журналистки, как это  делают  медики  и  милиционеры,  пытаясь
определить, жив пострадавший или нет.
   - Достали, все меня достали... - вздохнула Варвара. - И ты в том числе.
   - Я же не просить о помощи приехал, а  предложить  помощь,  -  усмехнулся
Дорогин.
   - Неужели кто-то в этом мире одержим приступом милосердия?
   - Прошли прогуляемся, ты уже посинела от сигарет и кофе.
   - Хорошая тональная пудра, немного румян - и здоровый цвет  лица  ко  мне
вернется в течение пяти минут, - наконец-то нашла  в  себе  силы  улыбнуться
Белкина.
   - Значит, выпьем кофе и выкурим по сигарете, у меня разговор недолгий.
   Обычно Дорогин и журналистка  пили  кофе  в  небольшом  барчике  напротив
редакции. Дородная Белкина взгромоздилась  на  высокий  деревянный  табурет,
явно не рассчитанный на ее широкие бедра.
   - Два двойных кофе, - заказал Дорогин.
   - Один двойной для тебя и тройной для меня, - поправила его Белкина, -  и
воды, пожалуйста, мне налейте поменьше.
   - По консистенции это будет что-то вроде смолы, - предупредил бармен.
   - Лишь бы к зубам не прилипало, - Варвара  покосилась  на  пачку  сигарет
?Кэмел? без фильтра в руках Дорогина. - Можно я твоими сигаретами подымлю?
   - У тебя же есть свои - хорошие,  дамские.  Мне  и  в  голову  не  пришло
предложить даме солдатские сигареты. Извини.
   - Мои меня уже не продирают, -  задымив  и  глотнув  термоядерного  кофе,
Белкина посветлела лицом, взгляд ее стал более осмысленным. - Теперь со мной
можно говорить о деле.
   - Я хочу предложить тебе тему для статьи.
   - Тема - это половина дела, - вздохнула  журналистка,  -  главное  факты.
Они-то у тебя есть?
   - Факты будут.
   - Хорошо, давай тему.
   -  В  России  изготавливают  фальшивые   доллары,   которые   практически
невозможно отличить от настоящих.
   - Это не новость, - отмахнулась Белкина.
   - Слушай дальше. Их сплавляют в Чечню в обмен  на  настоящие  доллары  по
курсу один к пяти или один к десяти, толком не знаю.
   - Это похоже на правду, - задумалась журналистка, - но где твои факты?
   - Вначале  сделай,  как  вы  журналисты  любите  говорить,  аналитическую
статью, выскажи такое предположение.
   - А потом что?
   - Потом я предоставлю тебе факты.
   - Если бы я не знала тебя, Дорогин, раньше, я бы сказала: нет. Но ты меня
еще ни разу не подводил.
   - Я даже сейчас могу предоставить доказательства, - Сергей запустил  руку
в карман, извлек из нее стодолларовую банкноту.
   Белкина пошуршала ею, посмотрела на свет, понюхала, поскребла ногтем.
   - По-моему, настоящая, - сказала она.
   - Давай поменяемся,  ты  даешь  мне  сто  баксов  из  своего  кошелька  и
забираешь эту купюру.
   - Даже если бы у меня были сто баксов, ты бы их  не  получил,  -  Варвара
вернула сотню Дорогину.
   - Значит, сомневаешься, что она настоящая?
   - Только потому, что ты меня ни разу не подводил.
   - Если окажется, что она фальшивая, ты согласна помочь мне связями?
   - Ну, началось, - протяжно выдохнула журналистка. - Говорил,  что  пришел
помочь мне, а сам хочешь  меня  использовать.  Не  ты  один  такой.  Знаешь,
сколько мужчин хотело бы меня использовать? - но глаза у Варвары уже горели.
- Я знаю идеальный способ, - Белкина соскользнула на пол.  -  Пошли,  сейчас
узнаем все с точностью до ста процентов.
   В универсальном магазине Белкина сразу отыскала высокого худощавого парня
в кожаной куртке, крутившегося возле валютного обменника.
   - Вася, - без лишних слов перешла она к делу, - вот сто баксов.
   - На какие купюры тебе их поменять? - Вася взял сотню и, не глядя на нее,
прошелся по купюре пальцами.  Лицо  его  сделалось  напряженным,  он  сложил
бумажку пополам, поднес к уху  и  ударил  по  ней  ногтем.  -  Фальшивая,  -
уверенно произнес он.
   Белкина просияла. Просиял и Дорогин.
   - Извини, Варвара, но фальшивых я не беру.  Если  надо,  могу  подсказать
человека, возьмет твою сотню за полтинник.
   - Я же говорил, - ликовал Дорогин.
   - Как ты это делаешь? - спросила Варвара.
   - Интуиция, - спокойно ответил Вася, - и многолетний опыт.  От  настоящих
долларов тепло исходит, я его  руками  ощущаю.  А  фальшивые,  они  из  меня
энергию тянут, холодом от них веет.
   - К уху зачем купюру подносил?
   - Чтобы убедиться окончательно. У настоящего доллара бумага  звенит,  как
мздра  хорошо  выделанного  меха.  А  фальшивая  или  слишком  мягкая,  или,
наоборот, жесткая... Настоящий доллар как камертон настроен - навечно. Новая
сотня, как ми бемоль первой октавы, звучит. А твоя - до диез.
   - Спасибо за консультацию, - Варвара поднесла купюру к уху и щелкнула  по
ней ногтем. - Черт его знает, может, ты, Васек, и прав.  Что  тебе  от  меня
надо? - спросила Варвара, когда оказалась с Дорогиным на улице.
   - Ты как-то хвасталась, что у тебя хорошие знакомые в  руководстве  ОМОНа
есть.
   - Хорошие знакомые - это слабо сказано. Они за меня в огонь, и воду ребят
пошлют.
   - Если ты им позвонишь, через сколько минут ОМОН может прибыть на  место?
Варвара задумалась.
   - Смотря что случится... Но если я хорошо попрошу, то в центре Москвы они
будут через десять минут. На окраине - через пятнадцать-двадцать.
   - Приедут без лишних разговоров? По первому твоему звонку?
   - Я их, как и ты меня, еще ни разу не подвела. Ложных вызовов не делала.
   - Хорошо, Варвара, можешь писать статью о фальшивых долларах.
   - Где их хоть делают?
   - Потом узнаешь, - Сергей поднес ладонь Белкиной к губам и откланялся.

***

   Три дня ушло  у  Дорогина  на  то,  чтобы  отследить  привычки  владельца
банка ?Золотой червонец? Леонида Павловича  Мельникова.  Во  всем  поведении
банкира чувствовалась нервозность, и с каждым днем  она  возрастала.  Леонид
Павлович подолгу на работе не засиживался, мотался по городу, но без толку.
   Каждый день он заезжал в один и тот же двор,  набирал  на  кодовом  замке
номер одной и той же квартиры, но никто ему не отвечал.  Мельников  перестал
доверять мобильному телефону, не пользовался им, боялся прослушивания.  Если
и звонил, то из телефонов-автоматов на улице.
   И вот наступил день, когда Дорогин понял:  напряжение  достигло  предела.
Мельников готов выйти из игры.
   Гендиректор тверской обойной фабрики встретился с Мельниковым  в  городе.
Обычно улыбчивый и жизнерадостный,  Герман  Баранов  исподлобья  смотрел  на
партнера-банкира.
   - Мерзкая  погода,  мерзкое  настроение,  -  признался  Леонид  Павлович,
оглядываясь по сторонам.
   Баранов нервно оглянулся.
   - У меня такое  чувство,  что  за  нами  постоянно  следят,  -  признался
Мельников.
   - И у меня.
   - Давай не будем мерзнуть, к тому же на улице легче подслушать  разговор.
Лучше всего сесть в кафе за столик,  где  гремит  музыка,  там  и  обговорим
детали.
   - Согласен, - Баранов поднял воротник плаща.
   Мужчины остановились перед вывеской кафе ?Золотой змей?.
   - По-моему, здесь уютно. Мельников заглянул в окно.
   - Горячего кофе и немного коньяка... - мечтательно проговорил Баранов.
   - Я бы съел хорошо прожаренное мясо, с утра ношусь,  даже  не  перекусил.
Аппетита целый день не было, а теперь голод почувствовал.
   Банкир и директор обойной фабрики зашли в кафе. Дорогин остался стоять на
другой стороне улицы. Убедившись, что мужчины заняли столик и сделали заказ,
Сергей поднес трубку телефона к уху.
   - Варвара, ты должна срочно приехать. И  не  забудь  прихватить  записную
книжку с телефонами твоих знакомых ОМОНовцев.
   - Сергей, я только что вернулась домой.
   - Не я выбираю время, - напомнил  Дорогин.  -  Или  ты  приезжаешь  прямо
сейчас,  или  я  действую  на  свой  страх  и  риск,  но  тогда   свидетелем
сенсационного ареста станет другой журналист.
   - Врешь, кроме меня, у тебя нет знакомых среди журналистов.
   - Друзей нет, - поправил Сергей, - а знакомых хоть отбавляй.
   - Далеко ехать?
   - От тебя с пяток кварталов. Кафе ?Золотой змей?.
   - Знаю!
   Варвара выбежала из дому и через пять минут уже  высматривала  Сергея  из
окна машины. Дорогин стоял напротив входа в  кафе.  Несмотря  на  прохладную
погоду, он был в джинсах и свитере, куртку держал в руке, искусно  прикрывая
ею небольшой чемоданчик, которого Белкина даже не заметила.
   - Пошли в кафе, угощу тройным кофе и мартини.
   - Я за рулем.
   - Назад я тебя отвезу.
   - Идет, - согласилась Белкина.
   Дорогин галантно взял плащ Варвары, повесил его. Свою же куртку вешать не
стал, а положил ее на соседний стул вместе с чемоданчиком.  Официант  принес
кофе и мартини. Белкина курила одну сигарету за другой. Ее удивляло то,  что
Дорогин, обычно любезный, даже не предложил ей зажигалку, и  прикуривать  ей
приходилось самой.
   - Видишь двоих мужчин за столиком в углу? - спросил Дорогин. - Только  не
оборачивайся.
   Белкина скосила глаза.
   - У того, что повыше, - сказала она, - часы  на  руке  пять  штук  баксов
стоят. А у того, что поменьше, - три тысячи.
   - Тот, что повыше, - сказал Дорогин, - владелец банка ?Золотой червонец?.
Того, что поменьше, я не знаю, но они связаны одной веревочкой.
   Белкина отхлебнула мартини и глубоко затянулась сигаретой.
   - Владелец банка Мельников, поставщик фальшивых долларов...
   - Твои слова к делу не пришьешь, - усмехнулась журналистка.
   - Сейчас ты выйдешь в туалет, - глядя в глаза Варваре, сказал Сергей, - и
по мобильнику вызовешь ОМОН, скажешь, что за  угловым  столиком  сидят  двое
мужчин, а под столом у них в маленьком чемоданчике  триста  тысяч  фальшивых
долларов.
   Белкина с сомнением посмотрела на Дорогина.
   - Не нравится мне твое предложение.
   - Потом вернешься, сядешь за столик  и  станешь  ждать  приезда  ребят  в
черных масках.
   Варвара осторожно столкнула локтем салфетку на пол, нагнулась  за  ней  и
заглянула  под  столик  банкира  и  гендиректора  обойной  фабрики.  Длинная
скатерть свисала почти до пола.
   - Нет там никакого чемоданчика, - зло прошептала Белкина  Дорогину.  -  Я
боюсь ввязываться в эту авантюру.
   - Я не сказал тебе, что чемоданчик сейчас стоит под столом.
   - Но объясняться с ОМОНовцами придется мне.
   - Делай, как я говорю, если  начинаешь  сомневаться,  повторяй:  ?Дорогин
меня никогда не подводил?.
   - Если что, ты же знаешь,  Сергей,  я  выкручусь,  но  тебе  придется  не
сладко.
   - Делай, что я говорю, и не думай о плохом, - ласково проговорил Муму.
   Белкина несколько раз вздохнула для храбрости,  поднялась  и  исчезла  за
дверью женского туалета. Запершись в кабинке, она достала трубку  мобильного
телефона и набрала номер. Дорогин, лишь только закрылась дверь туалета, взял
сигарету и несколько раз щелкнул зажигалкой. Огонек так и не появился.
   - Черт знает что такое! - сказал он достаточно громко,  подхватил  куртку
вместе с чемоданчиком и с сигаретой в руке подошел  к  столику,  за  которым
сидели владелец банка и гендиректор обойной фабрики. - Извините, пожалуйста,
у вас прикурить можно? Газ кончился.
   - Пожалуйста,  -  банкир  пододвинул  к  краю  стола  дорогую  бензиновую
зажигалку.
   Сергей поставил чемоданчик,  прикрытый  курткой,  на  пол,  взял  в  руки
зажигалку, прикурил и поблагодарил банкира. Снова взяв куртку, Дорогин ногой
аккуратно задвинул чемоданчик под длинную скатерть стола.
   - Еще раз извините.
   Быстрым шагом Сергей покинул кафе.
   - ..мне звонил наш общий друг, уже из Лондона звонил, - продолжал  Леонид
Павлович Мельников прерванный разговор, - и сказал нехорошую фразу: ?У тебя,
как я помню, есть куча мусора. Так вот, мой тебе совет: сожги его?.
   Баранов закусил губу.
   - Неужели придется свернуть производство?
   - Придется, - вздохнул  банкир.  -  Уничтожишь  все  -  матрицу,  бумагу,
краски. Наш общий друг обещал найти другое занятие.
   - Жалко.., но завтра же все уничтожу, - прошептал Герман Баранов.
   Белкина вышла из туалета и нерешительно приблизилась к  столику.  Дорогин
исчез.
   "Вот сволочь?, - подумала журналистка и огляделась вокруг. На стуле,  где
совсем недавно лежала куртка Сергея, было пусто.
   - Кинули девушку, - прошептала Варвара.  -  Мало  того  что  я  как  дура
вызвала десять ОМОНовцев, так  еще  и  за  кофе  с  мартини  придется  самой
расплачиваться... Он меня никогда не подводил, - проговорила Белкина,  -  он
меня никогда не подводил, - шептала она, как заклинание, не  в  силах  унять
дрожь в руках.
   "Но я-то его столько раз подводила, - подумала  она.  -  Неужели  Дорогин
решил так жестоко рассчитаться со мной??.
   Сергей стоял возле  телефона-автомата  и  сквозь  окно  кафе  видел,  как
нервничает Белкина. ?Раз нервничает, значит, позвонила?, - усмехнулся он.
   Прямо  у  крыльца  остановился   небольшой   мерседесовский   автобус   с
занавесками на окнах.
   - Прибыли, -  сказал  себе  Дорогин,  делая  вид,  что  разговаривает  по
телефону.
   Десять ОМОНовцев в масках вбежали в кафе.
   - Всем оставаться на местах! Проверка документов! - сказал старший.
   Побледневший банкир положил руки на  стол  и,  желая  подбодрить  Германа
Баранова, легонько  наступил  ему  на  ботинок.  Мол,  не  волнуйся,  ничего
страшного для нас с тобой во всем этом нет: банкиров обычно берут на рабочем
месте, а не в кафе при людях.
   С грохотом упал чемоданчик.
   Двое ОМОНовцев для  проформы  проверяли  документы  у  посетителей  кафе.
Старший группы в сопровождении  трех  автоматчиков  подошел  к  столику,  за
которым сидели Баранов и Мельников.
   - Вот, пожалуйста, - трясущейся рукой Мельников достал паспорт. - Герман,
покажи свои документы, - обратился он к оторопевшему Баранову.
   - Что у вас под столом гремит? - ОМОНовец  приподнял  скатерть  и  извлек
из-под стола небольшой чемоданчик.
   Мельников уставился на него.
   - Это не наш, - торопливо сказал он.
   - А чей же?
   - Не знаю.
   Щелкнули замочки, и ОМОНовец  даже  присвистнул,  когда  увидел  тридцать
пачек стодолларовых банкнот.
   - Чемоданчик ваш или нет?
   - Нет...
   - Враги подбросили, -  усмехнулся  майор.  Мельников  посмотрел  в  глаза
Баранову. Тот чуть заметно прикрыл веки, он узнал продукцию своей фабрики.
   - Придется поехать с нами. Мельников, еще не веря в случившееся,  смотрел
на наручники, сковавшие его запястье.
   - Возьмите, пожалуйста, все  в  порядке,  -  сказал  ОМОНовец,  возвращая
Белкиной ее документы, но так и не дождался ответа.
   Варвара смотрел вслед банкиру и гендиректору  обойной  фабрики.  ОМОНовец
положил журналистское удостоверение Белкиной на край стола.
   - Не забудьте его.
   Хлопнула дверь, заурчал и отъехал автобус. Через  пару  минут  посетители
кафе успокоились. Вернулся Дорогин, на  кожаной  куртке  поблескивали  капли
дождя.
   - Извини, Варвара, телефон ты унесла, а мне нужно было срочно  позвонить.
Тут ничего не случилось?
   - Сволочь ты, Дорогин! Предупреждать надо! Меня чуть инфаркт не хватил, -
весело сказала Белкина и махнула рукой официанту:
   - Стакан виски.
   - Жаль, что нельзя заказать спиртное  двойной  или  тройной  крепости,  -
усмехнулся Дорогин.
   - За твой счет, кстати.

***

   Тамара Солодкина подняла телефонную трубку.
   - Привет, Варвара. Да, конечно, он дома. Сергей, тебя.
   - Как жизнь? - спросил Сергей, прижимая щекой телефонную трубку к плечу.
   - Великолепно, только что окончила вторую статью, - тараторила Белкина. -
Ты во время все затеял. Небось не  знаешь  -  Новицкого  сегодня  арестовали
прямо в аэропорту. Он, гад, хотел в Израиль свинтить.
   - Кто такой Новицкий? - спросил Дорогин.
   - Не притворяйся, - возмутилась Белкина, - уж  ты-то  должен  знать,  что
Олег Семенович Новицкий - управляющий банка ?Золотой червонец?, правая  рука
Мельникова.
   - Первый раз слышу.
   - Ладно, поговорим завтра. У меня для тебя еще новости есть.
   - Хорошо. Встретимся. Но на этот раз место и время назначишь ты.
   - Пока. Спасибо,  Сергей.  Я  опять  вхожу  в  десятку  самых  популярных
журналистов Москвы.
   Дорогин положил трубку и  вновь  начал  листать  альбом  с  фотографиями.
Тамара встала у него за спиной и терпеливо ждала, когда  Дорогин  перевернет
последнюю страницу. А он медлил. Со снимка на него глядел  улыбающийся  Паша
Разлука. В руках у Пашки Матюхова была губная гармошка. Еще мгновение - и он
поднесет ее к губам, и зазвучит  до  боли  знакомая  мелодия:  ?Разлука  ты,
разлука, чужая сторона...?.
   - Сергей, уже ничего не изменишь, - прошептала Тамара.
   - Я знаю, - глухо ответил Дорогин  и  захлопнул  альбом,  а  в  ушах  его
звучала и звучала незамысловатая мелодия.
   "Я никогда ее не забуду, - подумал Дорогин, - возможно, даже в  последние
мгновения жизни я услышу именно ее..."



    Андрей ВОРОНИН
    МУМУ
    СМЕРТЬ ЗНАЕТ, ГДЕ ТЕБЯ ИСКАТЬ


Анонс

    Прочитав  последнюю  страницу  очередной  книги  про  головокружительные
приключения Сергея Дорогина, бывшего каскадера и бывшего  зека,  вы  сможете
спокойно  заснуть.  А  как  же  иначе?  Ужасающие  пороки  дружной   семейки
современных Каинов посрамлены ко дню славного юбилея  Александра  Сергеевича
Пушкина, добродетель восторжествовала, а то, что ради долго не опадающих роз
замучены десятки невинных людей, остается на совести  не  слишком  радостных
времен, в которые выпало жить нам с  вами  в  многострадальной  России,  где
даже ?убийца, больше чем убийца?. Вы спросите,  какое  отношение  к  убийцам
имеет   двухсотлетие    великого    русского    поэта?    Поверьте,    самое
непосредственное, но для того,  чтобы  узнать,  прочтите  эту  книгу  Андрея
Воронина, не пожалеете!

Глава 1

   Страшное оружие - топор мясника с широким, больше ладони, лезвием, кромка
которого никогда не бывает  затупленной.  Она  всегда  остра  и  режет,  как
тонкая, туго натянутая струна. Люди, имеющие  подобный  инструмент  в  своем
распоряжении,  следят,  чтобы  он  был  всегда  готов  к   работе.   Любовно
подтачивают кромку, доводят мелким бруском, затем непременно пробуют,  остра
ли, зная результат наперед: проводят лезвием по  ногтю  -  беловатая  тонкая
стружка сворачивается  в  трубочку.  У  таких  топоров  непременно  длинная,
отполированная  и  неизменно  грязная  ручка  в  страшных,   кроваво-сальных
разводах.
   Как ни скобли ее, не  избавишься  от  сладковатого  запаха  разложившейся
плоти. Такой топор, занесенный и скользнувший вниз для удара, уже невозможно
остановить. Он с легкостью войдет в красноватое мясо, чуть  слышно  хрустнет
раздробленная кость, и лезвие  воткнется  в  измочаленный  торец  неизменной
спутницы топора - деревянной колоды.
   Да, страшная вещь - мясницкий топор. Один  его  вид  уже  леденит  кровь,
заставляет слабонервных закрывать веки, задерживать дыхание,  затыкать  уши,
лишь бы только не чувствовать запаха, не слышать звука, не  видеть  блеклого
мерцания на недавно наточенном лезвии.
   Именно   такой   топор   лежал   на   деревянной   колоде    в    большой
оранжерее-розарии. Неяркое утреннее солнце крошилось в чисто вымытом стекле,
навстречу его лучам раскрывались нежные, похожие на  ярко  накрашенные  губы
лепестки роз. Здесь росли цветы всевозможных оттенков: от  темно-свекольных,
почти черных, до нежно-розовых.
   Центральный проход, на котором стояла колода  со  зловещим  топором,  был
чисто подметен и уже поверх земли засыпан стружками, опилками, чей смолистый
запах смешивался с благоуханием цветов.  И,  несмотря  на  аромат  смолистых
стружек, напоминающий о Рождестве и Новом годе,  на  дурманящий  запах  роз,
напоминающий о свадьбах, днях  рождениях  и  свиданиях,  в  воздухе  розария
главенствовал другой запах - тошнотворный,  тяжелый,  знакомый  людям  таких
малосимпатичных профессий, как  патологоанатомы,  сторожа  морга  и  нянечки
хосписа.
   Пронзительно задребезжало стекло, вставленное в металлическую,  сваренную
из уголка рамку двери розария. В пронизанное светом  удушливое  пространство
ворвался глоток свежего воздуха с улицы. Мужчина приоткрыл стеклянную дверь,
шагнул в оранжерею и, словно боясь свежести,  тут  же  торопливо  закрыл  за
собой низкую дверь. Он прикоснулся к высокому,  покрытому  колючками  стеблю
розового куста и жадно  втянул  запах.  Хоть  роза  и  благоухала,  на  лице
отразилось неудовольствие.
   - Перестояли розы, - пробормотал он, криво улыбаясь. - Ехать пора.
   Молодой мужчина в выцветшей,  бывшей  когда-то  синей,  майке  и  линялых
джинсах провел ладонью по  затылку,  взъерошив  коротко  постриженные  русые
волосы. Он был крепкого телосложения, высокий,  статный.  Про  таких  обычно
говорят  -  славянин-красавец.  Но  чувствовалось  в  его   красоте   что-то
отталкивающее, однако что именно, понять было невозможно. Он нагнулся  и  на
пару оборотов открутил вентиль. Зажурчала по трубам теплая вода,  тоненькими
струйками обдавая корни розовых кустов.
   Цветы больше не  интересовали  мужчину.  Он  подошел  к  колоде  и  ногой
приподнял укрытые росой ветви. Под ними на черном  тепличном  грунте  лежал,
странный сверток. Толстый  непрозрачный  полиэтилен,  перетянутый  бечевкой,
скрывал что-то длинное и узкое.  Казалось,  что  в  него  завернули  обрезок
деревянного бруска. Мужчина пощупал - так, как  это  делают  люди,  желающие
проверить, свеж ли батон. Пальцы ощутили под  шуршащим  полиэтиленом  что-то
округлое и упругое.
   - Разморозилось уже, - глуповатая улыбка появилась  на  лице  мужчины,  и
глаза его подернулись масленой пленкой удовольствия.
   Он заторопился, распаковывая сверток:  так  торопится  человек,  желающий
узнать, что же за подарок ему преподнесли, что же прячется под  праздничными
лентами и разноцветной упаковкой. Илья Вырезубов, так звали мужчину, урча от
нетерпения, срывал со свертка бечевку зубами. Ловко, словно шкурку с вареной
колбасы, он содрал полиэтилен и бросил его прямо  в  зеленые  ветви  розовых
кустов. Илья сжимал в пальцах отрубленную ниже плеча пухлую женскую руку, на
которой чуть выше локтя явственно прорисовывались следы  от  веревки,  а  на
запястье - черные следы сильных пальцев мучителя.
   Улыбка  Ильи,  лишь  только  он  как   следует   рассмотрел   отрубленную
конечность,   окончательно   стала   сумасшедшей.   В   глазах   засветилась
неподдельная, искренняя радость. Он поднес ее ко рту, несмело лизнул  языком
холодную, недавно оттаявшую кожу, ощутив при  этом  щекочущее  прикосновение
тонких женских волосков.
   - Упитанная была, сучка, - пробормотал Вырезубов, - сала на целый палец.
   Он  положил  руку  на  колоду  ладонью  вниз  и,  склонив  голову  набок,
полюбовался  ярко-красным  с  металлическими  блестками  лаком,  покрывавшим
ногти. Затем перевернул руку ладонью вверх и отрывисто засмеялся.
   - Врут все хироманты, линия жизни до  самого  запястья,  на  сто  лет.  А
было-то ей только двадцать пять.
   Он не глядя потянулся к  топору,  крепко  сжал  в  ладони  отполированное
многочисленными прикосновениями  топорище  и  поправил  отсеченную  руку  на
колоде - так, как это делает человек, желающий отрубить  от  палки  короткую
чурку. Илья примерился, и широкое острое лезвие скользнуло вниз, попав точно
туда, куда рассчитывал Вырезубов.
   Хрустнула тонкая женская кость, и  на  колоду  отвалился  тонкий  ломоть,
темно-красный на срезе. Вырезубов  подвинул  руку  и  вновь  опустил  лезвие
топора. В его движениях чувствовалась натренированность, в них  не  было  ни
злости, ни страха,  лишь  умение  человека,  проделывающего  одну  и  ту  же
операцию изо дня в день.
   Он рассекал руку на нетолстые  ломти,  морщился,  когда  лезвие,  глубоко
вошедшее в раскисшее дерево, клинило. Но даже тогда он не прибегал к  помощи
второй руки, а одной ловко выдирал топор и заносил для нового удара.
   Дойдя до локтевого сустава, Вырезубов замешкался, задумавшись,  рассекать
его по сочленению или чуть ниже, там, где виднелась большая темно-коричневая
родинка с тремя короткими волосками.
   Вновь задребезжало стекло. Вырезубов  поднял  голову.  Со  стороны  дома,
опершись на толстое витринное стекло, на задних лапах  стояли  два  огромных
пса. Ротвейлеры нервно урчали, то и дело тычась в стекло розовыми, покрытыми
белой пеной слюны языками. Вырезубов поднял  остаток  руки,  сжимая  его  за
запястье, и помахал перед мордами псов.  Те,  если  бы  ни  стекло,  тут  же
бросились бы на страшное угощение,  соревнуясь,  кто  первый,  и,  не  сумев
поделить, вцепившись в нежную кожу клыками, затеяли бы возню.  Но  Вырезубов
не любил дразнить собак понапрасну. Он лишь поиграл с ними, дал  знать,  что
угощение скоро будет.  Вновь  глухо  застучал  по  колоде  топор,  чавкая  и
всхлипывая.
   Илья даже не  поднял  голову,  когда  скрипнула  стеклянная  дверца  и  в
оранжерею вошла пожилая женщина. Ее седые волосы были аккуратно заплетены  в
косу и уложены вокруг головы. Мать Ильи была одного роста с сыном.
   - Илюша, - нежно сказала она, глядя на то,  как  ее  сын  подсовывает  на
середину колодки короткий  обрубок  женской  руки,  -  ты  уж  поосторожнее,
топор-то острый, а пальцы - вон как близко.
   - Под руку, мама, не говорите, - ответил Илья, опуская топор.
   На этот раз сноровка подвела его. Ломоть  получился  толще  других.  Илья
негромко выругался и тут же испуганно посмотрел на свою  мамашу,  которую  с
братом он неизменно называл на ?вы?.
   Та покачала головой.
   - Хорошо, хоть пальцы целы.
   После этих слов Илья, виновато поглядывая на мать, разрубил остатки руки,
пока на колоде не осталась лежать половина ладони и  четыре  пальца  с  ярко
накрашенными ногтями.
   - Последнее, что осталось, - вздохнул Илья, сбрасывая рубленые  куски  на
поднос из нержавейки, незатейливый, без всяческих узоров.
   - Давно вы с Гришей не выезжали. Да и цветы уже поспели, того  и  смотри,
лепестки осыплются.
   - Нет, за ними я смотрю, - оправдываясь, проговорил Илья.
   И в самом деле, во всем розарии нельзя было  найти  ни  единого  опавшего
лепестка. Колючие стебли росли хоть и  часто,  но  не  слишком  густо.  Всем
цветам хватало и солнца, и воздуха, и воды.
   - Мясо-то мороженое, так что все собачкам отдай.
   Мать Вырезубова не спеша двинулась  к  дому.  Так  способен  идти  только
человек, на душе у которого все спокойно, который считает, что никто к  нему
никаких претензий предъявить не сможет.
   Злющие ротвейлеры уже ждали у входа в розарий.  Внутрь  соваться  они  не
рисковали, знали, чуть что, хозяин  жестоко  изобьет  их.  Псам  никогда  не
позволяли бегать внутри оранжереи  по  дорожкам,  посыпанным  свежим  речным
песком и опилками. Собаки хоть и послушные, дрессированные, но стебли  могут
ненароком задеть. А цветы -  это  святое.  За  средства,  вырученные  от  их
продажи, и жила странная семья, состоявшая из пожилой матери и двух  молодых
сыновей.  За  деньги,  полученные  от  продажи,  был  отремонтирован  дом  и
расширена оранжерея.
   Поднос с человеческим мясом опустел в мгновение ока. Псы легко разгрызали
хрящи, слизывая  кровь,  раскалывали  кости.  Друг  у  друга  они  куски  не
вырывали, зная, что каждый кусок не последний. Между собой псы не спорили  и
никогда не выясняли отношений.
   Час времени ушел на то, чтобы срезать и  аккуратно  упаковать  в  длинные
картонные ящики  несколько  сот  цветов.  Ящики  были  погружены  в  машину,
небольшой грузовой фургон с аляповатыми надписями  на  синих  бортах  ?Живые
цветы?. Затем Григорий взял небольшой пульверизатор,  открыл  все  картонные
коробки и принялся опрыскивать цветы. Капельки воды поблескивали на бутонах,
на листьях, на колючих стеблях.
   Григорий, склонив голову  к  левому  плечу,  пару  минут  любовался  этой
картиной. Картонные ящики чем-то неуловимо напоминали  гробы,  а  вот  цветы
были прекрасны.
   - Ну хватит, - поторопил брата Илья, - это уже не цветы, - сказал он.
   - А что это? - спросил Григорий.
   - Это деньги. Можешь умножить двести  восемьдесят  стеблей  на  стоимость
одного цветка и получишь выручку. Минус, естественно,  накладные  расходы  -
бензин и торговцы.
   Цветы братья продавали в нескольких точках, причем у  них  было  заведено
брать деньги за цветы сразу, продавая розы немного  дешевле,  чем  остальные
поставщики. Поэтому с братьями с удовольствием имели дело, считали их людьми
основательными и порядочными. Конкуренты же влезать в  конфликт  с  братьями
Вырезубовыми  не  рисковали,  слишком  уж  мрачными,  угрюмыми  и   грозными
выглядели близнецы. Да и их мать, Наталья Евдокимовна Вырезубова, тоже слыла
женщиной крутой. Как-никак она родилась и  выросла  в  Сибири,  в  маленьком
таежном поселке. И если что, то могла, как говорится, показать зубы, да  еще
так обложить матом, что любой грузчик позавидовал бы.
   В ее комнате на стене висела двустволка, старая, еще  довоенная.  Наталья
Евдокимовна раз в две недели сама чистила ружье,  быстро  разбирая  и  умело
складывая. Оружие содержалось в идеальном порядке, а? уж пользоваться она им
умела. Братья иногда подшучивали, говоря:
   - Наша мать и медведя-шатуна в случае чего завалить может.
   Стреляла Наталья Евдокимовна отменно. Не многие столичные охотники  могли
бы с ней потягаться.
   Мать вышла на крыльцо, вытерла руки  о  чистый  передник,  посмотрела  на
сыновей.
   - Пустыми не возвращайтесь, - жестко и в то же время призывно  произнесла
она.
   - Да, да, мама. Сами понимаем, пора бы уже.
   - Вот-вот, пора бы уже. Мяса совсем в доме нет, да и  живоглотов  кормить
нечем, скоро нас за ноги грызть начнут.
   - Мама, мы все поняли, - сказал Илья, забираясь в кабину фургона.
   Григорий  поспешил  открыть  огромные  железные  ворота.  Те  со  скрипом
распахнулись, звякнула цепь. Собаки выглянули на улицу,  но  без  разрешения
хозяев они  боялись  переступать  невидимую  черту,  отделявшую  участок  от
внешнего мира. Они стояли,  выжидательно  поглядывая  на  Григория,  который
медленно закрывал ворота.
   - Что, на волю захотели, ненасытные? Собаки зарычали вполне дружелюбно.
   - А ну, пошли отсюда!
   Собаки покорно развернулись и побежали  одна  за  другой,  как  волки  по
зимнему полю, ступая точно след в след.
   - Давай быстрее! - сказал Илья, распахивая дверцу.  Григорий  забрался  в
кабину.
   - Трогай, - сказал он, опуская стекло. Кабина наполнилась ветром, запахом
поля, листвы деревьев, недавно  обмытой  дождем.  Она  вся  сияла  чистотой:
никаких лишних наклеек, всяких наворотов, глупых  и  ненужных,  и  выглядела
абсолютно новой, словно машина недавно  сошла  с  заводского  конвейера.  На
повороте немного тряхнуло.
   - Не гони, цветы - товар нежный.
   - Знаю, - аккуратно объезжая выбоины и ухабы, говорил Илья.
   Он вел машину так, словно в фургоне лежали не цветы, а тонкая хрустальная
посуда. Когда фургон выбрался на автостраду, на Волоколамку, машина побежала
быстрее.. Стекла пришлось приподнять.
   Первую партию цветов братья Вырезубовы отдали  торговцам  у  Белорусского
вокзала. Цветы были прекрасны, и торговцы даже не стали привычно  спорить  о
том, чтобы  Вырезубовы  немного  уступили  в  цене.  Деньги  были  получены,
пересчитаны и спрятаны в карман.  Следующая  точка  находилась  у  Киевского
вокзала. Там пришлось немного задержаться, и братья уже  начали  нервничать.
Закурили, ожидая, когда появится хозяин цветочного киоска.
   Он появился неожиданно, схватил Григория за плечо.
   - Здорово, братья!
   Вырезубовы посмотрели на него, смерили взглядом.
   - И здоровее видели.
   - Ладно...
   Торговец был то ли украинец, то ли азербайджанец, то ли молдаванин. В его
жилах текла  такая  гремучая  смесь,  что  сразу  определить  национальность
невозможно. Белая рубаха была расстегнута до пупа, черные с проседью  волосы
торчали из выреза, как трава на поляне, окруженной тающим снегом, грязным  и
несвежим. Спина  торговца  была  мокрой  от  пота,  такие  же  темные  пятна
расползлись под мышками. Торговец вытирал лоб несвежим платком.
   - Вы меня, братья, извините, налоговая  инспекция  наехала.  Такие  уроды
попались, договориться с ними никак не мог. Я им и то  и  се,  и  коньяк,  и
водку - не хотят брать!  Говорят,  давай  живыми  деньгами.  Пришлось  дать.
Поэтому, чтобы с вами рассчитаться, ?налички? не хватало, пришлось отскочить
домой. Я же знаю, вы в долг не оставите.
   - Правильно решил, не оставим. Но за  то,  что  мы  ждали,  накинешь  сто
рублей.
   - Сто рублей - пожалуйста. После налоговой инспекции,  после  этих  собак
мне и тысяча мелочевкой покажется! - он запустил руку в оттопыренный брючный
карман и вытащил на свет  божий  пачку  мятых,  влажных  от  пота  денег.  -
Считайте.
   Он отдал деньги Григорию, затем сунул пальцы в рот, громко свистнул.  Тут
же  появились  две   женщины,   тоже,   как   и   торговец,   неопределенной
национальности.
   - Ты, Фатима, возьми эту коробку, а ты, Вера - ту. Женщины бережно  взяли
коробки с розами и понесли к киоску, до которого было метров пятьдесят.
   - Куда ты своего прежнего грузчика дел?
   - Черт его знает. Бомжара, одним словом. Они  подолгу  не  задерживаются.
Пару дней он у меня покрутился и исчез. Небось приглянулся тебе?
   - Не у каждого московского торговца негр в услужении.
   - Он не негр, а эфиоп.
   - Имя еще у него чудное - Абеба.
   - Имя это или кликуха, не знаю. Был эфиоп и  исчез.  Лишь  бы  деньги  не
исчезали. Остальное пережить можно.
   Григорий пересчитывал купюры. Когда сумма сошлась,  остальные  деньги  он
отодвинул на сиденье к торговцу.
   - Это что, еще столько осталось?
   - Осталось, мы люди честные, - сказал Илья, выдергивая  из  рук  торговца
самую хрустящую сотку.
   - Это хорошо, - торговец небрежно затолкал деньги в карман.  На  поясе  у
него висел кожаный кошелек, в котором позвякивали монеты.
   - Чего деньги в карман прячешь, а, Тарас?
   - В кармане надежнее. Кошелек срезать могут, а карман не отрежут. Я бабки
бедром чувствую, они к ноге прилипают.
   - Ты бы помылся, что ли.
   - Вечером помоюсь. Запыхался я, как бегемот. Завтра привезете цветы?
   - Завтра - нет, - сказал Григорий, - еще бутоны маленькие. А  послезавтра
- точно.
   - Сколько штук?
   - Сколько возьмешь?
   - Четыреста возьму. Ваши розы лучше голландских, они живые. А  те  словно
из тряпок сделаны. Братья довольно осклабились.
   - Розы у нас что надо. На следующий год орхидеи разводить попробуем.
   - С ними возни! Хотя берут. Дорогие цветы.
   - Вот и я говорю, -  пробурчал  Григорий,  -  дорогие.  Мы  и  с  колбами
договоримся, будем тебе сразу в колбах привозить.
   - Э, до следующего года еще дожить надо. Может, путч, может, что,  может,
кто окочурится...
   - Цветы всегда нужны, - сказал Илья, - и на похороны, и на свадьбу, и  на
день рождения. На кладбище никто без цветов не ходит.
   - Это точно! Товар хоть и живой, хоть и скоропортящийся,  но  ходовой,  -
Тарас, как медведь, развернулся, махнул  на  прощание  рукой  и  двинулся  к
киоску.
   - Гнусный тип, - обращаясь к брату, произнес Григорий, - да еще провонял,
как рабочая лошадь.
   - Что поделаешь, ему же крутиться  приходится.  Мы  ведь  тоже  крутимся,
работаем с утра до вечера.
   - Это точно.
   Братья заговорщически переглянулись. Впереди было самое важное дело,  то,
без чего они не могли жить. Как для  наркомана  приобретение  дозы  является
важнейшей и необходимой частью ритуала, так и для  семьи  Вырезубовых  поиск
жертвы и доставка ее домой являлись тем же самым.
   - А теперь  за  дело,  -  сказал  Григорий,  скользя  взглядом  по  толпе
прохожих.
   - За дело, - процедил сквозь зубы Илья и облизнулся.

***

   Фургончик с яркими аляповатыми надписями на темно-синих бортах вздрогнул,
начал медленно сдавать задом. Надписи на бортах  -  ?Живые  цветы?  медленно
скрылись за мутным стеклом оранжереи. Илья, широко  расставив  ноги,  правой
рукой подавал сигналы брату, сидевшему за рулем.
   - Давай потихоньку! Еще на метр, еще чуть-чуть... Стоп! Стоп!  -  громко,
перекрывая гул двигателя, закричал он.
   Фургон послушно замер. Илья принялся снимать  навесной  замок  на  задней
стенке, затем широко распахнул дверцы. Из машины пахнуло цветочным ароматом,
густым, словно вытащили пробку  из  бутылки  с  розовым  маслом  и  плеснули
содержимым на пол.
   Илья втянул цветочный аромат, ноздри хищно затрепетали.
   - Давай быстрее! -  крикнул  он.  В  ответ  хлопнула  дверь,  и  Григорий
спрыгнул на землю, подошел к брату и заглянул в фургон.
   - Как думаешь, не сдох он там?
   - Ты что, живехонек!
   - Ну-ну, - сказал Илья и принялся вытаскивать из фургона цветы.
   Григорий ему помогал. Когда цветы были убраны, Григорий вытащил из  пачки
сигарету и предложил брату. Но тот отрицательно затряс головой.
   - Некогда!
   - Не спеши, куда он с подводной лодки денется, давай покурим.
   В машине, у передней стенки, на досках лежал связанный  мужчина,  руки  и
ноги его стягивали белые веревки. Рот был  наглухо  заклеен  липкой  лентой.
Тело вздрогнуло.
   - Видишь, я же говорил, что не сдохнет, - сказал Илья Вырезубов.
   - Ну и хорошо. Недолго ему кукарекать. Давай вытащим наружу.
   Илья забрался в машину, Григорий остался внизу.
   - Ну что, в  штаны  от  страха  наделал?  -  спросил  Илья,  ткнув  ногой
связанного мужчину в бок.  Тот  таращил  глаза,  тряс  головой.  -  Нет,  не
развязать! - проносилась в мозгу одна и та же мысль. -  Если  бы  руки  были
передо мной, а рот не закрывала эта вонючая липкая лента, я  бы  зубами  его
разгрыз."
   Опять послышались смех и гулкие шаги, в железном проеме  подземной  двери
возникли две фигуры. Вернулись братья Вырезубовы. Теперь они  были  одеты  в
камуфляж: жилеты с многочисленными карманами, высокие  шнурованные  ботинки.
Пленник не сразу сообразил, что за диковинные приспособления на их  головах,
то ли фонари, то ли телекамеры, то ли маски для подводного плавания. И  лишь
через минуту до него дошло, что это приборы ночного видения, в которых  пока
нет надобности, тускнеющий на глазах вечерний свет все еще  лился  в  подвал
сквозь открытый люк.
   За открытым проемом большой металлической  двери  чувствовалось  огромное
пространство, оно то втягивало в себя  воздух,  то  выдыхало  назад.  Нос  у
пленника не был заклеен, и запахи он  различал.  Когда  воздух  шел  сверху,
пахло  цветами,  пьяно  и  густо,  но  к  этому  благородному   запаху   роз
примешивался еще один - тошнотворный, сладкий, к которому пленник  никак  не
мог подобрать определение. Ему казалось, этот запах он слышит  и  улавливает
впервые в жизни.
   - Дыши, дыши, - буркнул Илья, переступая через связанное тело и взбираясь
по ступенькам наверх.
   Когда же воздух шел из глубин подземелья, пахло сырым бетоном, плесенью и
застоявшейся грязной водой. С грохотом люк захлопнулся. Заскрежетал засов, а
затем захрустел ключ. Подземелье погрузилось в  кромешную  тьму,  ни  единой
щели, даже маленькой, как лезвие бритвы, не было видно.
   -  Зажигай,  Гриша,  -  послышался  голос  Ильи.  Хлопнула  металлическая
крышечка, щелкнул выключатель. По всему подземелью вспыхнули  желтые  лампы.
Пленник повернул голову. Ему показалось, что перед ним бесконечный  тоннель,
ряд лампочек, как очередь трассирующих пуль, уходил в бесконечность,  и  где
находится последний из огоньков, понять было решительно невозможно.
   Григорий вытащил нож, подышал на лезвие. Затем дважды протер его  рукавом
камуфляжной куртки и  полюбовался  зеркальным  блеском.  Нож  был  страшный,
широкий, с зазубренным лезвием, с широкой двойной канавкой для стока крови.
   Тело пленника сжалось, как сжимается пиявка  от  прикосновения  зажженной
спички.
   - Что, теперь-то уж наделал в штаны?  Нагадил  небось?  Пока  тебя  никто
убивать не станет.
   Илья  нагнулся  и  одним  движением  разрезал  связанные  ноги.   Толстый
капроновый шнур распался на короткие обрезки.
   - Чего лежишь? Вставай! - Григорий ткнул мужчину ногой под ребра.
   Пленник вздрогнул, попытался подняться, но смог  лишь  сесть.  Он  ощущал
затекшие ноги. От страха  они  сделались  ватными.  Коли  их  сейчас  шилом,
вилкой, боли он не почувствует.
   - У него ноги затекли, туговато ты их, Гриша, стянул, -  сказал  Илья.  -
Правильно я говорю?
   Мужчина закивал.  Его  темные  волосы  растрепались,  глаза  моргали,  их
наполняли слезы и страх. Но слезы пока еще держались в глазницах.
   - Сдери пластырь.
   - Сейчас, - Илья нагнулся, подцепил край липкой ленты и с хрустом,  резко
рванул. На губах пленника тут же выступила кровь, и он принялся сперва жадно
хватать воздух, а затем языком слизнул кровь.
   Вид  крови  на  губах  мужчины  возбудил  братьев.  Они  тоже   принялись
облизываться, как голодные псы.
   - Мужики, ребята, вы что!?
   - Ничего, - сказал Илья, - игра у нас такая, забава.
   - У вас? - переспросил мужчина.
   - У нас: у него, у меня и у нашей мамы, - ответил Григорий.
   - Я вам дам денег, я отдам вам машину!
   - На хрен она нам нужна, у нас свои есть.
   - Я квартиру вам отдам!
   - Это ты, брат, брось. Пусть она останется твоим наследникам.
   - Вы хотите меня убить?
   - Это уж как получится.
   - Как у тебя получится, - уточнил Григорий и хлопнул брата по плечу.
   Илья расхохотался.
   Перепуганный пленник засучил ногами, отодвигаясь к стене.
   - Ноги-то у него уже отошли, - рассмеялся Илья, глядя в обезумевшие глаза
мужчины. - И вдруг рявкнул:
   - Встать, козел!
   Мужчина вскочил,  как  вскакивает  новобранец,  которого  вырвал  из  сна
властным окриком дембель. Мужчина растерянно тряс головой.
   - Имя, фамилия! - рявкнул  Григорий,  поигрывая  лезвием  широкого  ножа.
Пленник как завороженный смотрел на сверкающий  металл.  Острие  проносилось
так близко у глаз, что еще бы сантиметр, и  жало  коснулось  бы  расширенных
зрачков.
   Мужчина зажмурился.
   - Имя! - вновь долетел до него зверский окрик. И в это время  Илья  ногой
ударил пленника в живот, переломив мужчину надвое.
   - Если будешь молчать, в следующий раз ударю, а нож убирать не стану,  ты
сам на него глазом напорешься, понял?
   - Да! - зашипел мужчина. - Валентин Горелов меня зовут.
   - Год рождения?
   - Шестьдесят второй, пятнадцатого ноября.
   -  А  выглядишь  моложе.  Хорошо  сохранился.  Тебя  мама,  наверное,  до
совершеннолетия в холодильнике держала. Ничего, тут стареют за  пару  часов.
Бегаешь хорошо?
   - Да, хорошо!
   - Надеюсь, не лучше нас, а, Илья?
   - Посмотрим, как он бегает, - в руках  Ильи  оказался  метровый  стальной
прут, черный, совсем не тронутый ржавчиной. Один конец прута был загнут, как
ручка каминной кочерги, второй остро отточен. Еще один такой же прут стоял у
стены острием вверх.
   - Ты сейчас, Валентин Горелов, пойдешь туда,  -  Илья  острием  железного
прута указал в глубь бесконечного тоннеля. -  Там  хватает  и  поворотов,  и
коридорчиков, и тупиков. Походи минут пять, сориентируйся, а потом  мы  тебе
объясним, что делать.
   Мужчина стоял не шевелясь, испуганно моргая.
   - Ребята, мужики, простите меня!
   - За что тебя прощать? Ты еще ничего плохого  сделать  не  успел.  А  вот
когда сделаешь, мы тебя простим, правда, Гриша?
   - Точно.
   - Отпустите! - уже не помышляя о сопротивлении, упал на  колени  Валентин
Горелов.
   - Встать, сволочь! - рявкнул Григорий, и конец прута уперся  Валентину  в
щеку.
   Мужчина, боясь наткнуться на острый, как жало, прут, неуверенно  выпрямил
колени.
   - Туда, - ласковым голосом проворковал Илья. - Иди, милый человек, иди от
греха подальше, - и он приветливо улыбнулся.
   Пошатываясь, Валентин Горелов двинулся по тоннелю.
   - Что ж ты не попросил,  чтобы  мы  тебе  руки  развязали?  Или  тебе  со
связанными руками удобней убегать от смерти?
   - Развяжите руки, - именно попросил Валентин. Он говорил так, как больной
обращается к врачу, прося снять повязку.
   - Вот это другое дело, наконец-то ты по-человечески заговорил.
   Нож, сверкнув лезвием, выпорхнул из пластикового чехла. Пленник испуганно
отшатнулся.
   - Подойди, - тихо сказал Вырезубов, - и повернись задом.
   Валентин выполнил приказ уже чисто  автоматически,  не  думая.  Вырезубов
ударил ножом, рассекая тугой узел. Обрезки капронового шнура упали на бетон.
Валентин почувствовал, как кровь  хлынула  к  затекшим,  пережатым  пальцам,
запульсировала в подушечках. Он поднял руки над  головой,  тряхнул  кистями.
Ему почудилось, что мясо отделилось от костей. Он попытался сжать пальцы, но
кулаки до конца не сжимались.
   - Иди, иди, родной.
   - Мужики...
   - Пошел, сука! - топнув ногой, крикнул Григорий.
   И Валентин побежал. Он смотрел на лампы, расположенные метрах в пяти друг
от друга. Те мелькали над ним, как над поездом, несущимся в  тоннеле.  Шаги,
гулким эхом дробясь о стены, разносились по  бетонному  коридору.  Валентину
казалось, что за ним бежит  взвод  солдат,  обутых  в  тяжелые,  подкованные
сапоги. У него перехватило дыхание, закололо в селезенке, но тоннель все  не
кончался. А хохот сзади становился громче, настырнее,  он  настигал,  толкал
вперед - он гнал, как удары кнута.
   Горелов обернулся, увидел две маленькие фигурки в темном проеме. И в этот
момент ударился о шершавую бетонную стену, над которой горела не забранная в
абажур последняя лампа. Прямо  над  головой  он  заметил  две  металлические
ржавые скобы. Ухватился за нижнюю и, скользя подошвами  по  шершавой  мокрой
стене, попытался подтянуться,  чтобы  ухватиться  за  вторую  скобу.  Пальцы
разжались. Горелов упал, но тут же вскочил и с разбегу бросился на стену.
   На этот раз  он  коснулся  второй  скобы,  мокрой,  грязной.  На  пальцах
осталась слизь и ржавчина. Он сходил с ума, понимая,  что  стоит  подняться,
вскарабкаться повыше, и на какое-то время окажешься в  безопасности.  Черный
провал колодца над головой манил его,  казался  более  желанным,  чем  свет,
потому что  вместе  со  светом  к  нему  несся  хохот  братьев,  умноженный,
усиленный подземными лабиринтами.
   В лицо Валентину пахнуло  свежим  воздухом.  Он  жадно  втянул  его,  как
пловец, вынырнувший на поверхность с большой глубины, пошарил  рукой  слева,
перехватился за перекладину и пошарил справа. Он никак не мог найти опору, и
только когда, обессиленный, выпрямил руки, отстранившись  от  стены,  ощутил
спиной шершавый липкий бетон - второй край  провала.  Площадка  была  где-то
рядом,  тонула  в  темноте.  Горелов  чувствовал,  у  него  не  хватит   сил
перебраться на нее, он повиснет над дном колодца.
   До его ушей донеслись неторопливые шаги. Сердце бешено забилось в  груди,
ударяясь о ребра.
   - Как ты думаешь, - спокойно говорил Илья, -  этот  мудак  уже  залез  на
второй ярус?
   - Думаю, нет. Висит, как тот толстяк болтался, февральский, помнишь?
   - Конечно помню. Печенка у него оказалась знатная,  большая  и  не  очень
жирная. Раз висит - дернем его за ноги и сковырнем.
   Валентин заскрежетал зубами и сделал немыслимое: разжал пальцы и  тут  же
практически перекувырнулся в воздухе. Подобного сальто ему никогда прежде  в
жизни делать не приходилось. Но жажда жизни придавала силы  и  ловкости,  он
ухитрился зацепиться за край бетонной площадки, уперся  в  нее  подбородком.
Горелов висел лишь на кончиках пальцев и чувствовал,  как  опора  ускользает
из-под них - совсем понемногу, по миллиметрику.
   Шаги приближались, и  этот  звук  подстегнул  его  на  отчаянное  усилие.
Горелов со второй попытки забросил ногу на  площадку  и  выкатился  на  нее.
Замер, отдышался. Братья стояли внизу, задрав головы.
   - Я же говорил тебе, вскарабкается, мерзавец!
   - Понимаешь, что происходит, от страха в крови всех этих уродов, да  и  у
остальных людей, адреналин распадается - получается сахар.  А  сахар  -  это
живая энергия, - Вырезубов говорил как по  писаному,  словно  читал  лекцию,
заученную назубок. - Вот поэтому уроды так кувыркаются, так  быстро  бегают,
прыгают, словно лягушки или блохи. В нормальном  состоянии  они  задницу  от
кресла не оторвут, а тут, видал, взлетел на второй  ярус,  словно  тушканчик
бесхвостый! - Вырезубовы заржали, хищно, но не зло. - Эй, Тушкан, будем  так
тебя называть для удобства, ты живой? Горелов сопел.
   - Молчит, значит, уважает. Или боится, что одно и то же, -  констатировал
Григорий.
   Илья ударил металлическим прутом по  бетону,  высекая  искры.  Металл  от
соприкосновения с бетоном зазвенел на низкой ноте.
   - В руку железяка больно отдает.  Следующий  раз  стану  бить  только  по
мягкому. А всего-то мягкого в нашем лабиринте - Тушкан,  главная  задача  не
промахнуться. Эй, урод, голос подай!
   - Я здесь! - заплетающимся языком пролепетал пленник.
   - Куда ж ты на хрен, сука, денешься! Отсюда выход один  -  наверх,  через
люк возле ступенек. Только до него ты не доберешься, уж поверь. Это мы  тебе
обещаем, во всяком случае, никто еще  живым  туда  не  добирался,  хотя  все
стремились.
   - Кто - все?
   - Ты что, думаешь, первый к нам в руки попался? - опять послышался хохот.
   Щелкнул выключатель, и над головой у Горелова загорелись редкие лампочки.
Верхний ярус был  мало  похож  на  нижний,  коридор  шел  узкий,  вдвоем  не
разминешься - сантиметров семьдесят шириной и два метра высотой. В  основном
коридоре виднелись ответвления, темнели провалы, тупики.
   Боясь, что свет сейчас погаснет, Валентин на  четвереньках  быстро-быстро
пополз по узкому коридору, в кровь сбивая колени.
   А в это время над  площадкой  второго  яруса  подземелья  уже  показалась
голова Ильи.
   - Ползет, как жаба, зря мы его Тушканом назвали. Он даже бегать ленится.
   - Прижги ему задницу.
   - Сейчас.
   Из карманчика жилета он вытащил картонную  трубку  в  дурацких  блестках,
дешевый китайский фейерверк. С хлопком и шипением одна за другой  из  трубки
полетели сверкающие шары. Они ударялись об узкие бетонные стены, рикошетили,
догоняя Горелова. Тот не смог придумать ничего лучше, как упасть на бетон  и
прикрыть голову руками. Красный шар перелетел Горелова, исчезнув в одном  из
ответвлений. Синий не долетел,  а  зеленый  упал  рядом  с  ногой,  зашипел,
прожигая ткань порванных брюк. Горелов пополз, извиваясь как червь.
   - Ползет, - пояснил брату Илья.
   - Зайди ему наперед, а я пойду следом. Кстати, время уже кончается, да  и
свет погасить не забудь, счетчик лишние деньги мотает.
   - Понял.
   На какое-то время Горелова оставили в покое. Он успел свернуть в одно  из
ответвлений и осмотреться. Помещение было цилиндрической формы,  в  бетонной
стене там и сям виднелись ржавые ребра арматуры.
   "Ни кирпича, ни камня, ничего, чтобы взять в руку и защитить свою  жизнь.
Даже гвоздя и того не найдешь!"
   Горелов сунул руки в карманы, надеясь найти что-нибудь подходящее там. Но
ничего, кроме связки ключей, коротких и легких, не обнаружил.
   - Раз, два, три, - донесся до него игривый голос Григория, и свет погас.
   Валентин замер с разведенными в стороны руками,  парализованный  страхом.
Ему казалось, пройдет несколько минут, глаза привыкнут к темноте и он станет
различать контуры прохода. Но прошло десять секунд,  пятнадцать,  минута,  а
зрение так и не возвратилось. Тьма тут царила кромешная.
   "Тьма египетская?, - вспомнилась Горелову когда-то слышанная фраза.  Где,
когда он ее услышал или вычитал, вспомнить не мог, и  лишь  когда  раздались
тяжелые шаги, вспомнил - Библия. Это в ней говорилось о  тьме  египетской  и
геенне огненной. Ему показалось, что исчезли стены, исчез  потолок,  остался
лишь пол.
   Валентин  присел  на  корточки  и  нащупал  холодный  бетон.   Это   было
единственное, что могло напомнить  ему  о  реальности  происходящего.  Боясь
приподняться,  он  пополз,  но  вскоре  уткнулся  лбом  о   ледяной   бетон.
Запаниковал, поняв, что потерял ориентацию, не может вспомнить, где выход.
   Он заплакал. Слезы катились по щекам, падали на колени. Горелов  уткнулся
лицом в колени и плакал навзрыд.
   И тут показался свет, слабый, неуверенный,  рассеянный.  Он  скользил  по
стене коридора, на который выходил карман, где сидел  Горелов.  Валентин  не
сразу понял, что фонарик зажгли специально для него, ведь у братьев  имелись
приборы ночного видения, и свет им был ни к чему. Они прекрасно знали,  куда
заполз их пленник, и помнили, оттуда есть только один  выход  -  в  коридор.
Братья могли бы прикончить Валентина на месте, но растягивали  удовольствие.
Игра есть игра.

Глава 2

   Луч фонарика зацепился за острый угол и  замер.  Валентин  сидел,  ожидая
нападения, но ожидание ничего не дало - луч оставался неподвижным, а  тишина
сгустилась. Ни шагов, ни дыхания врагов он не слышал  и  на  мгновение  даже
заподозрил, что оглох. Но стоило  ему  пошевелиться,  как  до  ушей  тут  же
донесся предательски громкий шорох.
   "Надо выползать!? - решил Валентин. Силы понемногу возвратились  к  нему,
возвращалась уверенность в себе.
   - Быстрее.., быстрее! - забормотал он, подбираясь к  выходу,  и  выглянул
из-за угла.
   Коридор был пуст. Но не успел Горелов  обернуться,  как  его  тронули  за
плечо. От неожиданности пленник взвизгнул и бросился вперед.
   - Вот так-то лучше будет, Тушкан, - прозвучало у него за спиной.
   От этого голоса он рванул еще быстрее, но не пробежал и десяти шагов, как
сильная рука, высунувшись из  другого  кармана,  ухватилась  за  его  плечо.
Затрещала материя рубашки, и Горелов, ударившись головой о  стену,  оказался
на полу. Он приподнялся и увидел братьев. Григорий светил на него фонариком.
   - Ты плохо учил планировку. Ленишься,  бегаешь  медленно,  -  бесстрастно
говорил Илья, изучающе глядя на пленника. - Да и  страху  у  тебя  в  глазах
что-то маловато... Чем бы его испугать? - Илья повернулся к Григорию.
   Тот пожал плечами.
   - Ползи, быстро! - Илья  несколько  раз  провернул  вокруг  указательного
пальца тяжелый металлический прут и затем, резко остановив его, воткнул, как
шило, в зад Валентину.
   Тот судорожно дернулся и вскочил. Прут зазвенел на полу.
   - А мог бы и с собой прихватить, - с улыбкой  проговорил  Илья,  неспешно
нагибаясь и подбирая оружие с пола.
   - Ты думаешь, это бы ему помогло? Я бы ему по рукам как заехал, и  пальцы
остались бы лежать отдельно от туловища.
   Валентин пятился, братья медленно шли к нему.
   - Он и спиной вперед ходить умеет. Много чему ты,  Тушкан,  научишься  за
сегодняшний день.
   Валентин совсем забыл, что  коридор  кончается  колодцем.  Он  пятился  и
пятился, следя лишь за одним - чтобы его от братьев  отделяло  хотя  бы  два
метра, расстояние, предельное для вытянутой  руки  с  металлическим  прутом,
сжатым в пальцах. Из ягодицы толчками выходила кровь, горячая и липкая.  Она
пропитала одежду, проникнув в туфли, хлюпала и там.
   Братья остановились, а Валентин продолжал  пятиться.  За  ним  на  бетоне
оставался кровавый неровный след. Луч фонарика скользнул по  этому  следу  и
уперся в лицо Горелову.
   - Он, по-моему, не догоняет, забыл что-то из прежнего  опыта,  -  заметил
Илья.
   - Все они не догоняли.
   И в этот момент Валентин ощутил, что  под  правой  ногой  исчез  пол.  Но
сделать уже ничего не успел, взмахнул руками и  провалился  в  колодец.  Ему
показалось, что полет бесконечно долог, хотя  он  длился  доли  секунды.  Со
всего размаху Валентин спиной упал на  бетонный  пол  и  на  какое-то  время
потерял сознание. Когда же очнулся, то увидел бьющий прямо в лицо луч фонаря
и две мерзкие рожи, улыбающиеся, довольные.
   - Смотри-ка, очухался, даже мочиться ему на лицо не  пришлось!  А  я  уже
штаны расстегнул.
   - Живучий, Тушкан, хоть и без хвоста.
   - Это хорошо, значит, забава обещает быть  долгой.  Эй,  ты,  Тушкан,  ни
хрена себе не сломал? А то, если что, мы быстро тебя подлечим.
   - Отпустите меня! Отпустите! - молил Валентин, обращаясь к  бесстрастному
лучу фонарика.
   - Это заслужить надо.
   - Что мне надо сделать?
   - Стараться. Ну хотя бы час побегать. Ты учти, время, которое ты  лежишь,
в счет не идет. Это как в шахматах, часы с  двумя  циферблатами  -  щелк  на
кнопку, и пошло время для противника.
   В конусе света возник металлический прут с острым концом. Он чуть заметно
двигался, и Валентин  с  опозданием  сообразил,  в  него  прицеливаются.  Он
сообразил это, когда пальцы Ильи уже разжались, и прут на мгновение завис  в
воздухе. Валентин откатился, прут было нырнул,  но  дернулся  и  остановился
буквально в пятнадцати сантиметрах от бетона. Затем медленно  качнулся,  как
маятник гигантских часов.
   Валентин вспомнил, как один  из  братьев  сказал,  что  он  не  сообразил
вовремя завладеть оружием. Изо  всех  сил  рванулся  к  раскачивающемуся  на
веревке пруту, попробовал поймать его. Но прут, словно  издеваясь  над  ним,
ушел в сторону, а когда Горелов, казалось, уже сомкнул на  нем  руки,  резко
взмыл вверх, и пальцы Горелова схватили пустоту.
   - Ха-ха, - донеслось до него сверху, - ловкий  ты,  да  не  очень,  и  на
старуху бывает проруха.
   И тут прут вновь возник, ударив острием Валентина в плечо. Потекла кровь.
Израненный Горелов бросился в  темноту,  и  тут  свет  погас.  Валентин  уже
немного ориентировался в подвале, он бежал долго,  пока  не  очутился  возле
металлической двери,  и  принялся  колотить  в  нее  руками,  ногами.  Дверь
вибрировала, но только  потом  он  сообразил,  дверь  открывается  на  себя.
Горелов никак не мог нашарить ручку, наконец сумел подсунуть пальцы под край
полотна и, сдирая кожу, чуть приоткрыл ее.
   - Да ты, мудак, дверь не запер! - послышался крик Ильи, явно адресованный
брату. Вырезубовы побежали  по  коридору.  Тревога  в  голосе  чувствовалась
неподдельная, Вырезубовы испугались.
   - Стой, урод! - закричал Григорий, запуская руку в большой карман жилета.
   Валентин этого не видел, он чувствовал  приближение  смерти.  Горелов  ее
стал  дожидаться,  когда  братья  добегут  до  него.   Лишь   только   дверь
приоткрылась, он буквально скользнул в узкую щель и, тут  же  уцепившись  за
ручку, потянул полотно на себя.  Дверь  закрывалась  медленно,  со  скрипом.
Братья уже были возле нее, но не рисковали сунуть пальцы в узкую щель, их бы
непременно отдавило стальным уголком.
   Металлический прут острием вошел в щель между дверью  и  стеной,  полотно
придавило его. Валентин буквально повис на ручке, упершись ногами в  стенку.
Он запрокинул голову в надежде увидеть хоть один лучик света, но вокруг него
царила темнота, плотная  и  густая,  хоть  режь  ее  -  только  нечем.  Прут
скрежетал в щели совсем близко от Валентина. Илья не мог  ни  просунуть  его
дальше, ни выдернуть, не мог воспользоваться им и как рычагом  -  не  давала
развернуться стена.
   - Эй, ты, - крикнул в щель Григорий, - а ну, отпусти ручку, слышишь!
   - Не пущу, - хрипел Валентин, - выкусите, сдохнете под землей!
   В ответ послышалось ржание.
   - Это мы сейчас посмотрим, кто из нас сдохнет первым. Ты  не  забывай,  в
подземелье два входа. Мы сейчас к тебе зайдем с другой стороны.
   - Врете, нету другого выхода! Вы бы тогда меня вперед себя не пустили!
   Возня по другую сторону двери прекратилась. А Валентин все еще  упирался,
вися на ручке, готовый к отчаянному сопротивлению. За дверью вспыхнул слабый
огонек,  потянуло  сигаретным  дымом.  И  Горелову   нестерпимо   захотелось
закурить, хотя он уже не курил два года, оберегая здоровье. Он не видел, как
Илья спокойно достал из нагрудного кармана толстую  петарду  и,  затянувшись
сигаретой, поджег от нее фитиль. Затем ловко  сунул  петарду  в  щель  точно
напротив дверной ручки.
   Братья отступили на два шага, Григорий  придерживал  ногой  металлический
прут. Валентин чуть ослабил хватку, но снимать  ноги  со  стены  не  спешил,
ожидая, что в любой момент дверь могут потянуть с обратной  стороны.  И  тут
рванула петарда. Яркий огненный сполох обжег руки, клочья разорванной бумаги
полетели в лицо, запеклись на коже щек, едкий дым не давал  дышать,  в  ушах
стоял звон.
   - Ты говорил, твоя фамилия Горелов? - крикнул  Илья,  выдыхая  сигаретный
дым. - Сейчас ты станешь Горелым.
   Вторая петарда взорвалась в щели, за ней третья, четвертая. Золотые шары,
искры метались в маленьком бетонном пространстве, обжигая тело, одежду.
   Запахло паленым мясом. Горелов принялся гасить  вспыхнувшую  синим  огнем
лодыжку. Огненный шар прикипел к  его  ноге.  Валентин  заскрежетал  зубами,
громко застонал. А дверь со скрипом  отворилась,  железный  прут  звякнул  о
бетон. И тогда Валентин бросился по ступенькам вверх. Он перебирал руками по
холодному металлу.
   Наконец его голова уперлась в люк, и он попытался его  поднять,  даже  не
вспомнив о том, что тот закрыт на засов и на замок.
   - Ах ты, шустрый какой! - зло и надменно крикнул Григорий, втыкая  острие
прута в ногу Валентину. - Столько  петард  на  тебя  попортили!  Хватило  бы
одной, воткнули бы в задницу и зажгли.
   - Может, в рот ему вставим?
   -  Еще  успеем,  -  отозвался  Григорий.  Боль   была   нестерпимой,   и,
скорчившись, Валентин разжал пальцы, покатился вниз по ступенькам. Но тут же
страх, ненависть, жажда жить взяли свое. Он вскочил на ноги  и  бросился  на
одного из братьев, который стоял к  нему  ближе.  Горелов  прыгнул,  вытянув
перед собой руки со скрюченными пальцами. Он готов был  вцепиться  в  горло,
готов был рвать, метать, кусать, грызть.
   Но Григорий резко уклонился, и Горелов полетел в  коридор.  Но  он  успел
сбить с головы Григория  прибор  ночного  видения.  При  последних  сполохах
петард Горелов  дотянулся  до  лежащего  на  полу  прибора,  схватил  его  и
стремглав помчался по коридору. У него появился  шанс  спастись,  маленький,
один из тысячи. Он еще не понял, это специально подстроено братьями  или  же
это Бог даровал ему шанс.
   Он бежал, пока не уперся все в ту же стену. Но теперь он знал, вверху две
ржавые скобы, а там следующий ярус. Зажав в зубах резиновый  ремень  прибора
ночного видения, Валентин прыгнул и не промахнулся. Ему удалось вцепиться  в
нижнюю ступеньку, тут же и левая рука нашла ржавый металл. Теперь надо  было
дотянуться до второй скобы и повторить тот  же  трюк,  который  ему  удалось
проделать раньше.
   А за спиной слышались топот и брань.
   - Прибор, сука, разобьешь! - кричал Григорий. - Я  с  тебя  живого  шкуру
сдеру, ублюдок! С живого, слышишь!?
   Валентин уже был наверху. Присел на корточки,  готовый  руками  и  ногами
колотить в голову того, кто попытается подняться  к  нему.  Одной  рукой  он
нацепил прибор на голову и опустил его на глаза. Теперь он видел  подземелье
в призрачном желто-зеленом цвете.
   Внизу  появились  фигуры  братьев.  Григорий  передвигался  ощупью,  Илья
смотрел наверх. Он помахал рукой Горелову.
   - Ну что ж, ты немного продлил свою жизнь, Тушкан  горелый.  Ты  оказался
пошустрей и попроворней, чем мы рассчитывали.  Но  и  у  нас  сейчас  методы
станут другими, мы применим огнестрельное оружие.
   Илья  выхватил  из-за  спины  короткий  обрез  двустволки   и   выстрелил
навскидку. Невероятный грохот наполнил подземелье, у Горелова даже  заложило
уши. Он отшатнулся. Возможно, это движение  его  и  спасло,  лишь  несколько
картечин впились в плечо, - голова же осталась невредимой.
   - Ну как ты там, живой, а, Тушкан?
   - Живой! - зарычал Горелов и плюнул вниз.
   - Ты еще поживешь, но больно  и  недолго.  Приближаться  к  краю  колодца
Горелов опасался, понимая, что в любой момент  может  громыхнуть  выстрел  и
картечь разворотит голову.
   - Дуплетом бил, а он живехонек.
   Валентин сообразил, что не слышал, как мучитель перезаряжал двустволку, и
рванулся к краю. Громыхнул второй выстрел.
   - Шутка, - сказал Вырезубов, - стрелял-то я из одного  ствола.  А  вот  в
следующий раз пальну в тебя из двух.
   - Не надо из ружья, прошлый раз я о  картечину  чуть  зуб  не  сломал,  -
сказал Григорий, - лучше мы Тушкана ножиками заколем. Так оно приятнее, да и
кровь из тела вытечет.
   Горелов быстро  передвигался  по  узкому  коридору.  Он  видел  лабиринт,
движение воздуха подсказывало, где-то должен быть проход.
   "К воле он ведет или в следующий каменный мешок? Какая разница,  главное,
хоть на время оторваться от  преследователей,  найти  хоть  что-нибудь,  чем
можно защититься, чем можно поразить врага."
   Но, кроме шершавого бетона и мощных железных скоб, торчащих из  стен,  на
глаза и под руки ничего не попадалось.
   - Сволочи! Мерзавцы! - хрипел Горелов, судорожно хватая воздух. - Ну же!
   Он смотрел под ноги, шарил по  липким  бетонным  стенам  руками,  пытаясь
отыскать и вырвать  намертво  вмурованные  в  них  скобы.  Все  усилия  были
тщетными, а старания оказались напрасными.
   И тут Валентин увидел одного из братьев. Тот возник метрах  в  пятнадцати
от него впереди по коридору. Как Илья Вырезубов оказался там, Горелов понять
не мог. Естественно, братья лабиринты знали как  свои  пять  пальцев,  могли
двигаться там в кромешной тьме. В руках Ильи была двустволка,  на  голове  -
прибор ночного видения.
   Горелов прыгнул за угол, и в это время грохнул выстрел - из двух  стволов
сразу. Картечь ударила в стены, расплющиваясь о бетон. И тогда Валентин,  не
теряя времени, выскочил из укрытия и побежал к Илье. Он бежал, низко пригнув
голову. Илья Вырезубов лихорадочно  перезаряжал  обрез,  проклиная  себя  за
несдержанность: ну что ему стоило выстрелить из одного ствола, а не из  двух
сразу! Он лишь успел вставить патроны, но не успел поднять стволы.
   Валентин налетел на него,  сбив  с  ног,  навалился  и  принялся  душить.
Отчаяние сделало его силачом, он был помельче Ильи,  но  желание  жить  было
настолько мощным, что пальцы, как тиски, сомкнулись вокруг  сильной  толстой
шеи. Горелов не чувствовал боли, хотя  Вырезубов  изо  всех  сил  давил  ему
большими пальцами на глаза. Прибор ночного видения уже валялся на полу, а по
коридору, светя вдаль фонариком, бежал Григорий.
   - Эй, Илюха, - кричал он, -  держись!  Тонкий  луч  света  выхватывал  из
темноты то спину Валентина, то рифленые подошвы шнурованных ботинок Ильи.  В
руках Григория был тот самый массивный нож, которым он разрезал  веревку  на
ногах у Горелова.
   Илья уже хрипел,  задыхаясь.  Его  руки  ослабевали,  а  ноги  беспомощно
дергались. Если бы Григорий опоздал хотя бы на четверть минуты, то  Валентин
задушил бы Илью окончательно. Но брат подоспел на помощь вовремя. Занеся нож
двумя руками, он с силой опустил лезвие.  Острие  вошло  в  спину  Горелову,
хрустнули позвонки, и  Валентин,  издав  протяжный  стон,  разжал  пальцы  и
завалился на бок.
   Илья медленно приходил в себя. Сел,  уставился  на  неподвижно  лежавшего
Валентина. Луч фонаря бил в мертвое лицо, глаза быстро стекленели.  Григорий
опустил руку к фонарю, посмотрел на часы.
   - Десяти минут ему до часа не хватило.
   - Козел! - отозвался брат, зло пнув ногой мертвое тело.
   Григорий наклонился, попытался вырвать нож  из  спины  Горелова,  но  тот
плотно застрял между позвонков. Пришлось упереться  ногой  и  несколько  раз
качнуть рукоятку. Лезвие ножа с хрустом выскочило из  спины.  Братья  стояли
возле мертвого  Валентина  и  молчали.  Так  стоят  охотники  возле  трофея,
переживая величие момента.
   - Не ахти какая дичь, попадалась и крупнее, - наконец сказал Григорий.
   - Я бы так не  сказал,  -  ответил  Илья,  спускаясь  на  одно  колено  и
заглядывая в остекленевшие глаза своей жертвы. - В штаны  до  последнего  не
наложил. Дичь что надо, долго же он трепыхался, чуть меня не придушил, сука!
   - Чуть-чуть в Советском Союзе не считается,  -  ответил  второй  брат.  -
Давай потащим, кровь спустить надо.
   Братья взяли труп за ноги и поволокли по узкому коридору. Им  приходилось
пробираться боком, обтирая стены плечами,  но  тем  не  менее  на  их  лицах
светилось счастье. Охота - она на то и охота, чтобы испачкаться,  утомиться,
поцарапаться, получить ушибы, ссадины. Тогда есть о чем вспомнить,  а  когда
вспоминаешь, вновь переживаешь прелести  погони,  и  вновь  доза  адреналина
веселит  кровь,  а  та  пульсирует  в  жилах,  стучит  в  висках.  И   жизнь
воспринимается не так пресно.
   Они вспотели, пока дотянули тело  до  колодца.  Григорий  легко  спрыгнул
вниз.
   - Взваливай мне па плечи.
   Илья осторожно принялся опускать труп вниз, держа его за ноги,  стоя  над
провалом широко расставив ноги. Григорий поудобнее уложил  тело  на  плечах,
прихватил его руками и,  насвистывая,  пригнувшись,  двинулся  по  коридору.
Желтый свет лампочек отражался в стеклянных глазах мертвеца.
   Там, наверху, уже стояла ночь, прохладная,  лунная,  с  легкими  светлыми
облаками по звездному небу. Они плыли за стеклянной крышей розария,  похожие
на обрывки то ли подвенечного платья, то ли  больничных  бинтов.  Запрокинув
голову, Григорий долго смотрел на луну, облизывая губы.
   Собаки уже рычали, бегая вокруг розария, припадая мордами к стеклу, скаля
огромные желтые клыки и сверкая налитыми кровью глазами.
   - Не уйдут, пока их не угостим.
   - Уйдут.
   Илья открыл дверь, собаки бросились к нему, но остановились за два  шага.
В руках Вырезубова был кнут. Илья, как дрессировщик, щелкнул им над головой,
собаки присели на задние лапы и тут же закрыли пасти,  словно  боялись,  что
кнут при следующем ударе отсечет их длинные влажные языки.
   - А ну, пошли вон!  -  вполне  дружелюбно  сказал  Вырезубов,  похлопывая
кнутовищем по высокому шнурованному ботинку.
   Для собак это тоже было чем-то вроде  игры,  правила  которой  они  знали
отлично и нарушать их зря не собирались. Хозяин делает вид, что сердится,  и
если его послушаться,  то  он  наверняка  угостит  желанным  теплым,  сочным
человеческим мясом.
   - Пошли вон! - повторил, глядя в собачьи глаза, Илья.
   Псы попятились, затем развернулись и забежали за угол дома. Остались там,
дожидаясь, когда позовут.
   Григорий не мешкал. Он перекинул длинный резиновый  шланг  через  толстую
водопроводную трубу, которая шла под самой крышей, и соорудил петлю.  Смазал
шланг мылом, чтобы петля быстро затягивалась.
   - Эй, Илья, пособи,  один  не  справлюсь.  Братья  проделывали  такое  не
впервой. Все движения были отработаны до автоматизма, как  у  работников  на
скотобойне. Петля обхватила ноги мертвого Горелова, и оба  брата,  перебирая
руками, потянули за шланг. Тело медленно ползло вверх.
   - Эй, Илья, придержи, раскачивается, еще кусты поломает!
   Илья бережно развел руками высокие стебли розовых кустов, и ноги мертвеца
оказались под самым стеклянным скатом крыши. Луна, выглянувшая в  это  время
из-за облаков, осветила голые  пятки,  нереально  белые  в  ночи.  Григорий,
негромко   матерясь,   закрутил   шланг   вокруг   железного   крюка   возле
водопроводного вентиля и перевел дыхание.
   - Почему это мертвец всегда тяжелее кажется, чем живой?
   - Закон такой, - глубокомысленно заметил Илья, отряхивая руки.
   Подвешенное среди розовых кустов мертвое тело медленно вращалось. Картина
была дикой; нежные, благоухающие розы и мертвое тело, висящее над ними вверх
ногами. Темные редкие волосы Валентина Горелова касались колючих стеблей.
   Илья достал короткий, остро отточенный нож и дунул  на  лезвие.  Такая  у
него была дурная привычка - прежде чем резать, дышать на нож или плевать  на
него.
   - Придержи кусты.
   Григорий раздвинул стебли, и Илья одним движением  полоснул  мертвецу  по
горлу, а затем перерезал вены на руках. Братья старались держаться  подальше
от мертвого, потому что кровь полилась ручьем. И без того темная земля стала
практически черной, влажный грунт плохо впитывал кровь, серебрились  крупные
пузыри, как во время сильного дождя.
   Когда кровь уже не текла, а лишь капала, Григорий размотал короткий шланг
с плоской насадкой и по-деловому принялся обмывать холодной водой тело.  Оно
стало неестественно белым, почти гипсовым, будто его посыпали мукой.  Мокрые
волосы слиплись.
   Братья присели на бетонный бордюр, придерживающий грунт, и молча  курили,
любуясь тем, что сотворили. Тело медленно вращалось то в одну сторону, то  в
другую, и Григорий недовольно морщился, когда видел рваную рану на  ягодице.
Так смотрит охотник на попорченную шкуру зверя, которого  намеревался  убить
выстрелом в глаз, но не получилось. Еще более страшная рана зияла  на  спине
мертвеца.  От  воды  края  ее  набухли   и   подвернулись,   обнажив   кость
позвоночника, голубовато-белую.
   В эту лунную ночь было так  светло,  что  различались  даже  цвета.  Лишь
темно-бордовые  розы  казались  черными,  а  бледно-розовые  -  ослепительно
белыми. И только желтые розы оставались желтыми.
   Григорий тщательно выпотрошил окурок в грунт, скрутил фильтр  в  шарик  и
сунул в карман. По всему чувствовалась хозяйская рука, которая  не  позволит
себе бросать мусор где попало.
   Илья потрогал землю возле одного из кустов и недовольно проговорил:
   - Э, брат, земля подсыхает, корочкой покрывается,  полить  надо.  Вот-вот
бутоны начнут распускаться.
   - Успеем, - сказал Григорий, поднимаясь и вытирая влажные руки о цианины.
- Я шланг не отсоединял, сейчас заодно и полью.
   - Нельзя, вода в трубе  холодная,  теплую  ты  уже  спустил,  -  и  Илья,
зачерпнув лейкой из двухсотлитровой металлической бочки,  принялся  поливать
кусты.
   Вода шипела,  уходя  под  корни,  и  казалось,  кусты  чувствуют  заботу,
отвечают на нее. Илья делал это рачительно, с удовольствием, с таким  же,  с
каким убивал людей. Покончив с поливкой, он подвел ладонью один из цветов  к
самому лицу, понюхал и сладострастно улыбнулся. Затем прикоснулся  губами  к
нежным, налитым влагой "розовым лепесткам.
   - Даже жалко продавать красоту  такую.  У  какого-нибудь  гада  на  столе
постоят и завянут.
   - Почему на столе? - грустно усмехнулся Григорий. - А может, у  гроба?  -
ив глазах его появился нездоровый блеск.
   - Мертвецов, что в гробу, что без гроба, завсегда  на  столах  ставят,  -
отшутился Илья, нюхая ослепительно белую розу.
   - Красиво у нас сегодня, - задумчиво глядя на покачивающееся среди кустов
роз мертвое тело, проговорил Григорий, - и луна  полная...  У  меня  всегда,
когда полнолуние, под ложечкой сосет.
   Илья шагнул в кусты и придержал мертвое  тело.  Григорий  ослабил  шланг,
тело мягко,  бесшумно  опустилось  на  плечо  Илье.  На  разостланный  возле
деревянной колоды полиэтилен, чистый, еще ни разу не использованный,  братья
уложили мертвого Горелова. Илья засучил рукава, поддернул штанины  и  присел
на корточки.
   Короткий нож чуть подрагивал в его руках.
   - Люблю это дело.
   - Давай быстрее, жрать хочется.
   - Это не жратва, это праздник.
   -  Словно  после  поста  разговеемся,   -   облизнулся   Григорий,   тоже
присаживаясь на корточки.
   - Посвети-ка фонариком, чтобы я желчный пузырь  не  задел,  печень  жрать
нельзя будет.
   Очень медленно Илья воткнул нож  в  солнечное  сплетение  трупа  и,  чуть
подергивая,  с  наклоном  на  себя,   потянул   лезвие   вниз.   Иногда   он
останавливался и, ущипнув двумя пальцами за кожу, оттягивал ее, чтобы разрез
получился идеально ровным. Таким он и вышел: лезвие  ножа  осталось  чистым,
даже не замутненным.
   - Ух! - вздохнул Илья и, глубоко запустив руки  в  опавший  живот  трупа,
развел края раны. Заглянул туда любопытным взглядом. - Получше свети, луч до
позвоночника не доходит.
   Если бы в оранжерее  было  прохладно  -  осенью  или  ранней  весной,  то
наверняка бы над вспоротым животом Валентина Горелова заклубился  бы  легкий
пар. Но в оранжерее было жарко, розы любят тепло даже летом.
   Григорий вытащил, держа на распростертых ладонях, подрагивающую печень.
   - Дрожит, как живая, - облизывая губы, произнес Григорий.
   - Смотри не урони, не испачкай.
   Затем извлекли сердце, легкие и почки. Внутренности складывали на длинном
и узком поддоне из нержавейки.
   - Ну вот и все. Кишки доставать пока не будем.
   - Нет уж, не ленись, достань.
   - Сам доставай.
   Братья беззлобно поспорили и сошлись на том, что достанут  вместе.  Кишки
сложили в  таз,  они  подрагивали,  поблескивали.  Зрелище,  в  общем,  было
мерзкое, и человек, впервые это увидевший, наверняка сошел бы с ума. Но кому
тошнота, а кому - прилив восторга. Братья испытывали ни с чем  не  сравнимое
счастье.
   Через час от Валентина Горелова, который совсем  недавно  бегал,  прыгал,
плакал, разговаривал, думал и надеялся, остались  шматы  плоти,  из  которых
торчали перерубленные кости. Илья, держа в руках несколько  кусков  розового
человеческого мяса, вышел за стеклянную дверь оранжереи. Негромко свистнул.
   Собаки появились мгновенно. Они оттесняли друг  друга,  жалобно  скулили,
иногда рычали. Илья Вырезубов не спешил.
   - Ну что, шакалы бешеные, мяса хотите? Любите человечину?
   Собаки урчали, густая вязкая слюна  тянулась  до  земли,  словно  поводья
сорвавшейся с коновязи лошади. Собаки заглядывали то в глаза хозяину,  то  в
глаза друг дружке.
   - Ну нате, нате! - Вырезубов подкинул самый маленький кусок.
   Ротвейлеры прыгнули одновременно, поэтому кусок мяса не достался  никому,
он шлепнулся на траву. Тут же полетел в  воздух  второй,  третий,  четвертый
куски. Их уже псы ловили на лету, мгновенно заглатывая.
   - У, живодеры! У, ненасытные!
   Григорий тоже вышел из оранжереи полюбоваться тем, как брат кормит верных
псов. Прислонясь плечом к  дверному  косяку,  он  сладострастно  затягивался
сигаретой, покусывал фильтр зубами, иногда пальцы сжимались  в  кулаки.  Вся
его  плоть  вздрагивала,  мышцы  сокращались,   как   у   спортсмена   перед
ответственным прыжком.
   Илья поставил пустой  поднос  на  траву,  и  собаки  принялись  слизывать
остатки крови. Вскоре поднос стал идеально чистым.
   Собаки двигались,  как  сомнамбулы,  их  бока  раздались,  животы  тяжело
висели. Поняв, что больше угощения не предвидится, они чуть отошли в сторону
и буквально рухнули, сытые и обессилевшие, на траву. Они смотрели на хозяина
с благодарностью, примерно такими же взглядами отвечали им и оба брата.
   И тут хлопнула дверь в доме, вспыхнул свет в окне. На  крыльце  появилась
женщина. В лунном свете блестели седые волосы.
   - Ну, скоро вы там? - негромко спросила она.
   - Скоро, мама, скоро, - сказал Григорий. - Сейчас идем.
   - Сковородка на плите.
   - Сейчас, мама.
   - Собак, надеюсь, покормили?
   - А то... - сказал Илья, - нажрались дальше некуда, чуть двигаются.
   - Это хорошо. Но помногу давать не стоит - обленятся.
   - Где ж ты удержишься, если просят?
   Никому из нормальных людей и в голову не могло прийти,  что  за  высоким,
аккуратно покрашенным бетонным забором  в  двухэтажном  деревянном  доме,  в
просторной кухне готовится страшная ночная трапеза. Никто и подумать не мог,
что еще несколько часов тому назад в подземных укреплениях,  оставшихся  тут
еще  со  времен  войны  неподалеку  от  Волоколамского  шоссе,  был  жестоко
растерзан  человек  -  Валентин  Горелов,  уроженец  города  Москвы,  тысяча
девятьсот шестьдесят второго года рождения.
   А  Наталья  Евдокимовна  Вырезубова  уже  хлопотала  в  кухне.  Она  мыла
человеческие  органы,  раскладывала  порезанную  печень   на   две   большие
сковороды, на которых шипело, пузырилось,  плавилось  золотистое  масло.  Ее
руки по локоть были испачканы розовой  человеческой  кровью.  Сладкий  запах
поджаренной печени распространялся по кухне, летел в широко открытое окно.
   Сыновья, уже успевшие переодеться в черные брюки и белые  рубахи,  сидели
за столом. Перед каждым стояли  столовые  приборы,  они  смотрели  на  мать,
хлопотавшую у плиты. Их тонкие ноздри подрагивали, глаза туманились. Мужчины
были похожи на наркоманов, наблюдающих за тем, как  наркотик  из  прозрачной
ампулы засасывается в шприц.
   - Пахнет-то как вкусно!
   - Женская печень  лучше,  -  сказал  Григорий,  отвечая  на  восторженное
восклицание Ильи.
   - Может, лучше. Будет и женская.
   - Тише, не ссорьтесь, - пробурчала мать. - Этого только не хватало! Такой
момент хороший, а вы начинаете выяснять, что лучше. И то,  и  то  хорошо,  -
женщина через плечо глянула на своих сыновей.
   Те сидели, словно гости на свадьбе, в  ожидании,  когда  войдут  жених  и
невеста.
   - Мама, скоро? - спросил Илья.
   - Скоро, дорогой ты мой, погоди немного... В кухне появился большой рыжий
кот. Отважно и торжественно ступал на коротких лапах.  Шел  неслышно,  играл
хвостом и смотрел то ласково на хозяйку, то настороженно на двух мужчин.
   - Ну, рыжий, тебе тоже немного дадим. Ты что  предпочитаешь,  сердце  или
печень?
   - Мама, дай коту кусочек сердца.
   - Сейчас, - сказала женщина, взяла кусочек сердца, который дрожал  на  ее
ладони, присела и бережно положила в центр блюдечка.
   Кот заурчал и принялся жрать человеческую плоть.
   - Еще хочет, - пошутил Илья.
   - Хочет-то он хочет, - сказала Наталья Вырезубова, - да кто ж  ему  даст.
Гони его с кухни, Гришенька, гони.
   Григорий поднялся,  взял  кота  на  руки,  подошел  к  двери,  приоткрыл.
Животное он прижимал к животу. А затем небрежно швырнул кота на  улицу.  Тот
тяжело, мягко и почти бесшумно плюхнулся на крыльцо.
   - Пошел отсюда, ненасытный! - сказал Григорий и осклабился.
   Луна осветила его лицо, мертвенно бледное, глаза были широко  открыты,  и
взгляд стал стеклянный, непроницаемый, как у зомби.  Взгляд  был  опрокинут,
погружен вовнутрь, в черную дремучую душу.
   - Я покурю, - сказал Григорий.
   - Покури, - ответила женщина, обваливая кусочки печени  в  муке,  -  а  я
сейчас переверну, -  и  она  принялась  деревянной  лопаткой  переворачивать
содержимое большой сковородки.
   Затем прикрыла ее стеклянной крышкой, которая мгновенно  затуманилась,  и
присела на табуретку возле плиты.  Она  смотрела  на  маленький  голубоватый
огонек, прислушиваясь к шипению масла.
   Илья сидел, прижавшись затылком  к  лакированной  вагонке,  которой  была
обшита дверь кухонной стены,  положив  руки  на  стол.  Его  пальцы  немного
подрагивали. Острый  кадык  на  небритой  шее  время  от  времени  судорожно
дергался. Илья сглатывал слюну, и тогда  кадык  напоминал  мышь  в  холщовом
грязном мешке, которая никак не может выбраться наружу.
   Григорий меланхолично курил. Пепел собирался  в  серебристый  столбик,  а
затем под собственной тяжестью осыпался на крашенные суриком доски. Григорий
смотрел на огромный диск луны, медленно сползающий к темному лесу,  смотрел,
как волк.
   - Почему-то всегда в полнолуние мне  немного  не  по  себе  и  хочется..,
хочется.., крови, - словно стихи или молитву произнес он.
   - И мне тоже, - выдохнул Илья.
   Мать перевела взгляд с Григория на Илью.
   - Детки, скоро все будет готово,  и  мы  отпразднуем  полнолуние  вкусным
ужином.
   - Скорее, мама!
   - Спешка в еде на пользу не идет, - нравоучительно произнесла  женщина  и
тыльной стороной ладони вытерла немного вспотевший, высокий лоб.
   Лицо Натальи Евдокимовны  было  вполне  благородное  и  чем-то  отдаленно
напоминало римские мраморные скульптуры.  Губы  тонкие,  нитеобразные,  зубы
белые, широкие, удивительно ровные. Она за свои пятьдесят шесть лет  еще  ни
разу не обращалась к дантисту. Зубы являлись  ее  гордостью,  и  она  любила
подшучивать над братьями, произнося одну и ту же фразу, застрявшую в  памяти
когда-то давным-давно, когда она была  худенькой  девчонкой,  жившей  в  ста
километрах от Томска в глухом таежном поселке:
   - Ну как это зуб может болеть? Зуб - это же  кость,  а  кость  болеть  не
может.
   А вот сыновьям с зубами не  повезло.  Наверное,  в  их  крови  проявились
отцовские гены, и братья мучились от зубной боли очень часто. Что только они
ни делали, как тщательно ни чистили их  дважды:  утром  и  вечером,  -  зубы
болели, разрушаемые кариесом.
   - Гриша, сынок, - сказала женщина,  поглядывая  на  сковородку,  -  сходи
принеси цветов, десять желтых роз. Надо украсить стол,  все-таки  не  каждый
день такой праздник случается, такой ужин готовится!
   - Да-да, мама, сейчас, - как  послушный  ребенок,  произнес  широкоплечий
Григорий, гася сигарету в пепельнице, стоящей на крыльце. - А ты набери воды
в вазу, - обратился он к брату, - а то сидишь, кайф ловишь.
   - Будет сделано, - сказал Илья, выбираясь из-за стола.
   Он направился в одну из комнат,  Григорий  же  пошел  к  оранжерее,  взял
ножницы, зажег в розарии свет и принялся выбирать едва распустившиеся  розы.
Он принюхивался к ним, осматривал со всех  сторон,  прежде  чем  срезать,  а
затем аккуратно и бережно, одним щелчком срезал прекрасный цветок на длинном
колючем стебле. Он обрывал ненужные листочки,  собирая  стебли  с  твердыми,
упругими, едва-едва раскрывающимися бутонами в большой букет. Делал  он  все
это умело, с безграничной любовью.
   Две страсти связали родственников:  цветы  и  кровь,  прекрасные  розы  и
теплая человеческая кровь. И двум этим страстям все трое служили беззаветно,
как монахи-отшельники служат  Богу,  как  фанатично  преданный  воин  служит
присяге.
   Огромный букет пьяно пахнущих роз был установлен в центре стола.  Наталья
Евдокимовна посмотрела на сыновей и принялась раскладывать ужин по тарелкам.
Жареная печень дымилась, источая приторно-сладкий  аромат,  который  тут  же
смешивался с запахом цветов.
   - Ну, мама, давай, давай, - бормотал Григорий, давясь слюной.
   Мать уселась во главе стола. Перед каждым из троих стояла большая тарелка
с дымящимся яством. Водка была разлита в высокие рюмки  на  тонких  граненых
ножках. Мать первой прикоснулась к рюмке, подняла, посмотрела на  детей.  Со
стороны  происходящее  выглядело,  празднично,  торжественно,  словно  семья
празднует какую-то важную дату, известную троим сидящим  за  столом,  а  все
остальные смертные остаются непосвященными в великую тайну.
   Женщина пригубила водку и жадно, не вилкой,  а  ложкой,  принялась  есть.
Братья Вырезубовы тоже, словно сорвавшиеся с цепи, набросились на еду. Минут
семь  слышалось  хищное  чавканье.  И  если  бы  можно  было  отрешиться  от
интерьера, погасить свет и ничего не видеть, то вполне могло бы  показаться,
что едят не люди, а жуткие твари, ненасытные монстры, наконец дорвавшиеся до
мяса. Все трое урчали, тяжело  вздыхали,  сопели,  вожделенно  причмокивали,
облизывали перепачканные жареной  человеческой  печенью  губы,  самозабвенно
охали, вздыхали, постанывали.
   Григорий кусочком хлеба вытер тарелку и посмотрел на мать.
   - Что, добавки? - благодушно и нежно спросила женщина, глядя на  любимого
сына.
   - Да, еще немного.
   - И мне, - тут же выкрикнул Илья, подвигая тарелку к матери.
   Женщина выполнила просьбу детей. Теперь уже братья ели  неспешно  -  так,
как едят гурманы в дорогом ресторане, так, словно  бы  они  пробовали  некое
экзотическое блюдо, о котором раньше лишь слышали, но никогда не  доводилось
есть. И вот сейчас этот торжественный момент наступил. Братья ели не  спеша,
пользуясь ножом и вилкой. Водку больше не пили.
   Наконец Илья отодвинул тарелку, промокнул салфеткой губы  и  потянулся  к
пачке сигарет.
   - Не надо, здесь не кури, - строго предупредила Наталья Евдокимовна.
   - Хорошо, мама, я выйду на крыльцо.
   - Кстати, Григорий, - так же строго, с нравоучительными нотками в  голосе
произнесла женщина, - там все в порядке? Мясо в холодильнике?
   - Да, мама.
   - Кровь смыли?
   - Все сделали, как всегда, чистота идеальная, о мухах  не  может  быть  и
речи.
   - Ну тогда молодцы. Пойду спать. Я за сегодняшний  день  устала.  Кстати,
как его авали?
   - Кого? - стоя в двери, осведомился Илья.
   - Этого, нашего... - мать взглядом указала на сковороду.
   - Тушканом мы его назвали, - расхохотался Илья. Засмеялся и Григорий.
   - Нет, я спрашиваю о настоящем имени, а не о ваших дурацких кличках.  Все
у вас то суслики, то крокодилы, то тушканы.
   - Горелов Валентин, шестьдесят второго года рождения.
   - Староват, - сказала мать.
   - Не очень, мама, и старый, всего лишь на семь лет старше нас.
   - Это много. В следующий раз найдите помоложе.
   - Хорошо, мама.
   О страшном, жутком, кошмарном трое говорили так буднично и легкомысленно,
словно рассуждали о чем-то совершенно заурядном.
   -  Женщину,  женщину  хочу,  -  сыто  пробормотал  или  даже  проворковал
Григорий, когда мать покинула кухню. - Очень хочу женщину.
   - А я не хочу, - протяжно произнес Илья.
   - А я хочу, так хочу! Я бы ее сейчас помыл...
   - Блондинку или брюнетку?
   - Конечно, блондинку! Блондинку, такую светленькую, мягкую.., можно  даже
рыжую, с веснушками на теле...
   - Что бы ты с ней делал?
   - Как это что, а то ты не знаешь. Я бы ее трахнул, затем перерезал горло.
Она бы даже опомниться не успела, я бы сделал это быстро.
   - Неинтересно, - сказал Григорий.
   - Это тебе  неинтересно,  а  мне  нравится.  Братья  стояли  на  крыльце,
смотрели на бледно-золотой диск луны в темных оспинах своих морей.  Их  лица
были залиты лунным светом. Походили эти двуногие с  сигаретами  в  руках  на
восковые изваяния.
   - Спать, что ли, лечь? - меланхолично произнес в ночь Илья.
   - На сытый желудок не уснешь, надо пройтись, протрястись  немного.  Да  и
нельзя форму терять, а то растолстеешь и нового Тушкана не догонишь.
   - Это точно, - сказал Григорий. - Ты возьмешь  Барона,  я  Графа,  пойдем
погуляем в окрестностях. Луна сегодня отменная.
   Через пять минут, накинув камуфляжные куртки, даже не  надевая  на  собак
намордники, они вышли за железные ворота и огляделись.  Псы  были  настолько
сытые, что даже не рвались с поводков,  и,  появись  перед  этими  страшными
собаками-людоедами бродячий кот, они бы даже, как  говорится,  и  бровью  не
повели. Конечно, если бы хозяева не приказали. Но если бы прозвучал короткий
приказ ?фас!?, они набросились бы  даже  на  слона,  так  их  выдрессировали
Вырезубовы.
   Собаки плелись рядом  с  сытыми  хозяевами.  Время  от  времени  Григорий
приостанавливался, оглядывая окрестности. До деревни было километра полтора,
столько же и до кладбища. А вот трасса Волоколамского шоссе пролегала ближе,
всего в каком-то полукилометре. Сквозь деревья время от времени  пробивались
огни фар машин, мчащихся в сторону Москвы на большой скорости.
   - Пошли к дороге, - предложил Григорий, - там веселее, движение.
   Они добрели до дороги, предаваясь воспоминаниям,  жутким  и  страшным,  о
том, как по весне,  когда  уже  сходил  снег,  затравили  полупьяного  бомжа
собаками. Псы обгрызли лицо бедолаге до такой степени, что, если бы  кому-то
и пришла в голову шальная мысль выставить человека на опознание, сделать это
ни  за  что  не  удалось  бы.  От  трупа  братья  избавились,  избавились  с
брезгливостью, как-никак этот бомж не был боевым трофеем.
   Когда подходили к дороге, у перекрестка услышали  сперва  веселую  возню,
девичий хохот, потом мужскую ругань, а затем исступленные крики.
   - Это что такое, как ты думаешь?
   - Наверное, кто-то с бабой развлекается, - предположил Григорий.
   - Непорядок, - сказал Илья, - на нашей территории...  -  он  говорил  это
так, как мог говорить хозяин, поймавший в своем саду  под  яблоней  воришку,
чьи карманы набиты опавшими яблоками.
   Псы уже насторожились, почувствовав перемену в настроении хозяев. Они уже
натянули поводки, но вели себя бесшумно, даже не рычали. К жертве, как знали
эти два людоеда, лучше подкрасться  поближе,  причем  бесшумно.  Они  тащили
хозяев, те покорно следовали за огромными ротвейлерами, радуясь предстоящему
развлечению.
   Крик повторился, зацокали по асфальту каблуки. Затем затрещали кусты.
   - Ты куда! Я тебя, сволочь, поил и кормил, а ты в рот  брать  не  хочешь?
Братья переглянулись.
   - Извращенец, - сказал Илья.
   Приключение им начинало нравиться. Они крались по высокой траве.  Девушка
в черной юбке и белом свитере  бежала  от  перекрестка  к  шоссе.  Пьяновато
пошатываясь, за ней гнались двое мужчин, выкрикивая ругательства.
   Братья надели металлические намордники  на  ротвейлеров  и  заторопились.
Преследователи уже  настигали  свою  жертву.  Девушка  еще  раз  обернулась,
сбросила туфли на высоких каблуках и из  последних  сил  побежала  к  шоссе.
Слышалось гудение приближающейся машины, и она хотела  успеть  выскочить  на
дорогу, надеясь, что ей хоть кто-нибудь поможет.
   - Спускай Графа, пусть жир растрясет.
   - Погоди, - сказал Илья, - пусть у них все толком закрутится.
   - Спускай, спускай!
   Григорий уже отстегнул карабин и крикнул:
   - Взять!
   Ротвейлеру не надо было говорить, кого  взять,  он  понимал,  надо  брать
двоих мужиков, преследующих женщину в  белом.  Второй  пес  вначале  как  бы
лениво, а затем все быстрее бросился вдогонку.
   Девушка выскочила на асфальт, замахала руками. Послышался визг  тормозов,
белый ?фольксваген? развернуло на шоссе. Водитель обругал девушку и,  сильно
дав газ, с выключенными фарами рванул с места. Девушка чуть успела выдернуть
пальцы из-под дверной ручки.
   Мужчины на дорогу взбежать не успели.  Два  огромных  пса,  сильных,  как
медведи, настигли их на подъеме. Они сшибли мужчин с ног  и,  рыча,  брызгая
слюной, безуспешно пытались добраться зубами до  шей,  вцепиться  в  кадыки.
Мужчины истошно завопили, а Вырезубовы громко захохотали.
   - Что, взяли? - издевательски кричали  они,  подходя  к  собакам,  но  не
торопились их оттащить.
   Мужчины абсолютно не могли  понять,  что  же  произошло,  откуда  взялись
страшные псы. Мужчины дрожали, прикрывая лица и шеи руками.
   Девушка поняла, она спасена.
   - Спасибо! Спасибо! - кричала она, стоя на краю откоса.
   - Иди сюда, не бойся, тебя они не укусят. Девушка подошла.
   - У, какие здоровенные! Илья подал ей белые туфли.
   - Больше не теряй, - сказал он.
   Та улыбнулась и принялась благодарить.
   - Погоди.., они тебя изнасиловать хотели, что ли?
   - Может быть, - стесняясь, произнесла девушка. -  Я  их  почти  не  знаю.
Обещали до дома подвезти, а потом приставать начали.
   - Ты с ними пила?
   - Нет, хотя заставляли.
   - И то хорошо, - сказал Григорий.
   - Мужики, уберите собак!  -  взмолился  мужчина  с  рубахой,  разодранной
собачьей лапой прямо напротив сердца.
   - Это я еще подумаю. Ей решать.
   - Ты, Настя, или как там тебя, скажи,  чтобы  псов  убрали!  Они  же  нас
съедят!
   Псы рычали. Сними намордник, и псы растерзали бы людей в  мгновение  ока,
только куски плоти да окровавленные тряпки летели бы в разные стороны.
   - Если скажу, чтобы они тебе член отгрызли, они  и  отгрызут,  -  смеялся
Григорий.
   - А если он скажет - нос или ухо, то все равно член  откусят,  -  уточнил
Григорий, - любят они это дело.
   Девушку перспектива с откусыванием  ?конечностей?  изрядно  напугала,  и,
если бы не приветливые улыбки своих  спасителей,  она  бросилась  бы  бежать
снова. И тут ей повезло: микроавтобус, мчавшийся по шоссе, резко затормозил.
   В окошке показалось лицо военного.
   - Что тут у вас, девушка?
   - Может, подвезете меня?
   - Куда?
   - Вперед, километров пять.
   - Они чего? - спросил военный с двумя звездами на погонах.
   - Они сами разберутся.
   Военному не хотелось вмешиваться в разборки.
   - Садись, - он открыл дверцу. Девушка юркнула  в  микроавтобус,  прижимая
руку к сердцу. Григорий поднял руку и помахал.
   - Телефон оставила бы хоть, как-никак спасли тебя от насильников.
   Микроавтобус уже мчался по шоссе.
   - А может, ей этого и хотелось? - Григорий подмигнул. -  Илья,  по-моему,
она напоследок что-то сказала насчет члена.
   - Мне тоже показалось.
   - Ничего, ничего она не  говорила!  -  в  один  голос  закричали  мужики,
распростертые на асфальте.
   - Пошли домой, прогулка окончена.
   Братья, а за ними и псы растворились в темноте.

Глава 3

   Прошлое всегда настигает человека неожиданно. Казалось бы,  вычеркнул  из
жизни какие-то годы, дни, спрятал их в тайники памяти за толстые  стены,  за
крепкие двери с мудреными замками и даже смотреть в ту сторону не желаешь, а
оно вдруг возникнет, причем в самый неожиданный момент - тогда, когда его не
ждешь, когда настроение веселое, радужное,  спокойное.  Так  случилось  и  с
Сергеем Дорогиным, человеком, в силу обстоятельств получившим кличку Муму.
   Он приехал в гости к своей старой знакомой,  собственному  корреспонденту
небезызвестной бульварной газеты ?Свободные новости плюс? Варваре  Белкиной.
Та встретила Сергея с распростертыми объятиями. Да и приехал он не с пустыми
руками, а с огромным букетом цветов, дорогих, пьяно пахнущих роз на  длинных
колючих стеблях. На бутонах роз еще поблескивали капельки воды,  сверкали  и
осыпались, а иногда  скатывались  между  бархатистыми  лепестками,  туда,  в
пьянящую темноту.
   - Ба, какие люди! -  Варвара  обняла  мужчину,  крепко  прижала  к  своей
высокой упругой груди, заглянула в  глаза  и  по-дружески  чмокнула  в  щеку
влажными, ненакрашенными губами.
   Варвара вся сияла, словно бы у нее случился внеплановый день рождения.  И
в квартире было убрано, словно Варвара ждала гостей.
   - Что это у тебя?  -  оглядываясь  по  сторонам,  улыбнувшись,  пробурчал
Дорогин.
   - Как что, не видишь, это я с понедельника начала новую жизнь.
   - Надеюсь, пить не бросила, курить тоже, а тем более писать?
   - Сергей, разве я могу отказаться от прелестей жизни? Проходи, садись.
   - Ты на этот раз никуда не спешишь?
   - Нет, времени у меня хоть отбавляй. Хотя, если быть откровенной,  его-то
как раз в обрез.
   - Ты намекаешь на то, чтобы я покинул твои убранные апартаменты?
   - Нет, это я так, цену себе набиваю. Времени у меня никогда нет.
   Варвара подошла к компьютеру, за которым  сидела,  прежде,  чем  появился
Дорогин. В пепельнице рядом с клавиатурой дымился окурок сигареты.  Она  его
раздавила,  аккуратно  сгребла  окурком  серо-серебристый  пепел,   построив
холмик.
   - Представляешь, Сергей, не могу одного человека найти. Пропал -  и  все,
на связь не выходит. А я ему, бродяге, деньги  посулила,  я  уже  с  главным
договорилась о материале на разворот.
   Сергей Дорогин удобно сидел в  мягком  кресле,  забросив  ногу  на  ногу,
смотрел на Варвару, слушал белкинскую болтовню.
   - Сейчас все газеты, телевидение, радио, все эти многочисленные маленькие
FM станции, словно  сбесились,  только  и  делают,  что  цитируют,  цитируют
Пушкина. Актеры  с  цепи  сорвались,  каждый  норовит  прочесть  отрывок  из
какого-нибудь произведения классика. Даже реклама в ящике и  та  на  Пушкине
завернулась.
   - Все-таки светоч русской поэзии, - саркастично произнес Дорогин.
   - Светоч-то он светоч, - рассмеялась Белкина. - Я  к  чему  клоню..,  все
газеты к юбилею всерьез отнеслись, а я придумала сенсационный материал.
   - Уж в чем, в чем,  а  вот  в  этом  я  ни  одной  секунды,  Варвара,  не
сомневался: уж если ты что-нибудь придумываешь,  то  это  обязательно  будет
скандал.
   - Ну, на этот раз не скандал, - скромно замялась Белкина, - а  так,  шум,
да и все. Но любопытная идейка. Знаешь памятник Пушкину?
   - Конечно, - улыбнулся Дорогин.
   - Так вот, возле этого памятника...
   - Ну-ну, давай говори, не тяни, - Сергей понял, что сейчас Варвара начнет
делиться своими творческими планами, и это будет любопытно.
   - Так вот, там иногда появляется человек, негр. Вернее, не негр, а эфиоп,
настоящее его имя Абеба. Сам он - вылитый Александр Сергеевич!
   - Как, ты говоришь, его зовут? - подался вперед Дорогин.
   - Эфиоп Абеба. На самом деле он бомж, ходит в тряпье, вонючий, возле него
стоять  невозможно.  Так  вот,  этот  Абеба,  или,  так  сказать,  Александр
Сергеевич Пушкин, как он себя называет и на которого он чертовски смахивает,
читает стихи типа: ?Я памятник  себе  воздвиг  нерукотворный...?  -  Варвара
выспренне взмахнула рукой. - Или: ?Я помню чудное мгновенье...?. Короче, всю
попсу из Александра Сергеевича выучил, этот чертов эфиоп. А жизнь у него,  я
тебе скажу, не подарок.
   - Знаю я его, - тихо, почти шепотом выдавил из себя Дорогин.
   - Знаешь? - Варвара подалась вперед, почти столкнувшись с Дорогиным нос в
нос.
   - Знаю, Варвара. Я с ним в лагере  сидел,  -  произнеся  слово  ?лагерь?,
Дорогин помрачнел. - Он со мной, твой Абеба, полгода на соседних нарах спал.
   - Я это знаю, - произнесла Белкина.
   - Что ты знаешь. Варвара?
   - Знаю, что он в тюрьме сидел, но не знала, что и ты там был.
   - От тюрьмы и от сумы не следует  зарекаться  даже  эфиопу,  похожему  на
Пушкина, - изрек банальную истину Дорогин.
   - Да-да, я это знаю, но к себе никогда не примеряю народную  мудрость,  -
Белкина вытащила сигарету. Разговор начинал принимать любопытный  оборот.  -
Так вот, я хотела о нем сделать материал,  о  его  мытарствах,  о  том,  как
мальчишечка дошел до жизни такой, запустить, как бы, в  параллель  с  жизнью
настоящего Александра Сергеевича. Мол, вот  как  сложилась  жизнь  эфиопа  в
России в восемнадцатом веке и как складывается теперь.
   - Классический вариант сравнения современности с 1913 годом.
   - Не ерничай. Представляешь, какой занятный материал? С  фотографиями,  с
портретами, бомж в виде Пушкина и сам Александр Сергеевич?
   - Представляю, - грустно сказал Дорогин. - Неплохой мужик - Абеба, только
в голове у него тараканы. Я думал, он уже исчез, пропал, а, оказывается  жив
пока что курилка.
   - Пушкин бессмертен, - воскликнула Белкина, - и ты, Дорогин,  должен  это
знать.
   - Я знаю, Пушкин действительно бессмертен. А вот  эфиоп  Абеба  даже  при
моей памяти мог раз пятьдесят сдохнуть или быть убитым.
   - Ну-ну, рассказывай о нем, рассказывай, Дорогин, не тяни.
   - Что рассказывать, Варвара? Я об этом даже не хочу вспоминать.  Абебу  я
бы и сам с удовольствием увидел, как-никак столько лет прошло.  Есть  о  чем
вспомнить. Есть о чем поговорить.
   Варвара уже самодовольно потирала  ладонь  о  ладонь,  складывала  замком
пальцы,  с  хрустом  вытягивала  вперед  ладони  и,  улыбаясь,  смотрела  на
Дорогина.
   - Значит, есть еще живой свидетель жизни Александра  Сергеевича  Пушкина.
Мнимого, правда, но для газетной  статьи  -  это  то,  что  надо.  Неприятно
вспоминать? - глядя на Сергея, спросила Белкина.
   - Да уж, приятного  мало.  Хотелось  бы  эти  годы  из  жизни  вычеркнуть
напрочь.
   - Мне ничего вычеркивать не хочется. О тюрьмах писала  часто,  но  дальше
ворот в остроги не заходила. И знаешь, Сергей, честно говоря, не хочется.
   - Я тебе, Варвара, пожалуй, помогу.  Мне  и  самому  хотелось  бы  эфиопа
повидать.
   - Он что-нибудь тебе должен? - насторожилась Белкина.
   - Нет, не должен, если, конечно, не считать  того,  что  его  схожесть  с
Пушкиным первым заметил надзиратель в тюрьме, а потом я Абебу убедил, что он
действительно смахивает на Александра Сергеевича. Он тогда еще  по-русски  с
трудом говорил. А сейчас, видишь, даже стихи цитирует.
   - Как ты думаешь, Сергей, где он может сейчас быть?
   - Где угодно. Мужик он забавный, я же тебе  говорю,  тараканы  у  него  в
голове бегают. Сегодня одно на уме, завтра другое...
   - За что сидел Абеба? - задала вопрос Белкина,  нервно  гася  сигарету  в
пепельнице.
   - За причинение тяжелых телесных повреждений.
   - Не может быть! - удивилась Белкина. - Он же  совсем  щупленький,  да  и
негры, насколько я знаю, никогда первыми в драку не лезут.
   - Он не негр, он эфиоп. К  тому  же  нервный,  горячий,  реакция  у  него
хорошая. Противник только хотел его ударить, а Абеба успел  нож  из  кармана
вытащить и сунуть тому в ляжку - попал в артерию. Вот и получилось,  что  он
первый драку начал. Были конечно же свидетели, но  ты  же  знаешь,  Варвара,
кавказцев и негров русский народ не жалует.
   - Можно подумать,  русский  народ  сам  себя  жалует!  -  мудро  заметила
Белкина.
   - Вот и оказался он вначале в Матросской тишине, а затем на зоне. Там  мы
с ним и познакомились. Там много  сидело  людей  занятных:  и  вьетнамцы,  и
китайцы. Даже француз затесался.
   - Француз-то за что?
   - Он не совсем чтобы француз, он на нашей женщине  был  женат,  французом
себя только называл, а сам был  из  Алжира  -  наполовину  араб,  наполовину
немец.
   - Понятно.., и все-таки, Сергей, где он может быть?
   - Надо по вокзалам поездить... Человек он приметный, его всюду  запомнят.
Можешь у милиции поинтересоваться, связи-то у тебя там хорошие?
   - Я уже пробовала через милицию. Видели его неделю назад  на  Белорусском
вокзале, а потом как сквозь землю провалился. Я ему свой телефон дала и  еще
сто рублей, на купюре и телефон написала. Обещал позвонить.
   - Долго у него деньги не задерживаются, так что скорее  всего  по  твоему
телефону какой-нибудь лотошник может  звякнуть.  Ради  интереса,  от  нечего
делать.
   - Ты мне поможешь, Сергей? Мне очень надо,  а  я  в  долгу  не  останусь.
Хочешь, возьму в соавторы?
   - Вот этого как раз делать и не надо.
   - Я понимаю, что отнимаю у тебя время.
   - У меня, в отличие от тебя, свободного времени больше, чем хотелось  бы.
Не знаю, куда его деть. Тамара уходит  с  утра  на  работу,  а  возвращается
поздно вечером, так что я полностью предоставлен сам себе.
   - Как она?
   - Нормально, если не считать, что на работу устроилась.  Не  сиделось  ей
дома. Говорит, мол, квалификацию потеряю.
   - Я бы тоже без работы не смогла.
   - И я не могу. Так что попробую отыскать Абебу,  хоть  какая-то  от  меня
польза будет.
   - Что-то ты, Сергей, совсем погасший.
   - Какой?
   - Как в воду опущенный, словно из тебя весь  воздух  выкачали,  а  вместо
крови минералка течет. Дорогин усмехнулся.
   - Хорошо, что не водопроводная вода. - Давай пить кофе?
   - Вот это всегда пожалуйста!
   Белкина принялась хлопотать, время от времени выкрикивая  ругательства  и
насылая проклятия то на газовую плиту, то на ложечку, то на кофеварку.
   Сергей сидел и грустно улыбался. Ему нравилась Белкина, он  любил  людей,
одержимых бредовыми идеями.  И  ради  дурацких  идей  люди  готовы  на  все,
голодают и бедствуют, ночами не спят, напрягают полгорода. А ради чего? Ради
того, чтобы отыскать в десятимиллионном городе сорокалетнего эфиопа, который
присвоил себе звание прямого наследника Александра  Сергеевича,  классика  и
светоча русской поэзии.
   - Попробую тебя отыскать, Абеба, -  глядя  на  погасший  экран  монитора,
пробурчал Сергей. Варвара появилась неожиданно.
   - У меня есть его фотография.
   - С автографом? - съязвил Сергей.
   - Нет, в фотоаппарате оставался последний  кадр,  я  его  и  запечатлела.
Сейчас покажу, - и Варвара принялась нажимать клавиши компьютера.
   На экране появилось изображение потрепанного бомжа с ужасающе  нечесаными
бакенбардами. Бомж стоял на ступеньке памятника в картинной позе. Чем-то его
фигура напоминала чайник: одна рука уперта в бок, а другая вскинута,  словно
носик. Единственное, чего не хватало, так это голубей на плечах,  на  голове
или на руке.
   - Ему бы цилиндр не помешал, - сказал Дорогин.
   - Цилиндр у него, кстати, был, но он сказал, что  менты  забрали,  потому
что, когда он в цилиндре, ему иностранцы много денег жертвуют.
   - Он, наверное, был единственным, кто в Москве носил цилиндр.
   - Нет, - сказала Белкина, -  я  еще  одного  знаю  чудака  из  кукольного
театра, тот тоже в цилиндре щеголяет. Правда, на Пушкина  совсем  не  похож,
этакий русский парень с рыжей пушистой бородой, веснушчатый, голубоглазый  и
в черном цилиндре. Представляешь, Дорогин?
   - Не представляю.
   - Я тебе его когда-нибудь покажу. Актер он никудышный, но это  в  театре,
на сцене. А в жизни настоящий артист.
   Немного помолчали. Дорогин попытался представить себе странного субъекта,
за которым, наверное, бежит пол-улицы любопытного народу, да еще  три-четыре
шавки норовят цапнуть  за  ляжки,  а  актер  отбивается  от  них  тростью  с
набалдашником из слоновой кости.
   Белкина, по редакционной привычке, быстро выпила кофе, а Сергей  все  еще
смаковал.
   - Не умею я этого делать медленно, - сказала журналистка.
   - Ты, вообще, умеешь что-нибудь делать не  спеша?  -  реплика  прозвучала
двусмысленно, и Белкина, как человек, имеющий отношение к литературе,  сразу
же уловила двусмысленность.
   - Если ты имеешь в виду ?это самое?, то тут  я  не  спешу,  в  постели  я
черепаха, к удовольствию подбираюсь медленно-медленно.
   "А в самом деле? - задумался Дорогин, - черепахи быстро ?это? делают  или
медленно?"
   - Ты не о том думаешь, - напомнила  журналистка,  -  ты  лучше  представь
себе, где мы можем отыскать Александра Сергеевича Пушкина.
   - Ты с тачкой?
   - Моя машина, - Белкина презрительно скривила губы,  -  совсем  перестала
меня слушаться.
   - За ней ухаживать надо.
   - У меня, думаешь, время на это есть? Я езжу, пока колеса  не  отвалятся,
вот неделю назад это и случилось.
   Дорогин вздохнул. Его машина стояла под окном, и скрыть  это  было  никак
невозможно. Ему порядком надоело в последние дни мотаться за рулем.  Он  уже
практически не замечал дороги от Клина до Москвы, что называется, отключался
на шоссе. Вроде только выехал с проселка на шоссе - и вот, на  тебе,  вокруг
дома, светофоры, нетерпеливые сигналы лихачей.
   - Любишь ты брать быка за рога.
   - Женщина всегда мужчину уговорит.
   - Собирайся, поехали.
   - Я готова, только сумку возьму, и фотографию Абебы прихватим. Будем, как
частные детективы, шнырять по барам, закусочным, вокзалам, показывать людям,
не видели ли они негра в цилиндре.
   - По каким барам, по каким закусочным? Ты  видела  когда-нибудь  бомжа  в
баре? Его на помойке искать надо, а самая лучшая приманка - поставить пустую
бутылку. Это как мотыль на рыбалке...
   Белкина удивленно приподняла брови.
   - Захватить пустые бутылки?
   - Ты что, с ума сошла? Поехали, есть и другие способы.
   До Белорусского вокзала добрались быстро, зато искали, где  бы  поставить
машину, долго. Припарковались со стороны Грузинской возле киосков, торгующих
цветами.
   - Почему пахнет такой гадостью? -  произнесла  Белкина,  нюхая  городской
воздух. - Когда один цветок, то от него исходит аромат, а  когда  их  много,
вонь стоит, словно канализацию прорвало.
   - Один из парадоксов природы, - шепнул ей Дорогин, взяв под руку.  Вместе
они перебежали улицу.
   - Нет, я знаю другое объяснение. У продавцов не цветы в  вазах,  а  трупы
цветов. Тут царят запахи тлена и разложения.
   - Прибереги красноречие для статьи.
   И Дорогин, и Белкина были людьми  видными,  но  тем  не  менее  рядом  не
смотрелись. Сразу было видно, что это не муж и жена, не любовник и любовница
и даже не брат и сестра. Они словно  пришли  в  Москву  из  разных  миров  и
случайно встретились на привокзальной площади,  где  может  встретиться  кто
угодно - араб с евреем, русский с кавказцем,  цыган  с  американцем.  И  эта
национальная мешанина существует там довольно мирно - во всяком  случае,  на
первый поверхностный взгляд. Внутри же самой вокзальной  тусовки,  поглубже,
всегда  существуют  подводные  течения,  свои  трения.   Просто   постояльцы
привокзального здания и прилегающих территорий стараются не выносить  их  на
всеобщее обозрение: того  и  гляди,  людей  распугаешь  и  внимание  милиции
привлечешь.
   И  у  Белкиной,  и  у  Дорогина  глаз  был  наметан.  Они  без  колебаний
определяли, случайный человек на вокзале попался им на дороге или постоялец,
которого держат здесь судьба или деньги. И тут неважно,  как  человек  одет,
есть при нем сумка или нет.
   Сергей остановил свой взгляд на лысом татарине в майке-борцовке  и  белых
джинсах. В пальцах татарин перебирал янтарные четки. Толстая золотая цепь на
шее,  такой  же  толстый  золотой  браслет  на  запястье  руки  и  массивный
перстень-печатка с полумесяцем говорили о том, что он человек  состоятельный
и состояния своего не стыдится.
   - Как тебе он? - спросил Сергей шепотом, глазами указывая на татарина.
   - Сейчас, - Белкина приложила указательный  палец  к  губам  и  с  минуту
разглядывала татарина. - Наверное, носильщик. А цепь, браслет и  перстень  -
это три четверти его состояния, ?все свое ношу с собой?.
   - Если он и носильщик, то лишь потому, что носит с вокзала деньги.
   -  Ты  ошибаешься,  Сергей,  люди,  переносящие  деньги  чемоданами,   не
демонстрируют золото на шее, запястье и на пальцах.
   - Может, я и ошибаюсь, но для нашего дела он вполне подойдет.
   - Я с тобой, - Белкина рванулась было за Дорогиным, но тот  остановил  ее
взглядом и покачал головой.
   - Мусульманин, женщина для разговора с ним  не  годится.  На  женщин  они
смотрят только под одним углом зрения.
   Белкина ухмыльнулась, потому что  татарин  и  впрямь  рассматривал  ее  с
желанием, то  и  дело  облизывая  тонкие  губы  пухлым  белесоватым  языком.
Дорогина он не замечал в упор или, скорее, старался делать вид, что того  не
существует в природе. Ведь женщина, заинтересовавшая татарина,  должна  быть
одна, без провожатого.
   - Салям алейкум, - сказал Дорогин, становясь рядом с татарином.
   Тот, даже не поворачивая головы, продолжая созерцать пышногрудую Белкину,
недовольно ответил:
   - Чего тебе?
   - Прежде чем женщину так разглядывать, нужно разрешение спросить,  -  уже
более строго, но в то же время еще шутя, посоветовал Муму.
   - Она твоя, что ли?
   - А то ты этого не заметил!
   -  Смотреть  -  не  трогать,  -  неторопливо  рассуждал  татарин,  внешне
оставаясь спокойным. Но Дорогин уже заметил, как вздулись  вены  на  голове,
как пульсирует жилка над левым ухом. - Некогда мне разговоры  разговаривать.
Есть дело - выкладывай. Нет - проваливай.
   - Я понимаю, ты тут не гуляешь, не отдыхать тебя на вокзал поставили.
   - За порядком смотрю, - не стал скрывать род своих занятий татарин,  -  а
ты мне мешаешь. Отвлекаешь.
   Дорогин широко улыбнулся и подвинулся ближе к татарину. Запустил  руку  в
сумку и вытащил сложенную вдвое фотографию Абебы, отпечатанную  на  принтере
Белкиной.
   - Человека одного ищу, говорили, он тут обитает. Татарин, не  поворачивая
головы, скосил глаза и посмотрел на снимок. По выражению глаз Дорогин понял,
тот его видел, возможно, даже знает, где сейчас эфиоп находится.
   - Почему я должен тебе помогать? - глаза татарина вновь принялись  шарить
по залу ожидания, в котором царил идеальный порядок.
   - Я его друг.
   - Плохая  рекомендация,  -  отозвался  татарин,  -  он  никто,  последний
человек. Мустафа такими не занимается.
   - Я с ним вместе на зоне сидел,  -  абсолютно  пресно,  не  кичась  этим,
сообщил Дорогин. - Нужен он мне по делу, а не лясы поточить.
   - Деньги, что  ли,  должен?  -  впервые  за  время  разговора  усмехнулся
татарин. - Так у него их не было и никогда не будет. Самое большое, что я  у
него в руках видел, так это сто рублей.
   - Мне нужны не деньги, он кое-что  знает,  чего  не  знаю  я,  -  Дорогин
специально темнил.
   - И что же твой эфиоп может знать такого, чего даже мы, белые, не  знаем?
- на этот раз татарин позволил себе хохотнуть, но губы его  не  разошлись  в
улыбке. Он все так же облизывал их выпуклым языком, когда  касался  взглядом
Белкиной. Та чувствовала  себя  неуютно,  стоя  посреди  зала  ожидания.  Ее
задевали, просили посторониться, и  ощущала  она  себя  при  этом  последней
дурой.
   Мустафа запрокинул голову, прикрыл глаза. Дорогин сообразил,  мусульманин
думает, стоит помогать или послать подальше. Четки - шарик за шариком  плыли
в пальцах, янтарный конус, разделявший четки, подбирался к рукам.
   Татарин же просто считал шары: ?если четный окажется последним -  помогу,
если нечетный - пошлю на хрен?.
   Выпал четный. Мустафа вскинул руку и тихо щелкнул пальцами. Так тихо, что
даже Дорогин еле расслышал щелчок. Но щелчок Мустафы дорогого стоил. Он  был
услышан мгновенно. Словно из-под земли, как  добрые  молодцы  из  табакерки,
появились два  поджарых  молодых  татарина,  короткостриженых,  в  таких  же
борцовках, как и на Мустафе. Они тоже в упор не видели Дорогина, их  взгляды
были устремлены на Мустафу.
   - Давно эфиоп здесь был? - негромко произнес Мустафа.
   И Дорогину показалось, что сейчас оба молодца достанут записные книжки  и
примутся их листать. Но эти парни вряд ли  умели  даже  писать,  памятью  же
обладали феноменальной, потому и стояли на вокзале.
   - Неделю тому назад с утра появился, но после обеда никто его не видал, -
выдал один.
   - Крутился возле цветочных киосков, - тут же сообщил  второй,  -  помогал
цветы выгружать.
   Мустафа продолжал смотреть на своих людей Это значило: все, что  касается
Абебы, ему должны сейчас же выложить на тарелочке.
   - Ему не заплатили. Ему редко платят Дорогин почувствовал,  скажи  сейчас
Мустафа найти эфиопа, и двое ввинтятся в бетонный пол, рассыплются  бисером,
и  Абеба,  если  он  только  здесь,  в   пределах   вокзальной   площади   и
железнодорожных путей, будет найден, пусть даже мертвецки пьяным дрыхнет  на
дне водопроводного колодца или в каком-нибудь вагоне,  стоящем  на  запасном
пути.
   Но Мустафе не имело смысла  помогать  Дорогину,  излишне  напрягая  своих
людей. Он и так делал то, что делал редко, - доброе  дело,  оказывая  помощь
незнакомому человеку.
   - Где его можно найти? - спросил Дорогин. Татары не слышали его  вопроса,
они смотрели на Мустафу. Тот чуть заметно кивнул, мол, если хотите, скажите,
если нет, вы не обязаны.
   - Он бывает в тупике, бомжи там кашу на угольях варят.  Украдут  уголь  у
шашлычников и кашу варят.
   - Где тупик? - спросил Дорогин.
   - Проведи, - сказал Мустафа.
   Он, простоявший не один год на вокзале, умел чувствовать людей и понимал,
что Дорогин пришел сюда не со злом, не с корыстным интересом.
   Муму махнул Белкиной рукой.
   - Можно идти? - спросила она, проходя так близко от татарина, что чуть не
коснулась его плечом, но именно ?чуть?. Варвара знала, как следует  дразнить
мужчин, уже раскатавших на нее губу.
   Татарин поцокал языком.
   - Какая ты мягкая!
   - Губозакаточную машинку себе купи,  Мустафа,  -  сказала  журналистка  и
скрутила нижнюю пухлую губу в трубочку.
   Мустафа не обиделся на выходки Белкиной, он был выше  этого.  Его  нельзя
было ни обидеть, ни спровоцировать на драку. Он  был  поставлен  следить  за
порядком, и чувство долга для него было превыше всего. К тому же к  красивым
женщинам он испытывал слабость.
   -  Хороша,  -  проговорил  Мустафа,  и  четки  в  его  руках  заскользили
энергичнее.
   "Колоритный тип, - подумала журналистка, - его можно в  кадре  показывать
минуту, и скучно  не  будет,  несмотря  на  каменное  выражение  лица.  Есть
все-таки в восточных людях особый шарм, недоступный европейцам. Не  у  всех,
но если уж есть, то есть. Ни красота, ни  сила,  а  именно  шарм,  такой  же
запоминающийся, как запах экзотических цветов."
   Теперь Белкина всецело полагалась на Дорогина. Раз тот  взялся  разыскать
Абебу, значит, будет искать, пока не  отыщет.  Татарин,  который  вел  их  к
тупику, ни разу не оглянулся, не поинтересовался, идут следом его подопечные
или нет. Он выполнял приказ Мустафы, а все остальное  его  не  интересовало.
Жизнь приучила его действовать только так.
   - Варвара, мне кажется, мы на правильном пути, - шептал Дорогин.
   - Так не бывает, - шепотом отвечала Белкина, - с самого начала всегда  не
получается, а успех приходит тогда, когда его не ждешь.
   - Я везучий, - Дорогин сжал ее локоть, - ты же знаешь.
   - Именно это меня и беспокоит, - отвечала Варвара. - Если человеку  часто
везет, тем больше шансов, что ему не повезет в дальнейшем. В конце концов ты
из везунчика должен превратиться в неудачника.
   - Я не из тех мужчин.
   - Хотелось бы в это верить.
   Перрон кончился, и татарин, не останавливаясь ни на секунду, соскочил  на
рельсы, зашагал рядом со стоявшим поездом. Дорогин  тоже  спрыгнул.  Белкина
никак не решалась спуститься с высокой платформы. Сегодня она  надела  юбку,
не предполагая, что придется преодолевать такие высокие препятствия.
   - Прыгай, - предложил Муму.
   - По-моему, ты меня недооцениваешь,  Сергей.  Если  ты  носишь  на  руках
Тамару, то это не значит, что сумеешь удержать и меня.
   Дорогин лишь снисходительно улыбнулся.
   - Ты не знаешь, какая во мне сила.
   - Я тебя, мужик, за язык не тянула.
   Белкина стала  на  самом  краю  платформы  и,  слегка  качнулась  вперед,
понимая, если Дорогин ее не удержит, то  они  вдвоем  разобьются  о  рельсы.
Дорогину с трудом удалось удержать падающую Белкину. Веса в ней  было  никак
не меньше  девяноста  килограммов.  Мягкая,  вместе  с  тем  упругая  грудь,
буквально обволокла его голову, соски оказались где-то в районе затылка.
   Задержав дыхание, Муму поставил Белкину на рельсы.
   - Да, правду говорят, хорошего человека должно быть много.
   - А очень хорошего - очень много. Я не дрезина и не локомотив,  чтобы  по
рельсам ездить. Мама меня не для этого рожала. Смотри, мы сейчас провожатого
потеряем.
   Татарин уже подбирался к концу  состава.  Пришлось  припустить.  Белкиной
сделалось   по-настоящему   страшно.   Рельсы   перекрещивались,   виднелись
переводные стрелки. Понять, куда идет какая колея, было сложно. А с  вокзала
и на вокзал шли поезда. Попробуй пойми, куда несется эта стальная громадина!
Поэтому журналистка инстинктивно схватила Дорогина за  руку,  будто  он  мог
уберечь ее от напасти.
   Татарина-провожатого они увидели, когда тот сворачивал за угол невысокого
желтого строения. Еще секунд пять, и они не знали бы, куда идти.
   - За ним! - Дорогин потащил Белкину за собой.
   Он тоже с трудом ориентировался, куда какой состав движется.
   Между бетонным забором и глухой стеной здания, в каких-то ста  метрах  от
привокзальной площади, существовал иной, нежели привычный  московский,  мир.
Белкина тут же придумала ему определение - антимир.
   На темно-красных пластиковых ящиках из-под  ?Пепси-колы?  кружком  сидели
бомжи. Костер  они  развели  в  металлическом  диске  от  колеса  грузовика.
Открытым огнем не пользовались, жгли древесный уголь.
   Один из бомжей, пригнувшись к самой земле, стоя на четвереньках, дул  изо
всех сил, поддерживая процесс горения. Дорогин  не  успел  осмотреться,  как
провожатый исчез, и они  вместе  с  Белкиной  остались  в  компании  бомжей.
Встретили их тут нельзя сказать чтобы приветливо,  но  и  подальше  пока  не
посылали, смотрели настороженно. В глазах голодных, еще не успевших напиться
с утра людей читался лишь один вопрос: денег дадите?
   - Вот тут бы нам и пригодились мои пустые бутылки, -  прошептала  Белкина
на ухо Дорогину.
   Журналистка тут же ощутила перемену, которая произошла  с  Сергеем.  Если
раньше рядом с ней был галантный мужчина, то теперь - настоящий  зек.  Глаза
словно остановились, пальцы гнулись сами собой в  разные  фигуры,  приличные
или нет, Варвара не знала.
   - Здорово, - Дорогин присел на корточки возле импровизированного очага  и
взглянул в кастрюлю. Там булькало малоаппетитное месиво, и, если бы Дорогина
с Белкиной предварительно не предупредили, что это каша, сами об этом они не
догадались бы.
   - Здорово, - пробурчал один из бомжей. Только сейчас  Белкина  разобрала,
что среди грязных, не столько оборванных, сколько перепачканных в побелку  и
пыль, личностей затерялись две  женщины.  Их  выдавало  даже  не  отсутствие
растительности на лице, а то, что они были в юбках. Обе бомжички сортировали
то, что  мужики  притащили  с  привокзальных  помоек.  Из  большого  черного
полиэтиленового пакета, украденного неподалеку от закусочной с ?хот-догами?,
они выбирали то, что могло быть съедено, и каждый раз  радовались,  если  им
удавалось  обнаружить  хотя  бы  небольшой  кусок   сосиски,   перепачканный
кетчупом.
   - Мужика одного ищу, - глядя на дышащие жаром угли, сказал Дорогин.
   - Каждый кого-нибудь ищет,  -  философски  заметил  бомж  интеллигентного
вида.
   Другие  предпочитали  молчать.  Мало  ли  кто  к  ним  наведался:  может,
следователь, может, бандит, а может, человек из ФСБ. Бомжи  -  народ  такой,
торчат на одном месте, многое запоминают, на них не обращают  внимания.  Вот
они и становятся свидетелями преступлений. Бомж в городе - то же самое,  что
солдат, замаскировавшийся в лесу.
   - Его ищу, - Муму развернул бумагу с портретом Абебы.
   Несколько грязных рук  сразу  же  потянулись  к  цветной  распечатке.  Но
завладеть ею Дорогин бомжам не дал, честно  говоря,  побрезговал.  Раздались
шепотки, но бомж интеллигентного вида тут же вскинул  руку.  С  его  мнением
здесь считались, все-таки он был кандидатом наук и его перу принадлежали два
вузовских учебника по русской истории.
   - Ты, мужик,  чего  народ  смущаешь?  -  сказал  кандидат  наук,  потирая
нечесаную бороду. - Ты лучше сразу скажи, зачем ищешь, иначе тебе никто  про
эфиопа не скажет.
   Послышалось одобрительное хмыканье.
   - Я не просто спрашиваю, - пожал плечами  Дорогин,  -  я  могу  заплатить
тому, кто первый найдет Абебу.
   Тут уж авторитет интеллигента не мог помочь. Сразу же Дорогину  наперебой
принялись предлагать всякие варианты. Кто-то говорил, что хоть сейчас  готов
повести его к Абебе, кто-то убеждал, что эфиопа нужно искать  совсем  не  на
Белорусском, а на Киевском вокзале. Женщины же убеждали Дорогина, что  Абеба
спит сейчас в водопроводном люке.
   Муму по очереди  заглядывал  в  мутные  глаза  бомжей,  предлагающих  ему
помощь, и каждый раз убеждался, что эти люди не знают, где  Абеба,  им  лишь
хочется завладеть деньгами, которых он еще даже не  показал.  И  понял,  что
начнется настоящая свалка, если он достанет купюру.
   - По-моему, тут что-то не в порядке, - зашептала Белкина, - еще  немного,
и они нас съедят, растерзают.
   - Погоди, - прошипел  Муму,  -  в  любой  структуре  следует  говорить  с
главным, - он подмигнул кандидату исторических наук и кивнул: мол, если толк
выйдет, деньги дам тебе.
   - Тихо! - гаркнул бомж, поднялся и вытер руки о довольно чистые штаны.  -
Зачем тебе Абеба?
   - Он не мне нужен, его эта женщина ищет.  В  глазах  кандидата  появилось
озорное выражение. Он готов  был  расхохотаться,  представив  себе  хоть  на
секунду, что Абебу может разыскивать такая шикарная женщина, как Белкина.
   - Тогда почему она с тобой, а не одна? - строго спросил он Дорогина.
   -  Боязно  такую  красоту  далеко  от  себя  отпускать.  Бомж  готов  был
поцеловать Белкиной руку, но жизнь уже научила его, что не все радуются  его
прикосновениям. К тому же поцелуй журналистка могла рассматривать как аванс,
ему же нужны были только деньги.
   - Никто не подскажет, куда Абеба подевался, - доверительно сказал бомж и,
когда заметил угасающий интерес в глазах Дорогина, тут же добавил:
   - Но я кое-что знаю.
   - Что? - поинтересовался Муму, не привыкший выбрасывать деньги на ветер.
   - Это зависит... - замялся кандидат наук.
   - Сколько ты хочешь?
   - Я мало чем могу помочь, но это дорого стоит.
   - Дорого - это сколько?
   Бомж, выпавший из реальной  жизни  и  не  представлявший,  сколько  может
заплатить человек, одетый как Дорогин, смело назвал:
   - Сто баксов.
   Такого нахальства не ожидала даже Белкина. Она присвистнула.
   - Ты же упьешься до смерти.
   - Тридцать рублей, - спокойно, без всяких ухмылок предложил Дорогин.
   Бомж, естественно, понимал, что сто долларов и тридцать российских рублей
- ?это две большие разницы?, как говаривают в Одессе, но в  его  кармане  не
было и тридцати копеек.
   - Хорошо, я  согласен  на  тридцать  баксов,  -  замирая  от  собственной
наглости, сказал он. Ему не хотелось терять авторитет  в  глазах  собратьев,
сгрудившихся возле кастрюли  с  пригорающей  кашей.  О  том,  что  ее  нужно
помешивать, все напрочь забыли.
   - Двадцать пять рублей, - Дорогин сказал это тоном  ведущего  аукцион.  -
Если еще раз услышу нереальную цену, то поднимусь и уйду.
   Кандидат наук на то и был интеллигентным, образованным  человеком,  чтобы
уметь находить выход из  неприятных  ситуаций.  Учеба  в  университете  и  в
аспирантуре позволяла ему и лица не потерять перед  другими  бомжами,  и  не
превысить лимит, установленной Дорогиным.
   - Бутылка водки, - не моргнув глазом, сказал историк.
   - Я даже бутерброд готов купить тебе за находчивость, - рассмеялся Муму.
   Рассмеялась  и  Белкина.  Напряжение  спало.  И  журналистка,   и   бомжи
почувствовали,  что,  несмотря  на  разное  социальное  положение,  все  они
человеки, способные ценить находчивость, чувствовать  шутку.  А  торговались
они просто так, для порядка. В общем-то, никто не прочь был  помочь  другому
бесплатно.
   Кандидат исторических  наук  заговорщически  подмигнул  Дорогину  и  чуть
кивнул головой в сторону: мол, нужно отойти, тогда я смогу  сказать  правду.
Совсем недалеко по соседнему пути прогрохотал поезд,  который  заглушал  все
слова. Ветер, поднятый им, раздул угли. Но местные обитатели были  настолько
приучены к подобному, что никто из них даже бровью не повел.
   Нервничала лишь Белкина. Ее платье уже покрывал слой черной пыли," словно
здесь ездили не тепловозы и электровозы, а доисторические паровозы, в топках
которых сгорал каменный уголь.  Как  любил  говорить  кандидат  исторических
наук, те паровозы, в топки которых подбрасывал  уголек  сам  Владимир  Ильич
Ленин.
   За своим предводителем бомжи не пошли,  они  ему  доверяли,  если  что  и
вытрясет с пришельца, то с ними поделится. Белкина вопросительно  посмотрела
на Дорогина, мол, мне тоже идти? Тот отрицательно покачал головой.
   - Я боюсь, - прошептала журналистка так, чтобы ее услышал только Сергей.
   - Ничего они тебе не сделают, у них другие интересы, не эротические.
   - Но я все-таки женщина.
   - У них свои женщины есть, - и Сергей взглядом указал на двух бомжичек.
   Кандидат исторических наук завернул за угол и тут же остановился. Он имел
дурную привычку во время  разговора  крутить  пуговицу  собеседника.  Но  на
Дорогине он не  увидел  ни  одной  пуговицы,  все  сплошь  застежки  молний,
единственную железную пуговицу на джинсах прикрывала пряжка  ремня.  Поэтому
бомж корявыми пальцами взялся за пряжку, но тут же опомнился и спрятал  руки
за спину.
   - Извините, привычка идиотская, еще с университета осталась.
   - Я сразу понял, вы человек  интеллигентный.  Бомж  приосанился,  выпятил
грудь колесом и уже  хотел  было  пуститься  в  пространные  рассуждения  об
исторической миссии России, как тут же вспомнил, что ему не за  это  бутылка
водки светит.
   - Я знаю, где Абеба, - шепотом, с придыханием, боясь собственного голоса,
проговорил доцент. - Его негром заделали.
   - Как так? - не понял Дорогин. Доцент тут же понял двойственность  своего
выражения: Абеба был эфиопом, а негр на жаргоне означало раб.
   - Рабом сделали.
   - В каком смысле?
   - Заставляют на себя работать и все деньги отбирают. Тут у нас в связи  с
грядущими торжествами по поводу двухсотлетия Александра Сергеевича  Пушкина,
которое состоится десятого июля, через... Вы, надеюсь, в курсе?
   - Да-да, в курсе, - резко сказал Сергей, -  только  я  не  в  курсе,  где
Абеба.
   - Вернемся к нашим неграм. У него дела пошли шибко в  гору.  На  Пушкиных
сейчас спрос, и он начал  поднимать  неплохие  бабки,  -  историк  временами
переходил на блатной жаргон, а иногда вставлял мудреные  фразы  из  учебника
истории, который зафиксировался  в  его  голове  до  последнего  слова,  как
библейские заповеди, выбитые на каменных скрижалях.  -  Его  два  галичанина
взяли в оборот. Приметили, что Абеба в  своем  пушкинском  прикиде  неплохие
бабки косить начал, они его напоили, расписку с него взяли,  что  он  у  них
кучу денег одолжил, причем в долларах, и должен  немедленно  отдать.  Абеба,
дурень эфиопский, взял да и подписал по пьяни. С тех пор он на них и ишачит.
Выставляют его в людных местах, он и пашет, стихи читает за булку хлеба и за
стакан вина.
   - Где? - спросил Дорогин.
   - Кто ж его знает! Но у этих хохлов еще инвалиды  безногие  работают,  на
колясках возле метро...
   - На какой станции?
   - - Когда как, - передернул плечами доцент, - у них график скользящий.  С
одного места прогонят, они на другое переезжают. И так день за днем, с  утра
до вечера. Я им не завидую, хоть и накормленные, хоть и не под дождем  спят,
но настоящей свободы не видят, держат их как на привязи, как на цепи собак.
   - Где они сегодня работают?
   - Кто? - спросил доцент.
   - Хохлы ваши.
   - Не хохлы, а галичане, - уточнил историк. - Сегодня они  должны  быть  у
Киевского. Там инвалид сидит, безногий, в коляске, обычно прохожим кричит:
   "Подайте, Христа ради,  бывшему  защитнику  отечества,  герою  афганского
конфликта, воину-интернационалисту?. А вот его имя и фамилию я, к сожалению,
не помню. Вы уж извините меня.
   - Ясно, - сказал Дорогин.
   Сергей понял, больше из  историка  ничего  интересного  не  вытрясти.  Он
запустил руку в задний карман джинсов.  Доцент  затаил  дыхание  и  заморгал
бесцветными глазами. Рука из кармана возникла неожиданно,  очень  резко.  На
ладони лежал полтинник, сложенный надвое.
   - Повезло тебе, первую попавшуюся  бумажку  вы  тащил.  Назад  класть  не
стану, держи. Думаю, этого тебе хватит?
   - Думаю, да.
   Дорогин поймал себя на мысли, что даже не  знает,  сколько  сейчас  стоит
бутылка  дешевой  водки.  Бумажка  исчезла  в  заскорузлом  кулаке   бывшего
работника умственного труда.
   - Честь имею, - кивнув, историк попятился и тут же нырнул за угол.
   Когда Дорогин вернулся к бомжам, историк тут же засмущался. Бывший доцент
демонстрировал всего лишь четыре  пятирублевые  купюры.  Бомжи  смотрели  на
деньги так, как могут смотреть алкоголики  на  бутылку,  ни  во  что  другое
дензнаки в их сознании превратиться не  могли.  Двое  тотчас  отправились  к
ближайшему киоску.
   - Чем могу, - сказал доцент. Дорогин уже не  обращал  на  него  внимания.
Подхватив Варвару под руку, он потащил ее через пути.

Глава 4

   Ученица парикмахера, восемнадцатилетняя Катя  Королева,  еще  с  утра  не
собиралась ехать домой в Ржев к родителям,  думала  всю  неделю  провести  в
Москве. Дел у нее было много, но в полдень все планы рухнули. Позвонил  отец
и сказал, что мать заболела. Он не просил приехать, но по тону Катя  поняла,
мать смертельно  обидится,  если  дочь  не  появится  в  больнице.  Пришлось
собираться.
   Катя уже отработала метод, как лучше и быстрее всего добираться до Ржева.
Это раньше она ездила рейсовыми  автобусами,  но  подруга  научила  ее,  что
попутка всегда быстрее, а главное, намного дешевле, иногда  даже  бесплатно.
Всех-то трат - нарисовать на куске плотного картона фломастером  или  губной
помадой слово ?Ржев?, да и стать с ним  на  выезде  из  города.  На  молодую
девушку всякий водитель обратит внимание. Больше пяти  минут  ей  стоять  на
Волоколамском шоссе не приходилось.
   Мужчины подвозили охотно, если, конечно, в  салоне  уже  не  было  другой
женщины. Если шофер ехал с женой, то проносился мимо, и по  его  удрученному
лицу было легко понять: он с удовольствием  бы  поменял  немолодую  жену  на
длинноногую юную Катю Королеву с модно выбеленными волосами.
   Катя с картонкой, завернутой в  газету,  доехала  до  конечной  остановки
троллейбуса и заспешила к шоссе, где уже виднелось несколько таких  же,  как
она, любительниц езды ?автостопом?. Катя прикинула, что она самая молодая  и
самая красивая из всех женщин, которые  ждут  на  обочине  попутную  машину.
Правда, имелись и конкурентки - две женщины с маленькими детьми, таких,  как
правило, тоже подбирают быстро.
   Катя не стала стоять вместе со всеми. Будешь в толпе, тебя и не заметят.
   "Я - товар штучный?,  -  подумала  она,  сорвала  с  картонки  газету  и,
скомкав, спрятала ее в сумку. Затем посмотрела на трассу.
   Приближалась тихоходная фура. Катя нутром чуяла,  та  остановится,  стоит
только махнуть. Но ей хотелось остановить что-нибудь  более  быстроходное  и
комфортабельное, на такой фуре будешь тащиться до Ржева до посинения.  Да  и
пропахнешь соляркой так, что потом никакие дезодоранты и духи не помогут.
   Шофер чуть не  отвернул  себе  голову,  разглядывая  девушку  в  коротких
шортах. Катя отрицательно мотнула  головой,  а  затем  махнула  рукой,  мол,
проезжай. Шофер зло  добавил  газу,  из  выхлопной  трубы  вырвались  облака
черного дыма, и серебристый рефрижератор тяжело набрал скорость.
   Катя ругнулась вслед и чуть отступила, чтобы облокотиться на  ограждение.
Пронеслось несколько легковых машин, но, как назло, в каждой уже  находилось
по пассажирке.
   "Черт бы вас побрал, разъездились! Я вот домой еду, мама заболела,  а  вы
все куда? Правда, заболела она так, что можно было бы и не ехать. Выдумки, -
уговаривала себя Катя, - просто хочет, чтобы я почаще бывала дома."
   Катя подалась вперед: на шоссе появилась новенькая белая ?вольво? с косой
никелированной полосой на радиаторе. Машина ехала  медленно,  водитель  явно
собирался кого-нибудь подобрать. Катя в вытянутой руке  подняла  табличку  с
короткой броской надписью  ?Ржев?.  Автомобиль  остановился  прямо  напротив
девушки. Когда дверца открылась, то Катя  увидела  кавказца  в  шортах  и  в
майке. Приторная улыбка обнажала крепкие белые зубы.
   - Садись, красавица, подвезу, - с акцентом произнес мужчина.
   Кате не улыбалась перспектива ехать  до  Ржева  с  подозрительным  типом.
Кавказец ей сразу не  понравился,  такой  и  километра  не  проедет,  а  уже
попытается облапать, приставать начнет.  Она  покосилась  на  крупные  капли
пота, выступившие на лбу у водителя.
   - Чего стоишь?
   - Я с тобой не поеду. Проезжай. Брови  кавказца  поднялись,  он  явно  не
привык, чтобы ему отказывали, да еще в такой форме.
   - Я и денег с тебя не возьму.
   - Ты мне даже приплати, я с тобой  все  равно  не  поеду.  Катя  Королева
держалась вызывающе, но знала, сейчас ей опасаться нечего, неподалеку  люди.
А если и возникает на улице  какой-нибудь  спор,  где  участвуют  славяне  и
кавказцы, то симпатии посторонних всегда на  стороне  соотечественников.  Не
любят в Москве кавказцев, а спроси почему, никто толком и не ответит.
   Катя невзлюбила именно этого за потное  тело  и  за  наглую  улыбку.  Она
прямо-таки чувствовала, как мужчина раздевает ее глазами. После резких  слов
девушки улыбка исчезла с лица  водителя,  и  он  отделался  коротким  словом
?билят!?, а затем громко хлопнул дверью и газанул.
   - Вали, вали, - Катя помахала ладонью  вслед,  -  козел  горный!  Сам  ты
?билят? нерусская!
   Скрипнули тормоза, и Катя тут же повернула голову. Возле нее  на  обочине
стоял синий грузовой микроавтобус ?мерседес?. В кабине сидели  двое  мужчин,
которых тяжело  было  заподозрить  в  кавказском  происхождении  -  истинные
славянские лица, голубоглазые.
   - Тебе куда? - высунувшись из кабины, спросил Григорий.
   Катя показала ему табличку.
   - В Ржев, -  усмехнулся  Вырезубов.  -  Места  знакомые,  можно  сказать,
родные. Садись, подвезем.
   - Куда садиться? - удивилась Катя, став  на  подножку  и  увидев,  что  в
кабине три кресла, одно из которых занято картонной коробкой.
   Илья перебросил картонный ящик в грузовой отсек  и  подвинулся  к  брату.
Катя устроилась поудобнее, чуть слышно заскрипели амортизаторы сиденья.
   - Нравится тебе у нас?
   - Уютно, - девушка деликатно, боясь сильно хлопнуть, закрыла дверцу и тут
же забросила ногу за ногу.
   Машина тронулась с места. Катя заметила в  зеркальце  заднего  вида,  как
оставшиеся  на  дороге  женщины  провожают  ее  завистливыми,   недовольными
взглядами: как же, пришла самой последней, а уезжает первой!
   - Вы сами куда едете?
   - Тебя везем, - братья переглянулись и обменялись улыбками.
   Катю вполне устраивало то, что мужчин двое. Обычно в таких случаях мужики
не пристают, лишь начинают соревноваться  в  ухаживаниях,  подкалывают  друг
друга,  а  до  серьезного  дела,  как  правило,  не  доходит.  Мужчины  были
удивительно похожи друг на друга.
   - Вы братья?
   - Да, родные. Я Григорий, он - Илья.  Катя  немного  подумала,  стоит  ли
представляться настоящим именем или  придумать  себе  какое-нибудь  звучное,
типа Анжелики. Но мужчины располагали к откровенности.
   - Катя.
   - Очень приятно, - сказал Григорий и подвинулся чуть поближе к  спутнице.
Катя ощутила у своего бока его локоть.
   - Курить у вас можно?
   - Кури на здоровье.
   Обычно в таких случаях мужчины предлагают свои сигареты. Так и случилось.
Григорий открыл ящичек на панели, где лежали четыре пачки разных сортов,  от
самых крепких до сверхлегких.
   - Тебе какую?
   - Что-нибудь средненькое.
   Катя уже понимала, денег за проезд  с  нее  никто  требовать  не  станет.
Платой за дорогу будет несколько улыбок, пара дежурных,  заученных  шуток  и
легкий флирт. Она сидела, курила, посматривала на бегущую под колеса дорогу.
   - Чем вы занимаетесь? Запах у вас странный стоит в машине.
   - Вкусно пахнет? - улыбнувшись, спросил Григорий.
   - Хорошо. Но несъедобно, словно розовое масло разлили.
   Мужчины переглянулись.
   - Почти угадала, - сказал Григорий, - мы выращиваем цветы.
   - Цветы? - изумилась девушка.  Вид  крепко  сбитых  мужчин  абсолютно  не
вязался в ее  представлении  с  нежными  розами.  -  На  этом  можно  хорошо
заработать?
   - Вполне, - сказал Григорий. Он  был  более  словоохотлив.  -  А  ты  чем
занимаешься?
   Девушка махнула рукой, столбик пепла сорвался с сигареты.
   - Лишь бы  чем.  Сейчас  учусь  на  парикмахера,  раньше  на  массажистку
училась, а потом поняла, парикмахер - это профессия.
   - Парикмахер? Интересная работа. И  наверное,  клиенты  с  глупостями  не
пристают?
   - Ой, всякое бывает... Я - дамский мастер, вообще-то, а женщинам  угодить
почти невозможно, ни одна из них своим внешним видом не удовлетворена.
   - А ты? - Григорий резко  повернул  голову.  Взгляды  девушки  и  мужчины
столкнулись. Что-то недоброе почувствовалось Кате во взгляде Григория. У нее
даже голова вошла в плечи, а сама она подалась в сторону, прижавшись  плечом
к стеклу.
   Но тут же улыбка Григория развеяла ее сомнение.
   - Прическа у тебя отличная! Сама делала?
   - Подруга на мне тренировалась. А я - на ней. Так куда вы все-таки едете?
- неясность ситуации уже начинала волновать Катю.
   - Пока по дороге. Тебе в Ржев надо? А Ржев - вот по этой трассе. Ты  одна
на шоссе стояла, без подруг?
   -  Одна,  Тут,  знаете,  все  так  получилось...  -  чертыхнувшись,  Катя
выбросила окурок в окошко.  -  Отец  позвонил  утром,  сказал,  что  мать  в
больницу положили. Я не собиралась  сегодня  домой,  а  тут  пришлось.  Чуть
отпросилась!
   Братья  вновь  переглянулись.  Григорий  кивнул.  Такой  расклад   мужчин
устраивал. На шоссе она стояла немного в стороне, вряд ли  кто  запомнил  ее
лицо. Да и те, что стояли, наверняка разъедутся, место бойкое, машин идет по
Волоколамскому шоссе - туча. А искать ее  никто  не  хватится.  Ну  позвонят
родители, там им скажут, что Катя уехала домой. В общем, по всему  выходило,
что убийцам повезло, причем удача пришла к ним с первого раза.
   Илья почувствовал, что ладони вспотели, что руки скользят по рулю.
   - Подай-ка салфетку, - обратился он к брату.
   Григорий вытащил из ящичка чистое белое полотенце. Тот старательно протер
руки.  Катя  заметила,  что  в  ящике,  кроме  сигарет,  каких-то  бумаг   в
пластиковой папке, лежит  новенький  моток  толстого  капронового  бельевого
шнура и рулон широкой самоклеящейся ленты, какой заклеивают ящики. Но  ящик,
который Григорий забросил в грузовой отсек, был  заклеен  другим  скотчем  -
блестящим, коричневым.
   Пока девушка замеченным деталям не придала никакого  значения.  Ну  лежит
веревка, мало ли для чего может понадобиться? А скотч, если люди возят ящики
с  цветами,  всегда  необходим.  Где-то  ящик  расклеился,   где-то   что-то
разошлось. О другом применении этих нехитрых вещей Катя не  подумала.  Да  и
Григорий принялся ее расспрашивать о житье-бытье,  о  том,  есть  ли  у  нее
жених, сколько ей платят, где живет...
   Вопросы  он  задавал  нехитрые,  почти  безразличным   тоном,   так   что
заподозрить недоброе у Кати Королевой оснований не было. Говорят в машине  о
чем угодно, о любых пустяках, лишь бы скоротать время и дорогу.
   Завел Григорий разговор и о юбилее Александра Сергеевича Пушкина, на  что
Катя тут же ответила, сколько дней осталось до торжества - телевидение  свое
дело сделало, всем вдолбило в головы знаменательную дату. Правда,  коронного
разговора о превратностях погоды не заводил никто,  и  так  было  ясно,  что
жара, продержавшаяся почти месяц, спадать не собирается.
   Илья время от времени бросал косые взгляды на оцарапанное колено  Кати  и
при этом сглатывал слюну. Катя словила этот взгляд, поменяла  ногу,  прикрыв
ссадину.
   - Где это ты так?
   - Царапина? Бежала на каблуках и споткнулась прямо на крыльце.
   - Бежала? - засмеялся Григорий. - Мы с братом тоже побегать любим. - - Вы
женаты? - стараясь сменить тему разговора, спросила девушка.
   Братья переглянулись.
   - Мы что, по-твоему, похожи на женатых мужчин?
   - Ну не такие уж вы и молодые, а женихи завидные, дело свое у  вас  есть,
не пьяницы...
   - Откуда видно, что мы не пьяницы?
   - По лицам видно. Чистые лица у вас. Мужчины рассмеялись  одновременно  и
дружно.  Они  уже  проехали  больше  половины  дороги,  и  Катя  успокоилась
окончательно. Обычно если что и начиналось, то почти сразу, стоило  отъехать
от Москвы километров на десять.  Мужчины  -  народ  нетерпеливый,  сразу  же
начинались намеки на то,  что  следует  заехать  в  лес,  перекусить  или  к
какому-нибудь озерцу подкатить, помыть машину, а заодно искупаться. Подобных
предложений пока не поступило, и значит - все нормально.
   "Повезло мне сегодня. Хорошо, что их двое.? И Катя посмотрела на братьев.
Они ей нравились. Почти одинаковые профили, почти одинаковые повадки.
   "Странно... Неженатые... Таких женихов днем с  огнем  поискать.  Все-таки
что-то  в  них  не  то.  Но  какое  мне  до  этого  дело?  Еще  с  часок,  и
распрощаемся?.
   Машина несколько раз дернулась. Илья пробормотал:
   - Черт! - и лицо его приняло озабоченное выражение.
   Катя пока молчала. Машину дернуло еще два раза, и Илья съехал на обочину,
включил аварийную сигнализацию. Выбравшись, поднял капот, покачал головой.
   - Что-нибудь серьезное?
   - Нет, минут пятнадцать поковыряться придется, а там,  бог  даст,  дальше
поедем.
   Катя тоже решила  выбраться  из  микроавтобуса,  размять  затекшие  ноги.
Сидеть в кабине, когда  автомобиль  стоит,  было  невыносимо  жарко.  Тонкий
металл мгновенно прогревался солнцем, исчезал  спасительный  ветерок,  майка
прилипла к телу. Откос был довольно высокий и крутой. Под ним  росли  сочная
трава, кусты, чуть дальше невысокий лесок.
   - Если хочешь, - предложил Григорий, - помогу спуститься.
   Кате Королевой хоть было и  неудобно  идти  в  сопровождении  мужчин,  но
выбора у  нее  не  оставалось,  сама  бы  она  на  таком  крутом  откосе  не
удержалась. Григорий помогал ей спускаться, придерживая за руку,  бережно  и
нежно.  Но  Катя  чувствовала,  что  ничего  сексуального  в  этом  нет,  он
прикасался к ней так, как прикасаются к сестре или ребенку.
   - Дальше я сама.
   Катя высвободила руку. Говорила она это, избегая глядеть в глаза.
   - Конечно, конечно.? - он тут же повернулся к Кате спиной и легко взбежал
на почти отвесный откос.
   Катя зашла за кусты. Дороги из-за них не было видно.
   "Значит, не видно и меня."
   Она не слышала, о чем говорят братья, ведь ветер дул в их сторону.  Да  и
говорили они почти шепотом. Если  человек  хочет,  чтобы  его  не  услышали,
значит, так оно и будет.
   Илья опустил крышку капота. В машине ничего не ломалось,  он  сделал  эту
остановку из своих соображений, ведь до их дома  оставалось  по  шоссе  пять
километров, и нужно было точно решить, нужна им эта девушка или нет.
   - Как, по-твоему, стоит рискнуть?
   - Нормально. Конечно, хотелось бы кого-нибудь более упитанного...
   - Да нет, я ее локтем немножко пощупал, не одни на  ней  кости,  а  грудь
какая!
   Мужчины говорили  о  девушке  так,  как  разговаривают  две  пенсионерки,
выбирая в магазине курицу, синюю и обмороженную. Но других-то в холодильнике
за стеклом нет, и хочешь не хочешь, покупай, иначе останешься без ужина.
   - Мать ругаться будет, если мы ее выпустим,  -  в  глазах  Ильи  мелькнул
мимолетный страх.
   Матери они боялись, потому что крепко уважали.
   - Да и собак кормить нечем, - Григорий покосился на кусты.
   От них до леска оставалось метров десять, и девушка не  могла  проскочить
незамеченной, да и сумка ее осталась в машине.
   - Она ничего не заподозрила?
   - Я думаю, она заподозрила, будто мы педики,  -  рассмеялся  Григорий.  -
Чего, думаешь, она спрашивала, женаты мы или нет?
   - Скоро она убедится в обратном, и, самое смешное, для нее было бы лучше,
если бы мы с тобой были практикующими педиками.
   - На самом деле...
   Как  действовать  дальше,  они  знали.  Катя  вышла  из-за  кустов  и   в
нерешительности остановилась под откосом. Снизу он казался еще более крутым,
чем сверху, и она понимала, самой ей взобраться не по силам. А  Григорий  не
спешил на помощь, стоял наверху, поглядывая на девушку. А Катя,  как  назло,
забыла, как его зовут, не могла вспомнить, Илья или Григорий перед ней. Да и
немудрено было перепутать, братья были чертовски похожи.
   - Можете помочь? - тихо произнесла она.
   - Отчего ж нет?
   Григорий спустился. На этот раз он взял девушку за руку довольно сильно и
потащил за собой, помогая ей взбираться. Катя, оказавшись  наверху,  тут  же
высвободила руку. Ей не понравилась та грубость и сила,  с  которой  мужчина
сжимал ее: на запястье остались красные следы от пальцев.
   Григорий не спешил садиться, предоставляя Кате забраться первой.
   - Нет, я лучше с краю, - сказала она.
   - Продует.
   - Я привычная.
   - Залезай, - в голосе Григория появились металлические нотки.
   Катя поспешила себя успокоить, что скорее всего тот зол из-за  того,  что
машина сломалась.
   - Починили? - неуверенно поинтересовалась девушка, прикасаясь  ладонью  к
нагретому  металлу  капота.  Капот  весь  был  в  липких  мелких  точках  от
насекомых, разбившихся от него.
   - Ерунда, все починили. Забирайся, - торопил Григорий.
   - Где Илья?
   - Сейчас, сейчас подойдет, сейчас вернется. Григорий подступился к Кате и
подтолкнул ее к подножке. Девушка залезла и почувствовала  себя  неуютно  на
центральном сиденье, к боковому-то она привыкла.  Черная  кожа  обивки  была
обжигающе горячей, ей показалось, это не солнце нагрело  ее,  а  Григорий  -
своим телом.
   - Где Илья? - она смотрела на дорогу.
   - Сейчас увидишь, - хохотнул Григорий. В этот момент ладонь  Ильи  зажала
девушке рот, и он резко потянул ее на себя.  Мелькнули  лишь  ноги,  девушка
мгновенно исчезла в темном грузовом отсеке. Григорий тут же встал на сиденье
коленями и спросил:
   - Порядок?
   Слышалась возня.  Но  разве  могла  слабая  Катя  противостоять  крепкому
мужчине?
   - Пособить? - Григорий перекинул ногу через  спинку  и  тоже  оказался  в
грузовом отсеке.
   Илья прижал Катю коленом к покрытому деревянной решеткой полу и держал за
руки. Он даже не затыкал девушке рот, та молчала от ужаса.
   - Только пискни, мигом голову отверну! И  Катя  поняла,  это  не  простая
угроза, он так  и  сделает.  Заскрипел,  затрещал  моток  клейкой  ленты,  и
Григорий с гнусной ухмылкой на лице залепил пленнице рот.  Илья  придерживал
Катю за волосы.
   - Ноги стяни.
   Лишь  когда  мужчина  стал  обворачивать  ее  лодыжки  веревкой,  Катя  с
отчаянием принялась вырываться. Ей удалось высвободить одну ногу, и  девушка
каблуком заехала Григорию в лоб.  Но  это  была  ее  первая  и  единственная
победа. Тут же Илья ударил ее наотмашь по лицу. Из рассеченной брови потекла
кровь, залила глаз, и девушка обмякла.
   Григорий завязывал узел  долго  и  старательно.  Он  так  сильно  затянул
веревку, что узел стал твердым, как камень.
   - Руки теперь - за спиной? - поинтересовался Григорий.
   - Спереди не стоит, зубами перегрызет.
   - Мы же ей рот залепили.
   - Вот-вот...
   Катю посадили,  руки  связали  быстро,  больно.  Повалили  на  деревянную
решетку и прикрыли куском брезента. Девушка беззвучно плакала. Если  бы  она
даже захотела встать, то не смогла бы. Ноги ей связали, начиная с  колен,  а
руки - до локтя.
   Машина качнулась и покатилась по шоссе. Мужчины несколько минут  молчали,
лишь переглядываясь, подмигивали друг другу. На  лбу  у  Григория  появилась
шишка, он  все  искал,  что  бы  такое  приложить.  Но  ничего  холодного  в
автомобиле не находилось, даже бутылка с  минеральной  водой  была  горячей,
будто ее наполнили из только что вскипевшего чайника.
   - Сучка! - сказал Григорий. - Будто это  ей  помогло!  Могла  бы  быть  и
повежливее. Мы-то ей пока ничего плохого не сделали. А теперь придется, я ей
не прощу.
   Сзади послышалось сдавленное мычание. Катя слышала их разговор, но что  к
чему, понять пока не могла.
   В голове  проносились  страшные  мысли,  но  сконцентрироваться  хоть  на
какой-нибудь из них, довести до логического завершения девушка не могла.  Ей
хотелось кричать, истошно вопить, звать на помощь. Но  как  закричишь,  если
рот заклеен, а руки связаны?
   Ей показалось, что она задыхается и теряет  сознание.  От  слез  заложило
нос, дышать было неимоверно тяжело. Да  еще  этот  пыльный  брезент,  сквозь
который почти не проходил воздух. Она повернулась на живот, уткнулась  лицом
в решетку.
   От металлического пола поднималась  пыль.  Пол  был  горячий,  и  пыль  -
горячая, словно под машиной развели костер. Запах роз смешивался  с  запахом
бензина. Прежняя жизнь в одно мгновение улетела куда-то  далеко  в  прошлое,
как улетает бумажка, выброшенная в окно мчащегося автомобиля.
   "Господи, Господи! - мысленно произносила Катя. - Помоги мне! Помоги!"
   - Глянь, не сдохла она там? - сказал Илья, обращаясь к брату.
   Григорий перегнулся, поднял край брезента. Катя лежала, уткнувшись  лицом
в решетку.
   - Эй, ты живая?
   Катя судорожно дернулась.
   - Живая, живая.., это хорошо. Представляешь, привезти  домой  труп?  Мама
обиделась бы.
   "Господи, - опять подумала Катя, - при чем здесь мама? И что они со  мной
собираются делать? Если бы они меня хотели изнасиловать, то сделали  бы  это
прямо в машине.  Лучше  бы  они  меня  изнасиловали  сразу!  Я  бы  даже  не
сопротивлялась, я готова на все! Только бы они  меня  не  убили,  только  бы
оставили живой!"
   Машина сбавила ход, свернула направо и начала  подрагивать,  подскакивать
на ухабах. Сейчас уже Илья не ехал так осторожно, как с цветами,  сейчас  он
гнал. За машиной поднималась серая, густая пыль. Слева тянулась деревня,  за
ней на поле паслось стадо. Пастух курил, голубоватый дымок его папиросы  был
очень хорошо виден из машины. Микроавтобус промчался, затем свернул еще  раз
вправо, понесся к дому, огороженному высоким бетонным забором.
   У коричневых  железных  ворот,  на  деревянной  скамейке  сидела  Наталья
Евдокимовна Вырезубова. Она уже все глаза проглядела, ожидая сыновей.
   "Раз так быстро мчатся, значит, не с пустыми руками?, - женщина поднялась
и стала настежь отворять ворота.
   Автомобиль, немного сбросив скорость, влетел  в  ворота  и  резко  замер.
Женщина аккуратно свела створки и задвинула засов и, вытирая руки о  фартук,
подошла к автомобилю.
   - Ну? - глядя на Григория, спросила она, а затем всплеснула руками. - Что
это с тобой, Гриша?
   - А, бывает. Ты же знаешь, иногда случаются производственные травмы.
   - Ой, покажи!
   Она осмотрела лоб Григория, делала это так, словно Григорию было лет пять
или шесть. Затем подула на  его  шишку,  послюнявила  указательный  палец  и
провела по нему, нарисовав на шишке крест.
   - Все пройдет. Как говорится, до свадьбы  заживет.  Григорий  осклабился,
Илья хихикнул.
   - Мам, а может, мы его сегодня и женим, а? Мы как раз девчонку притащили.
   - Сейчас посмотрю,  -  Наталья  Евдокимовна  сама  открыла  заднюю  дверь
микроавтобуса, заглянула.
   - Сейчас, мама, покажем.
   Григорий  сбросил  кусок  брезента  и,  схватив  Катю  под  мышки,  легко
приподнял. Девушка обезумевшими от страха  глазами  смотрела  на  седовласую
женщину с аккуратно уложенной вокруг головы косой.
   - Худая, - сказала Наталья Евдокимовна.  У  Кати  хлынули  слезы,  как  у
фокусника, хлынули ручьями, побежали по щекам. Эти слезы вызвали у  людоедов
прилив веселья. Даже на тонких, похожих на щель, губах Вырезубовой появилась
улыбка.
   - Ты что, обиделась на моих  мальчиков?  Напрасно,  напрасно,  голубушка.
Ничего плохого они тебе не сделают.
   - Пока не сделаем... - пробурчал Григорий.
   - Ты это брось, брось, - принялась увещевать сына Наталья Евдокимовна.  -
Поверни-ка ее спиной! - Наталья Евдокимовна оглядывала девушку,  как  мясник
оглядывает овцу, которую надо освежевать, подвесив за ноги. Даже пощупала. -
Ничего, бывали и хуже, - удовлетворенно произнесла она.
   - Ну что, мама, мы ее сразу туда?
   - Это уж как водится...
   Катю вытащили из машины. Она сидела возле  заднего  колеса,  испуганно  и
затравленно озираясь.
   "Что делать? Что делать? - билась в голове, как птица в клетке, одна и та
же мысль. - Руки связаны, ноги связаны, рот заклеен, даже на колени  встать,
пожалуй, не смогу."
   Но она попыталась это сделать и тут же упала на бок - веревки  впились  в
тело. Девушка издала стон и попыталась втянуть  в  себя  воздух  так,  чтобы
пленка попала между зубов. Это ей не удалось. Рот был заклеен мастерски.
   - Сейчас переоденемся, мама, и спустим вниз. А вы посидите,  посторожите,
мало ли чего, вдруг собаки погрызут?
   Псы  уже  крутились  рядом.  Они  ходили  вокруг  машины,  к  девушке  не
приближались: как-никак хозяева рядом. Но издалека нюхали и облизывались.
   Минут через десять появились мужчины в спецовках. На них  были  оранжевые
комбинезоны, а на ногах - кроссовки. Если бы им еще бейсбольные  шапочки  на
головы, то они походили бы на мойщиков автомобилей с дорогой автозаправки.
   - Ну давай, брат, бери.
   - Пошли вон, живоглоты!
   Собаки хотели приблизиться к Кате, но, услышав приказ, попятились.
   Псы показались девушке абсолютно не страшными, а вот люди - вся троица  -
вызывали у Королевой немой ужас, немой в прямом и в переносном смысле.  Все,
что она видела и слышала, не поддавалось никакому определению, и словами  ее
чувства выразить было невозможно.
   Григорий наклонился, взял девушку за ноги. Илья подхватил  под  мышки,  и
вдвоем они понесли Катю к большой стеклянной оранжерее. Мать  уже  открывала
дверь. Она же сдвинула поддоны с землей  и  уже  хотела  наклониться,  чтобы
поднять крышку, но Илья заботливо остановил.
   - Мамочка, вам нельзя поднимать тяжелое. Мы  сами.  Он  небрежно  сбросил
свою ношу и легко поднял тяжелую крышку люка. Из подземелья потянуло холодом
и запахом плесени.
   - Ты лезь вниз, - сказал  Григорий,  -  а  я  подам  ее  тебе  в  руки  -
сбрасывать не стоит.
   Мать стояла и смотрела, как управляются сыновья.  Она  любовалась  ими  -
высокие, сильные, а самое главное, послушные. Не пьют, не хулиганят,  не  то
что  деревенские  парни,  которых  никогда  не  увидишь  трезвыми,   которые
родителей в грош не ставят.
   "Хорошо я их воспитала все-таки! Не жалела на них  ни  сил,  ни  времени.
Теперь есть опора. Такие и  в  старости  позаботятся,  чтобы  от  голода  не
умерла, да и сейчас от работы не бегают. Сказала привезти - привезли."
   Пока с Катей обращались достаточно осторожно. Так обращаются с  покупкой,
только что доставленной из магазина. Уложили на  бетонный  пол,  и  Григорий
вместе с Ильей перевели дыхание.
   - Можно и пластырь оторвать, - сказал Илья.
   - Не надо, еще укусит за ногу. Лучше матери помоги спуститься.
   Наталья Евдокимовна уже шарила ногой, нащупывая первую ступеньку  крутой,
как на корабле, лестницы.
   - Мама,  осторожнее,  тут  ступеньки  скользкие!  -  Илья,  прыгая  через
ступеньки,  бежал  сломя  голову  наверх,  чтобы,  не  дай  бог,   мать   не
поскользнулась.
   Наталья Евдокимовна оперлась на плечо сына и, высоко держа  голову,  даже
не опускаясь до того, чтобы смотреть под ноги, стала спускаться.
   Илья  гордился  матерью.  Стройная,  высокая,  совсем   не   похожая   на
обыкновенных деревенских старух, сгорбленных  и  замученных  жизнью.  К  ней
вполне подходили некрасовские слова: ?Коня на  скаку  остановит,  в  горящую
избу войдет?.
   - Вот вам стул, мама, - Григорий рукавом  протирал  дерматиновое  сиденье
старого стула без спинки.
   Женщина опустилась и замерла, сложив на коленях руки.
   - Свет бы зажгли, темно здесь.
   - Сейчас, мама.
   Щелкнул выключатель, зажглись довольно яркие лампочки.  Но  и  достаточно
мощный  свет  не  мог  целиком   заполнить   просторные   подземелья.   Даже
находившаяся в таком ужасном положении Катя изумилась,  откуда  здесь  такие
казематы. Явно было видно, что не сами братья их строили. О том, что полвека
тому назад была война, Катя знала,  но  для  нее  это  было  где-то  слишком
далеко, терялось в тумане истории: что война  восемьсот  двенадцатого  года,
что  Великая  Отечественная.  Что  здесь  находился  ?укрепрайон?,  она   не
подозревала.
   - Илюша, дверь закрой. А ты, Гриша, пластырь  сними.  Хочу  поговорить  с
ней. Я ж никого не вижу.
   Лишь после того, как захлопнули люк,  после  того,  как  исчез  последний
солнечный луч, пробивающийся в подземелье, Григорий снял пластырь. Он снимал
его бережно, боясь повредить девушке рот. Насчет того, что кто-нибудь  может
забраться в незапертый дом, пока все Вырезубовы находятся в подземелье,  они
не беспокоились. Наверху оставались псы, страшные ротвейлеры - Граф и Барон.
Об их существовании в деревне знали все и  помнили:  стоит  перелезть  через
забор, считай, ты покойник, загрызут. Этих псов деревенские так и называли -
людоеды.
   Но, несмотря на это, Вырезубовых в деревне уважали, хотя  и  побаивались.
Если кому-то нужно было перехватить денег  до  пенсии  или  до  получки,  то
Вырезубовы всегда выручали, правда, обставляли это довольно торжественно. Ни
Григорий,  ни  Илья  сами  денег  не   одалживали,   говорили,   что   нужно
посоветоваться с матерью. Вели  гостя  в  дом,  угощали  чаем,  вареньем,  а
Наталья Евдокимовна наконец выходила в соседнюю  комнату  и  возвращалась  с
деньгами. Но и отдавали местные в срок.
   Все помнили об одном случае. Когда фельдшер вовремя не отдал  долг,  двое
братьев пришли к его дому в деревню вместе с  собаками.  После  разговора  с
братьями фельдшер имел бледный вид, деньги  отдал  через  полчаса  -  обежал
половину деревни, выпрашивая, вымаливая у  кого  сколько  было.  Как  и  чем
напугали его братья, фельдшер не  рассказывал,  -  даже  когда  напивался  в
стельку. И никто больше судьбу испытывать не хотел.
   Катя  истошно  закричала,  лишь  только  ей  освободили  рот.   Но   этот
пронзительный, страшный крик никого из мучителей не пронял.  Даже  выражение
их лиц не изменилось. Она кричала долго, минут пять, пока вконец не охрипла.
И поняла, тут кричи,  не  кричи  -  ничего  не  изменится,  в  отношении  ее
существует страшный, зловещий план, который осуществится независимо от того,
будет она сопротивляться или нет, будет кричать  или  молчать.  Она  всецело
находится во власти странных людей.
   - Успокоилась? - мягко произнесла Наталья  Евдокимовна  и  повернулась  к
Илье. - Илюша, ты бы ей водички дал, а то небось горло у девчонки пересохло.
Ишь как закашлялась!
   - Обойдется, - сказал Григорий.
   - У меня мама больна, - чисто инстинктивно нащупав слабую струнку в  душе
братьев и в самой  Наталье  Евдокимовне,  произнесла  Катя.  -  У  нее  язва
открылась, в больницу положили... Я к ней ехала, спешила.
   Мать строго посмотрела на сыновей. Этот взгляд Катю обнадежил.
   - Я все сделаю, все,  о  чем  попросите,  -  взмолилась  Катя,  -  только
отпустите потом! Я к матери спешу. Ей очень плохо, она видеть меня хотела...
Мама очень расстроится, если я не приеду.., она меня ждет...
   Наталья Евдокимовна подалась вперед, пристально посмотрела ей в глаза.
   - Врешь, - спокойно сказала она, - я по глазам вижу, что врешь.
   - Правду говорю.
   - Мать ты не любишь, иначе сидела бы с ней дома. Какого  черта  в  Москву
потащилась?  Легких  денег  захотелось,  легкой  жизни,  чтобы  мужики  тебя
трахали?
   Слово ?трахали? в устах этой женщины звучало страшным ругательством.
   - Нет! - закричала Катя.
   - Именно этого тебе хотелось! Хотелось, хотелось! Все  вы,  сучки,  этого
хотите, по твоим накрашенным глазам это видно! Да и в трусах ты ходишь.
   - Это шорты.
   - Нет,  трусы,  -  резко  сказала  Наталья  Евдокимовна  тоном  человека,
абсолютно уверенного, что земля плоская и покоится на трех китах.
   Мужчины в разговор не вмешивались, они стояли у стены и смотрели:  то  на
мать любящими взглядами, то на девушку взглядами враждебными.
   - Таких, как ты, учить надо. Вот  мои  сыновья  тебя  и  выучат.  Правда,
паршивого кобеля не отмоешь добела. Ты знаешь, что мы с тобой сделаем?
   - Не знаю!
   - Мы тебе пока и не скажем. Мальчики тобой, сучка, займутся, а я на  тебя
смотреть не могу, - женщина поднялась так, как  поднимается  императрица  со
своего  трона.  И,  отстранив  попытавшегося  помочь  ей   Григория,   гордо
направилась к крутой металлической лестнице.
   - Не уходите! - выкрикнула Катя.
   На просьбу девушки женщина даже не отреагировала, Катя перестала для  нее
существовать.
   Тяжело хлопнул люк. Девушка осталась  наедине  с  мужчинами  в  оранжевых
комбинезонах.
   - Давай пальцы выбросим, кому первому?
   - Зачем? - ответил Григорий, - мне не хочется.
   - Думаешь, мне хочется?
   - Но мама же сказала, что эту сучку для начала проучить надо. Давай: три,
четыре...
   - Если вам не хочется, то скажите ей, что вы все  сделали,  -  прошептала
девушка.
   - Дура ты! Во-первых, маму обманывать - грех, а во-вторых, тебе же лучше,
сама пока не понимаешь своей выгоды.
   - Нет, не хочу!
   Две правые руки взлетели в воздух и замерли между мужчинами.
   - Восемь, - сказал Григорий.
   - Точно, восемь. Считай с нее по часовой стрелке.
   - Придется мне, - переступил с ноги на ногу Григорий и осклабился.
   - Что тебе? - воскликнула Катя.
   - Мне тебя первому придется трахать.
   - Нет, не хочу!
   - Это никого не волнует. Твои желания не учитываются.  Тебе  не  хочется,
мне не хочется, ему не хочется, но надо, так мама сказала.
   - К черту! Нет, я вам не верю! Вы что,  сумасшедшие,  маньяки?  Отпустите
меня, отпустите! Мне к маме надо, она больна!
   Мужчины угрюмо молчали.
   - Все, повыла? - бесстрастным голосом осведомился Григорий.
   Прижавшись спиной к шершавому бетону, Катя не  знала,  что  сказать,  как
повлиять на двух страшных мужчин, которые невесть что задумали. В общем, то,
что ее могли изнасиловать, девушку пугало, но не смертельно.  Она  прекрасно
понимала, вернее, чувствовала, что изнасилованием дело не закончится. И  тут
до нее дошло, что спасти ее может  только  чудо,  какие-то  слова,  какая-то
волшебная фраза, невзначай оброненная.
   Она принялась бормотать, вспоминая Бога, ангела и все то, что приходит  в
голову насмерть перепуганному человеку.
   - Ладно, хватит. Давай, Гриша, начинай. Я, если хочешь, постою, посмотрю.
   - Как знаешь, брат, - сказал Григорий, распуская лямки комбинезона.
   Гриша полностью снял комбинезон, аккуратно сложив,  стоял,  держа  его  в
руках.
   - Ну а теперь иди. Минут через тридцать можешь возвращаться.
   - Ты все сделаешь? - уточнил Илья.
   - Ага, сделаю, если, конечно,  она  себя  станет  вести  осмотрительно  и
вежливо.
   - Ну а если не станет, - взглянув через плечо на вжавшуюся  в  угол  Катю
Королеву, - шваркни ее пару раз головой об  стену,  чтобы  мозги  через  нос
потекли, тогда, думаю, она сговорчивее станет.
   Григорий заржал. От этого смеха  Катя  похолодела,  мурашки  побежали  по
спине,  из  глаз  брызнули  слезы.  Гаражная  дверь  медленно,  со   скрипом
затворилась.
   - Ну, что мы будем делать?
   - Не знаю.., не надо, - прошептала Катя, - А вот я знаю, - Григорий  снял
трусы и остался в голубой майке,  длинной  и  выстиранной.  -  Я  думаю,  ты
вначале сделаешь, чтобы мне было хорошо. А потом  я  сделаю,  чтобы  и  тебе
стало хорошо. Только смотри, без  шуток  и  фокусов,  а  то,  слышала,  брат
наказывал шваркнуть тебя головой о стенку,  и  твой  череп  разлетится,  как
грецкий орех, на куски.
   - Не надо меня бить, я все сделаю, я на все согласна!
   - Вот это хороший разговор, вот это я люблю. Видишь, какой у меня член? -
Григорий приподнял подол майки, демонстрируя мужское достоинство.
   Кате казалось, что она прилипла к стене, что все происходящее - абсолютно
нереальное действие, что это либо ей снится, либо просто мерещится. Но перед
глазами был не сон.
   - Видишь, какой у меня член?  Мама  говорит,  что  он  очень  хороший,  -
Григорий медленно приближался к девушке. - Если ты откроешь рот и не  будешь
дергаться, то, возможно, все обойдется.  Вначале  я  тебя  трахну,  а  потом
придет Илья, и он тебя тоже трахнет.
   - А потом? - с робкой надеждой в голосе спросила Катя.
   - Потом суп с котом, - хихикнул Григорий Вырезубов, поскреб небритую щеку
и несколько раз дернул задницей. Член качнулся. - Видишь,  какой  он  вялый,
как шланг без воды? А я хочу, чтобы он стал твердым.
   - Нет... - бормотала Катя.
   - Ну, ты скажешь, сучка!
   - Нет, нет...
   - Это значит, да, да! Вставай! Катя поднялась.
   - Я для начала тебя раздену, посмотрю на тебя, а потом ты начнешь сосать.
И будешь сосать столько...
   - Сколько? - выкрикнула Катя.
   - Не знаю.., пока я три раза не кончу. Идет? Катя поняла,  сопротивляться
бесполезно, ведь одно ее неверное движение, и этот псих может размозжить  ей
голову. Она видела руки, сильные, волосатые, видела глаза, в которых не было
ни нежности, ни жалости, но в которых не было и вожделения. Это  был  взгляд
рыбы, холодной и спокойной, в  нем  не  присутствовало  никаких  мыслей,  ни
низменных,  ни  возвышенных.  Григорий  был  орудием,  он  выполнял  приказ,
исходивший от седовласой высокой женщины с тонким, почти беззубым ртом.
   - Открывай рот.
   Катя затрясла головой. Григорий наотмашь  ударил,  резко  и  молниеносно.
Катя дернулась, из рассеченной губы потекла  кровь,  горячая  и  яркая.  Это
возбудило мужчину, в  его  глазах  появилось  желание,  хотя  член  все  еще
продолжал висеть.
   - Рот открывай! - рявкнул Григорий, занося для удара левую руку, а правой
приподнимая член.
   Затем он вдруг отступил на несколько шагов, посмотрел  на  Катю,  которая
вся сжалась, и бросился на нее, как  ротвейлер  на  кусок  сырого  мяса.  Он
сдирая с нее одежду, и через минуту Катя осталась абсолютно голая. Ее  крики
и вопли неслись по подземелью, дробились о  стены  на  отдельные  звуки.  Но
звуки сливались  в  страшный  вой,  к  которому  примешивался  жуткий  хохот
Вырезубова. То ли безудержный плач, крик, то ли  обнаженное  тело  возбудили
Григория, и он приступил к своему гнусному делу.
   Он насиловал Катю долго, при этом гнусно истязал, бил, царапал, кусал. Он
стонал и ревел.
   Наконец поднялся, вытер вспотевшее лицо, осмотрел оцарапанные руки.
   - Ну ты и стерва! Сейчас тобой займется...
   - Не надо! Не хочу! Хватит!
   - Это ты решила, что хватит? Ты здесь ничего не решаешь, здесь решаем  мы
с братом. Так что лежи, приходи в себя,  -  Григорий  взял  черный  шланг  и
принялся обмывать холодной водой обнаженную, истерзанную девушку.
   Он направлял упругую ледяную струю то в лицо, то в живот, то в пах и  при
этом смеялся. Катя закрывалась, сжималась в комок, но спрятаться от холодной
воды не было никакой возможности. Она сидела на  цементном  полу  в  луже  и
мелко-мелко дрожала.
   Наконец Григорий аккуратно свернул шланг и направился к двери. Он  держал
в руках мокрые трусы, улыбка не сходила с губ.
   Через десять минут появился Илья. И все повторилось в таких же  жутких  и
извращенных формах. Катя вконец обессилела. Братья бросили ее прямо на полу,
даже не связывая.
   - Никуда не  денется,  -  сказал  Илья,  через  плечо  бросая  взгляд  на
истерзанную, изнасилованную девушку.
   Катя уже не могла и плакать. Она лежала в луже, обессиленная.
   Братья отправились наверх, в дом, и  принялись  жрать,  переглядываясь  и
пересказывая  друг  другу  свои  бесчинства.  Они   смаковали   подробности,
хихикали. Затем, наевшись и отдохнув, вновь бросили пальцы, кому  спускаться
первым в подвал.
   И на этот  раз  выпало,  что  первым  пойдет  Григорий.  Он  вернулся  на
удивление быстро. В подвал двинулся Илья. За ночь они спускались к  пленнице
дважды.
   Мать хорошо слышала и прекрасно знала, чем занимаются ее любимые сыночки,
но ничего не предпринимала. Она, как  всякая  мать,  жалела  своих  детей  и
желала им добра.
   "Пусть потешатся, пусть, - думала  женщина,  время  от  времени  открывая
глаза и приподнимая голову от подушки. - Это  ничего,  ничего,  мужчины  без
этого не могут. А ей, сучке, поделом! Экая мерзавка!"
   Двое суток, сорок восемь  часов,  в  холодном  подвале,  поливая  ледяной
водой,  били,  мучили,  истязали,  насиловали  Королеву  братья  Вырезубовы.
Возможно, это все продолжалось бы еще несколько дней, но Наталья Евдокимовна
ночью, войдя в спальню и  посмотрев  на  своих  уставших,  разметавшихся  на
постелях сыновей, решила: ?С этим  пора  кончать.  Эта  сучка  все  силы  из
мальчиков вытянет. И так два дня уже ничего по  дому  не  делают,  цветы  не
подрезают, поливают лишь бы как. Да и мальчики исхудали, стали бледные, и  в
глазах что у Ильи, что у Гриши появился нехороший блеск?.
   Пока ее сыновья спали, Наталья Евдокимовна  в  длинной,  до  пят,  ночной
рубашке направилась в оранжерею. Она легко сдвинула два здоровенных  поддона
с черной землей, подняла крышку люка, зажгла свет  и  неторопливо,  величаво
спустилась в подземелье.
   Катя сидела, зажав в руках кусок черного хлеба,  размокшего  и  грязного.
Наталья Евдокимовна держала руки за спиной. Она посмотрела на девушку строго
- так, как участковый  смотрит  на  бомжа,  которого  застал  на  лестничной
площадке под радиатором.
   - Отпустите! - пробормотала девушка каким-то загробным голосом.
   - Куда тебя отпустить, сучка? Понравилась  ты  моим  мальчикам,  ходят  к
тебе, поспать им некогда, работу забросили.
   - Вот и отпустите меня, отпустите! Вы же женщина... Я не виновата...
   - Да, я женщина, - сказала Наталья Евдокимовна, - и мать.
   - Вот и сжальтесь надо мной! Я никому ничего не скажу, только отпустите!
   Наталья Евдокимовна сделала два шага к сидящей на полу девушке.
   - Нет,  я  тебя  не  отпущу,  отсюда  живыми  не  выходят,  -  Вырезубова
произнесла эти слова буднично и спокойно. Холод пронзил уже все  видавшую  и
все пережившую Королеву. - Никто отсюда живым не выходит, никто!
   Из-за спины  Вырезубовой  появился  топор  с  широким,  остро  отточенным
лезвием. Катя вскинула руки, пытаясь защититься.
   Наталья Евдокимовна нанесла первый удар. Сильный удар пришелся по рукам и
по плечу. Хрустнула перерубленная, разломанная ключица. Девушка  отшатнулась
к стене, а Наталья Евдокимовна принялась рубить, нанося удар за ударом.  Она
искромсала тело так, словно хотела уничтожить саму память  о  Королевой.  Ее
ночная рубаха, руки, лицо были забрызганы кровью. Кровь заливала даже стены,
потолок. Королева  уже  давным-давно  была  мертва,  а  Вырезубова  все  еще
продолжала рубить искромсанное тело.
   Наконец остановилась, держа топор в правой руке. Вытерла вспотевшее лицо,
поправила волосы и неторопливо, торжественно, с топором в руках  направилась
по лестнице вверх. Она вошла в спальню своих сыновей, зажгла свет. За  окном
уже брезжил рассвет.
   - Вставайте, - сказала женщина. Братья тут  же  открыли  глаза,  оторвали
головы от подушек. Такой свою мать они еще не видели.
   - Мама, что с вами? - выкрикнул Григорий.
   - Сиди, - строго прикрикнула на него женщина, - я эту сучку зарубила.
   - Правильно сделали, - сказал Илья.
   - Сама знаю, что правильно. Пойдете и все уберете, а  завтра  с  утра  за
работу. Оранжерею запустили, мерзавцы! Не могу же я одна за  всем  смотреть,
по дому управляться, все в чистоте  содержать,  еду  вам  готовить,  кормить
живоглотов, за цветами ухаживать. Кусты скоро совсем товарный вид потеряют.
   - Мама, мы все исправим, исправим, - испуганно заговорил Григорий, -  Вот
и исправляйте. А я посмотрю. Кстати, мясо сложите в холодильник и аккуратно,
чтобы  нигде  ни  капельки  крови  не  осталось  и  чтобы  все  было  чисто.
Проказники, - уже ласково произнесла Вырезубова и с окровавленным топором  в
руке пошла в столовую.
   Братья переглянулись.
   - Пошли, - сказал Григорий, - Давай наденем фартуки,  думаю,  работы  там
часа на два.
   Но то, что братья увидели  в  подвале,  потрясло  даже  их,  безжалостных
садистов.  Но  приказ  матери  -  это  приказ,  который  не   обсуждают,   а
беспрекословно выполняют. И братья, хоть им и хотелось спать,  принялись  за
работу.
   Повезло этим утром и ротвейлерам, которые нажрались человечины до отвала.
Так  наелись,  что  не  могли  двигаться.  Они   смотрели   на   братьев   с
благодарностью - псы-людоеды на своих хозяев-людоедов.
   В восемь утра Вырезубовы уже работали в оранжерее. Илья подрезал кусты, а
Григорий ходил с большой железной лейкой и поливал цветы, охая и  восхищаясь
красотой распускающихся бутонов.
   - Завтра надо везти в город.
   - Да-да, завтра. Встанем на рассвете,  срежем  все,  которые  созрели,  и
повезем. Думаю, штук триста наберется, а может, и больше. Посчитай, - сказал
Илья, обращаясь к брату.
   - Не хочу. Настроения  нету.  Посчитаем,  когда  срежем.  А  ничего  была
девчонка.
   - Ничего, - ответил Григорий, - только укусила меня,  стерва,  видишь?  -
Григорий закатал рукав, показывая синяк на предплечье.
   - Ого! - удивился брат. - Надо смазать, а  то  как  бы  чего  плохого  не
вышло.
   - Не надо, мать увидит, заругает.
   - Правильно, лучше ей  не  показывай,  а  то  разволнуется,  бранить  нас
начнет. Слушай, а ты кольцо снял? - спросил Илья.
   - Нет, не снимал, так с кольцом и положил руку в холодильник.
   - Это не страшно, мать сама снимет. Будет разделывать, снимет.

Глава 5

   - Как я взберусь на платформу? - причитала  Варвара,  прекрасно  понимая,
что Дорогин ее поднимет. Ей хотелось  почувствовать  сильные  мужские  руки.
Немного могло найтись мужчин, способных оторвать Белкину от земли.
   Муму лицом в грязь не ударил. Он легко вскочил на  платформу  сам,  затем
наклонился, взял Варвару под мышки и, даже не охнув, с первого раза сумел ее
поднять. Бережно поставил на асфальт.
   - Можно еще? - засмеялась Белкина.
   - Можно. Но в другой раз, Варвара.
   - Буду ждать этого раза, как ждут гонорара. Куда сейчас?
   - К Киевскому.
   - Кого ищем?
   - Героя афганской войны.
   - А что герой?
   - Герой должен знать, где найти двух галичан.
   - Кого?
   - Галичан - западных хохлов.
   - Я уже ничего не понимаю и всецело доверяюсь тебе. У  меня  голова  идет
кругом:  эфиопы,  галичане...  Не  хватает  только  индейцев  в  уборах   из
разноцветных перьев. Москва все-таки страшный город, настоящий Вавилон.
   - В Вавилоне не был, - ответил Муму, раздвигая толпу, чтобы  дать  дорогу
Белкиной.
   Особо усердствовать не приходилось: при виде крепко  сложенного  мужчины,
провожающего шикарную женщину, люди  расступались  сами.  Белкина  вошла  во
вкус. Делать ей что-либо самой  не  требовалось,  она  была  лишь  сторонним
наблюдателем, ну, в крайнем случае, участницей. Муму делал работу -  ту,  за
которую платили ей.
   - Киевский  так  Киевский.  Почему-то  вся  мразь  собирается  именно  на
вокзалах, словно это отстойники какие-то, - рассуждала Белкина, уже  сидя  в
машине. Она курила длинную черную сигарету и поэтому  немного  смахивала  на
валютную проститутку, которая катит на точку вместе с сутенером. Но  слишком
дешевой смотрелась машина для такой парочки.
   До Киевского добрались быстро. Теперь следовало  наведаться  в  подземный
переход. Герой афганской войны оказался человеком приметным и шумным. О том,
что он на рабочем месте, Дорогин и Белкина поняли уже на первых  ступеньках,
даже не увидев инвалидной коляски. Они  услышали  хорошо  поставленный  бас,
который перекрывал шум толпы:
   - Вот, отец, смотри, мое удостоверение, боевой орден...
   - А где же сам орден?  -  послышался  писклявый  голос  ветерана  Великой
Отечественной.
   - Как где - пропил, - без тени смущения ответил афганец.
   - Боевую награду?
   - Не продал, а пропил, отец. Замачивали, в  стакан  положил  и  вместе  с
водкой проглотил.
   - По-моему, это наш клиент, - сказал Муму. Белкина согласно кивнула.
   В переходе находились и другие  попрошайки,  бомжи,  но  по  сравнению  с
героем они выглядели бледно, люди не обращали  на  них  внимания.  Возле  же
инвалидной коляски столпилось человек пятнадцать.
   Белкина рванулась было прорваться поближе, но Дорогин остановил ее:
   - Давай присмотримся.
   - Ясно.
   Варвара тут же поняла, что Дорогин прав. Нужно присмотреться к  человеку,
понять слабости, наклонности,  и  тогда  он  станет  более  покладист,  если
станешь говорить с ним на близком и понятном ему языке.
   Участник Великой Отечественной отвалил, так ничего  и  не  дав  участнику
афганской войны.
   - Мои-то ордена до сих пор со мной.
   - Какие у тебя ордена? Одни юбилейные,  -  вдогонку  басил  ?афганец?.  -
Небось при кухне или штабе отсиживался, а настоящие герои... Уж  я-то,  дед,
знаю. Они или без рук без ног, или в сырой земле свой покой нашли.
   По выражению лица участника Великой  Отечественной  стало  ясно:  афганец
попал в точку, но признать это старик не мог.
   - Эх ты, пьянь, позоришь Советскую армию!
   - Вали, вали отсюда, дед!
   Публика, как ни странно, заняла сторону афганца, "  и  после  этой  фразы
мелочь  посыпалась  в  донельзя  засаленную,  грязную  ушанку,  на   которой
поблескивала кокарда с красной звездой.  ?Афганец?  времени  зря  не  терял,
ощупал взглядом людей, выбирая  очередную  жертву.  Его  расчет  был  прост:
затеять легкий скандал или спор, тогда люди собираются вокруг. А  если  есть
слушатели или зрители, значит, с ними придут и деньги.
   "Афганец? выгреб из шапки  содержимое,  оставив  лишь  пару  пятирублевых
монет, засыпал купюры за пазуху и взглядом  мгновенно  зацепил  женщину  лет
тридцати пяти, явно провинциалку, с тяжелой хозяйственной сумкой.
   - Красавица, - воскликнул он, - я бы тебе сумку поднес, да видишь, ноги в
Кандагаре потерял. В окружение мы попали, ?духи? нас гранатами забросали.  У
меня гангрена началась...
   - Вы мне?
   - Тебе. Ты одна тут красавица.
   Женщина засмущалась, заморгала, но  не  могла  себя  заставить  двинуться
дальше, из вежливости нужно было дослушать исповедь афганца до конца.
   - Я бы мог твоим мужем стать, я же сильный мужчина.
   Женщина застопорила проход, и быстро начала собираться  толпа.  ?Афганец?
стал говорить еще громче и прочувствованнее:
   - Я бы стал твоим мужем, ты была бы моей  женой,  мы  с  тобой  танцевали
бы... - и он похлопал рукой по  сиденью,  затем  крутанул  колеса,  совершив
несколько головокружительных па, опять похлопал ладонью по  сиденью.  -  Кто
знает, как судьба сложилась бы, не будь войны проклятой...  В  тебе  сколько
росту, красавица?
   - Метр семьдесят, - растерялась провинциалка. - А что?
   - Мы были бы хорошей парой. У меня рост метр восемьдесят четыре.., был..,
с ногами... - грустно добавил он с мастерской театральной  паузой,  голос  у
него дрогнул. - А сейчас, видишь, - желваки заходили  у  него  на  щеках,  и
зрителям показалось, что сейчас из голубых бесхитростных глаз брызнут чистые
горячие слезы.
   Но ?афганец? сдержал себя, он лишь рукавом прикрыл глаза.  Расплакиваться
в десятый раз за день было ?в лом?, особенно с ?бодуна?.
   Женщина уже лезла в кошелек.
   - Мне не на пропой, красавица, мне на протезы деньги нужны. Только  немцы
такие делают. Куплю протезы, вот тогда мы с тобой и станцуем.
   Женщина бросила в шапку двадцать рублей. Еще несколько  бумажек  легло  в
грязное нутро ушанки, сыпанулась мелочь, и публика начала рассасываться.
   Женщина с тяжелой сумкой заспешила  прочь.  Лицо  у  нее  было  грустное,
слова ?афганца? тронули ее до глубины  души.  Но  и  двадцатки  было  жалко,
как-никак почти что доллар.
   "Афганец? проделал ту же операцию с  содержимым  ушанки,  затем  погладил
живот, где шуршали и позвякивали деньги, на губах мелькнула улыбка. Он  лихо
сунул в рот сигарету и заметил Дорогина.
   - Эй, браток, - поманил он Сергея, - огонька, может, дашь?
   - Варвара, есть зажигалка?
   Варвара подала Сергею модную дамскую зажигалку. Сергей  поднес  огонек  к
дорогой сигарете. ?Афганец? затянулся, катнул колеса, отъезжая к стене.
   - Что ты на меня так смотришь? Вроде мы с тобой не  знакомы,  не  служили
вместе. А дорогие сигареты мне добрые люди подарили, сам-то  я  ?Приму?  или
?Беломор? курю.
   -  Слушай,  ты  Абебу  давно  видел?  -  глядя  прямо  в  глаза,  спросил
Дорогин. ?Афганец? насторожился.
   - Какого Абебу?
   - Который Пушкин.
   - А, Пушкина! Как же, как же, на прошлой неделе видел. Меня  по  Тверской
катили, видел, стоит себе на постаменте, голуби на голове пасутся.
   - Я не про памятник у тебя спрашиваю, а про эфиопа Абебу.
   - На кой хрен, браток, он тебе нужен? - ?афганец? нервничал, и  это  было
заметно, но пока в руках себя инвалид  сдерживал.  -  Люди,  люди,  -  вдруг
закричал он густым басом и рванул на груди рубашку, но несильно - так, чтобы
не высыпались деньги. Рубашка была крепкая, вместо пуговиц заклепки. - Люди,
люди, посмотрите на  меня,  перед  вами  герой,  о  котором  забыла  родина!
Вспомните  хоть  вы,  хоть  частичку  своей  доброты  пожертвуйте   мне   на
пропитание!
   На такой громогласный возглас люди  начали  оборачиваться,  но  никто  не
подошел. ?Афганец? снова уставился на Сергея.
   - Мужик, отвали, работать мешаешь!
   - У меня дело. Сколько твое время стоит?
   - Ты что, хочешь дать денег герою бесчеловечного конфликта?
   - Я подумаю. Может, и дам, если, конечно, ты скажешь, где эфиоп.
   - Эфиоп его мать знает, - шепотом произнес ?афганец? и громко завопил:
   - Вот так страна обращается с героями. А я за Россию кровь проливал,  две
ноги потерял, восемь  операций  и  полная  ампутация.  По  частям  отрезали,
пятьдесят осколков в ногах застряло и в груди... Смотрите, смотрите! - тыкал
себя в грудь бывший  гвардии  сержант  десантно-штурмового  батальона  Игорь
Морозов.
   Этот возглас разбудил  у  многих  совесть,  и  деньги  опять  полетели  в
ушанку. ?Афганец? запел:

   У незнакомого аула, на безымянной высоте...
   Хотят ли русские войны...
   Спросите вы у тех ребят,
   Что под утесами лежат...

   Песня  о  Великой  Отечественной  была  удачно  переделана  под   колорит
афганского  конфликта.  Голос  у  попрошайки  был  густой,   мясистый,   как
докторская колбаса, ночь  пролежавшая  в  воде.  Да  и  акустика  подземного
перехода была под стать сцене Большого театра.
   После второго куплета ?афганец? оборвал песнопение и вновь выгреб  деньги
из шапки.
   - Ты долго еще здесь сидеть собрался, герой Игорь Морозов?
   - Меня друзья заберут.
   - Знаю я о твоих дружках, галичанах.
   - А тебе дело? Они меня кормят, поят, кров дали.
   - Ради кого стараешься? Ради уродов, которые все твои деньги забирают?
   - Зачем они мне, деньги. Мне стакан водки  и  крыша  над  головой  дороже
любых денег. Тут посидишь, с народом пообщаешься, и на душе легче,  раны  не
так болят. Сижу и вижу, щедрый русский народ, последнюю  рубашку  снимет,  а
калеке поможет. Без галичан мне этого места не видать как своих.., ног.
   Галичане появились неожиданно. Они были в кожанках, спортивных  штанах  с
лампасами,  в  дорогих  кроссовках,  черноволосые,  небритые,   длинноносые,
высокие и широкоплечие.
   Белкина даже отступила на пару шагов и зашептала:
   - Сергей, пошли! Иначе до юбилея Пушкина, точно, не доживем.
   - Погоди, - через плечо бросил Сергей.? Галичане привыкли, что  стоит  им
лишь бросить на кого-то недружелюбный взгляд, и человек тут  же  испаряется,
как будто его и не было. А этот стоит себе, и выражение  лица  спокойное,  и
взгляд не прячет.
   - Ты чего к инвалиду прицепился?
   - За жизнь разговариваю.
   - Дал ему денег и проваливай. Исполнил гражданский долг и ступай с богом.
   Разговаривать более резко бандиты побаивались, черт знает кто перед ними,
может, мент переодетый, может, опер какой, а может, дружок афганца,  ветеран
отмороженный, спецназовец, которому человека убить - как за угол сходить.  И
справка у него из ?дурки? вполне может оказаться в кармане.
   - Чего тебе надо? Иди отсюда.
   Сергей посмотрел на галичан, один из которых,  запустив  руку  за  пазуху
?афганцу?,  выгребал  деньги,  перекладывал  их   в   спортивную   сумку   с
адидасовским трилистником. Сергей почувствовал: с ними разговор не сложится,
во всяком случае сейчас.
   Когда все деньги перекочевали в спортивную сумку, один из галичан  достал
початую бутылку водки и отдал ?афганцу?.
   - Горло промочи.
   Тот закрутил бутылку винтом и, картинно подняв ее  над  широко  раскрытым
ртом, вылил содержимое в глотку. Водка исчезла даже без бульканья.  Спиртное
помогло, голос ?афганца? тут же окреп и с новой силой зазвучал под бетонными
перекрытиями подземелья.
   - Проваливай, проваливай, - один из галичан уже наступал  на  Дорогина  и
оттеснял его поближе к входу в метро.
   - Полегче, - сказал Сергей.
   Взгляд галичанина остановился на Белкиной.
   - Забирай свою бабу, и оба катитесь отсюда. Не ищи  приключений  на  свою
задницу. Баба у тебя хорошая, не охота ее портить.
   Если бы Дорогин был один, он, возможно, ввязался бы в драку прямо сейчас.
Но то, что вместе с ним пришла сюда и Варвара, делало его более  осторожным.
Да и народу вокруг  собралось  много,  а  во  время  драки  могло  произойти
непредвиденное: мог появиться нож, кастет, пистолет.
   Сергей заприметил, что карман спортивных штанов галичанина оттопыривался:
рисковать чужими жизнями не хотелось.
   - Мы еще поговорим, - процедил Муму сквозь зубы.
   - Сомневаюсь, - услышал он.
   Когда Дорогин и Белкина уже двинулись к выходу, то Сергей заприметил двух
омоновцев,  стоявших  на  площадке.  Рослые  парни,  вооруженные  дубинками,
баллончиками со слезоточивьм газом, нагло улыбались, даже не  думая  прятать
улыбки. Сразу было понятно, омоновцы куплены, и если начнется драка, то  они
окажутся на стороне галичан.  А  потом,  очутившись  в  участке,  ничего  не
докажешь, протокол составят не в твою пользу.
   Дорогин с Белкиной поднялись на ступеньки, и Сергей  оглянулся.  Один  из
галичан уже стоял рядом с омоновцами и здоровался с  каждым  персонально  за
руку. После приветствия рука омоновца тут же исчезла  в  сумке.  Так  деньги
сердобольных москвичей и гостей столицы  сначала  перекочевывали  в  грязную
шапку, оттуда - за пазуху потному герою афганской войны, из-за  пазухи  -  в
спортивную сумку, из сумки - в кулак галичанина, а из кулака галичанина -  в
карман омоновца.
   - Круговорот финансов в природе, - усмехнулся Дорогин. - Тоже благодатная
для газеты тема.
   - Никого этим не удивишь, все  и  так  это  знают,  видят,  но  почему-то
продолжают подавать инвалидам. Что сделаешь, - усмехнулась Варвара,  -  люди
не ему помочь хотят, а от судьбы откупаются. Мол, дам пятерку, десятку,  Бог
меня и помилует, останусь с ногами.
   Когда Муму и Белкина садились  в  машину,  омоновцы  лениво  выгоняли  из
перехода бомжей и попрошаек - всех, кто с  ними  не  делился,  и  всех,  кто
составлял конкуренцию герою афганской войны, отсасывая  деньги  у  прохожих.
Этот процесс омоновцы между  собой  цинично  называли  ?зачисткой  вверенной
территории?.
   Игорь Морозов остался один, и народ к нему потянулся вновь.
   - Мы через час тебя навестим. Сиди здесь, и чтобы никуда. - - услышал  он
жесткое предупреждение, которое не сулило  ничего  хорошего  тому,  кто  его
ослушается.
   Галичане сели в новенькую ?хонду? и уехали  на  Савеловский  вокзал,  где
работал еще один герой афганской войны, однорукий и одноногий. За ним  нужен
был глаз да глаз, он в запале грубил прохожим, оскорблял их, называя трусами
и предателями родины, отсиживавшимся в тылу, когда он сам ?живот  за  родину
отдавал?. А потом в расстроенных чувствах цеплял кого-нибудь из сердобольных
прохожих костылем за ногу, совал горсть смятых денег и просил:
   - Отец, отец, уважь инвалида, принеси бутылочку водки, я за твое здоровье
выпью и друзей помяну заодно. Сегодня день у меня важный, в этот день  мы  в
окружение попали...
   Судя по рассказам ветерана, в окружение его рота попадала два раза в день
почитай круглый год. А если перечислить  друзей,  которых  он  поминал,  как
пономарь, читающий заупокойные записки, набиралась не рота, а целый полк. Он
перечислял тех, с кем учился в школе, даже не смущаясь тем, что  выкрикивает
женские фамилии. А затем в  ход  шел  список  однокурсников  профтехучилища,
которое он не успел закончить и из которого за неуспеваемость и прогулы  был
позорно изгнан.
   После второго списка шли фамилии сокамерников и тюремных  надзирателей  и
лишь после них тех солдат, с кем на самом деле довелось служить на афганском
аэродроме, на котором моджахедов никто не видел от начала войны до самого ее
конца. Руку же и ногу  ?афганец?  потерял  по  собственной  дурости,  пьяным
раскручивая боевую гранату.
   Морозов же в присмотре не нуждался. Лишнего не  пил,  он  ловил  кайф  от
общения с людьми,  упиваясь  тем,  что  может  раскрутить  их  на  деньги  и
сочувствие. Второе Морозов ценил больше.
   - Варвара, теперь ты будешь только мешать.  Белкина  обиделась  и  надула
губы.
   - До этого я тебе не мешала, почему же вдруг стала обузой?
   - Варвара, скажи честно, ты драться  умеешь?  Ты  сможешь  заломить  руку
одному из галичан, если они бросятся на нас с ножами?
   Белкиной хотелось сказать ?да?, но это прозвучало бы смешно.
   - Они не станут бросаться на женщину. Дорогин хихикнул.
   - Конечно,  рыцари  плаща  и  кинжала,  робины  гуды  долбаные!  Им  тебя
прирезать ничего не стоит!
   - По-моему, ты прав, - пришлось согласиться Белкиной.
   - Так что я тебя сейчас завезу домой, и занимайся своими делами.
   - Конечно, женщине ты предлагаешь заниматься только  кухней,  церковью  и
детьми. ?Киндер, кирхе, кюхе?, - как говаривал, не помню  уже  кто,  Бисмарк
или Геринг.., один черт.
   - Не знаю, как насчет кухни в  комплексном  понятии,  а  кофе  ты  варить
умеешь. Но в церковь ты уж точно не пойдешь, если тебе не дадут  в  редакции
задание. И детей у тебя, насколько я знаю, нет.
   - В церковь не  хожу,  это  верно.  Исповедуюсь  в  своих  грехах  сугубо
публично, через газету. Черт  с  тобой,  Сергей,  отдохну  сегодня  вечером.
Поехали хоть кофе попьем. Как я понимаю, до вечера у тебя время есть?
   - Мне этот ?афганец? чем-то симпатичен,  -  сказал  Дорогин,  выезжая  на
улицу.
   - Мне тоже. Артист, ему бы в кино сниматься.
   - Нет, перед камерой он так не сможет. У него от сердца идет, от души, не
лицедействует, а живет. Он себя всего выплескивает в криках, в песнях. Я так
не умею. Я немногословен, ибо человек действия.
   - Самородок, - отозвалась Белкина.
   - Ты, Варвара, мне его чем-то напоминаешь. Любишь на людей страх нагонять
и слезу из них вышибаешь  на  ровном  месте.  За  это  и  ты,  и  он  деньги
получаете.
   - Каждый живет, как может. Главное, не воровать, -  усмехнулась  Белкина,
закуривая очередную сигарету.
   - Это уж точно, кто на что учился, - сказал Сергей.
   - А ты на кого учился?
   - Тому, что я умею, нигде не учат.
   - Не хотелось бы мне тебя одного отпускать.
   - Ты-то мне чем поможешь?
   - Может, с  милицией  связаться?  У  меня  знакомых  пруд  пруди,  они  с
удовольствием помогут.
   - Видел я уже твою милицию в переходе, двух дуболомов-взяточников.
   - Кстати, если хочешь, я позвоню, и их возьмут за задницу.
   - Зачем? Эти двое - прикормленные, придут  другие,  зверствовать  начнут,
ставки увеличат.
   - Ты  прав,  -  вздохнула  Белкина,  -  звонком  жизнь  не  изменишь,  по
знакомству порядок не наведешь. Порядок или есть в стране, или его нет.
   Кофе они попили в маленьком барчике. Белкиной не хотелось дома  разводить
грязную посуду.
   - Я уж сама дойду,  -  Белкина  с  ходу  отклонила  предложение  Дорогина
отвезти ее домой. - В  машине  неинтересно  кататься,  скоро  пешком  ходить
отучусь. Да и забуду, как город с тротуара выглядит.
   Дорогин некоторое время ехал рядом, пока наконец Варвара не  махнула  ему
рукой.
   - Выбери кого-нибудь помоложе и попокладистей, - крикнула журналистка,  -
а то мне всех мужиков распугаешь.
   Сергей махнул на прощание ей ладонью и подумал, что у него еще есть время
прокатиться там, где мог побираться Абеба. Первое - конечно Тверская, где  у
памятника Пушкину мог и лицедействовать  эфиоп,  собирая  дань  с  любителей
классической  русской  поэзии.  Также  Абеба  мог  оказаться  на  любом   из
московских вокзалов или у Большого театра.
   Но у памятника Пушкину тусовалась лишь стая гомиков,  к  которым  Дорогин
относился прохладно, не то чтобы ненавидел, но старался держаться  подальше,
словно о них можно испачкаться. Даже подходить и расспрашивать, не видели ли
те эфиопа, изображающего из себя Пушкина, не хотелось.  Муму  несколько  раз
прошелся вдоль скамеек, разглядывая людей.
   Гомики его взгляды восприняли на свой счет. Они почувствовали в  прохожем
настоящего мужчину и потому  начали  строить  глазки,  подмигивать,  вертеть
задницами, улыбаться, демонстрировать  достоинства  и  недостатки.  Дорогина
чуть не стошнило, когда к нему подошел молодой парень с выбеленными волосами
в обтягивающих по-женски стройные  бедра  джинсах  и  в  свободной  шелковой
рубашке.  Несколько  раз  взмахнув  накрашенными  ресницами,  парень  игриво
вскинул руку, оттопырил мизинец, качнул бедрами и вкрадчиво поинтересовался:
   - Мужчина, вы не меня ищите?
   "Мужчина? в устах этого гомика прозвучало так чувственно, что Дорогин, не
удержавшись, плюнул себе под ноги.
   - К счастью, не тебя.
   - Зря, - гомик вертел узкие очки на пальцах, его ногти были  отполированы
до блеска, а на руках не виднелось ни единого волоска.
   "Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей...?  -  вспомнилась
Дорогину пушкинская фраза. -  Но  к  этому  пидору  она  не  имеет  никакого
отношения?, - тут же решил Муму.
   Гомик, почувствовав враждебность, отступив на шаг, проговорил:
   - Если не нравится, ты в наш садик не ходи.
   - Я не к тебе пришел, а к Пушкину.
   - Он тоже из наших, голубых кровей, между прочим. Замечание  про  голубую
кровь спутало мысли Дорогину, и он сразу не нашелся что ответить.

Глава 6

   Наверное, после смерти  -  уже  в  загробной  жизни,  -  для  того  чтобы
определить, повезло человеку или нет, существуют свои критерии.  Но  в  этой
жизни везение встречается лишь двух  видов  -  абсолютное  и  относительное.
Абсолютное везение - это когда человек родился в  состоятельной  семье,  всю
жизнь прожил в центре большого города, без особых усилий  со  своей  стороны
получил отличное образование. Его  ни  разу  не  избили  хулиганы  в  темной
подворотне, прожил он в любви с женой и детьми, а умер своей смертью.
   Относительное   же   везение   -   если   человек   родился    в    семье
родителей-алкоголиков в рабочем районе захолустного провинциального городка,
настолько отдаленного от очагов цивилизации, что иногда  по  целому  году  в
школе, где он учился, не могли подыскать учителя  иностранного  языка.  Если
половина тех ребят, с кем он  учился,  закончив  школу,  угодила  в  тюрьму,
половина спилась и погибла в пьяных драках, а ему все-таки удалось выжить, -
вот что такое относительное везение.  Это  когда  знаешь,  что  сейчас  тебе
плохо, но могло быть еще хуже.
   Рита Кижеватова считала, что в этой жизни ей  все-таки  повезло.  Она  не
любила абстрактных рассуждений и поэтому не задумывалась, абсолютное  выпало
на ее долю везение или же относительное. Наверное,  все-таки  относительное,
потому что завидовать ей никто не собирался.
   Ни матери, ни отца она не помнила, хотя и смутно подозревала, что без  их
участия на свет не появилась бы. Вся ее  жизнь  до  двух  лет  была  покрыта
завесой тайны. Но наверное, ничего хорошего в ней  не  было.  Это  только  в
романтических романах да в индийских  фильмах  выясняется,  что  сирота,  на
поверку, принадлежит к графскому роду или, на худой конец, родилась в  семье
богатых коммерсантов, а потом ее выкрали цыгане. В сегодняшней же  России  о
ребенке, очутившемся в детском доме, можно с уверенностью сказать,  что  ему
повезло. Почему? Да потому, что могло оказаться и хуже.
   Риту нашли на вокзале в небольшом городе Серпухове. Двухлетний ребенок не
плакал, не искал маму, сидел прямо на бетонном полу  и  сосредоточенно  грыз
зажатую  в  кулачке  сырую  немытую  свеклу.  Сколько  она  там   просидела,
неизвестно. То ли мать специально оставила, то ли просто-напросто  забыла  о
существовании чада, выяснить так и не удалось. Никто не заявил в  милицию  о
пропаже ребенка, никто не стал разыскивать ни через год, ни через два  после
той ночи, когда девочку на вокзале обнаружил патруль милиции.
   Ни документов, ни даже записки при девочке не нашлось. Единственное,  что
она внятно смогла объяснить, так это то, что зовут ее Рита.
   Рита так Рита, - решили в отделении милиции, составляя протокол. Вот так,
с одним лишь именем, даже без фамилии и отчества Рита попала в детский  дом,
директор которого,  отставной  полковник,  особой  фантазией  не  отличался.
Любитель военных мемуаров и книг о героях Великой  Отечественной  войны,  он
присвоил Рите  первую  попавшуюся  фамилию,  которая  всплыла  в  памяти.  А
поскольку  накануне  он  читал  книгу  о  Брестской  крепости,  то   фамилия
Кижеватова - героя защитника цитадели над  Бугом  -  оказалась  вписанной  в
свидетельство о рождении девочки-найденыша. Отчество директор детского  дома
произвел ей от своего собственного имени - Петровна.
   Так и росла, училась, перебиваясь с двойки на  тройку,  Рита  Кижеватова.
Правда, так ее называли редко, лишь в официальных  документах.  Для  подруг,
для друзей по несчастью и для учителей она всегда оставалась  Лисой.  Кличку
Рита получила за ярко-рыжие,  словно  они  были  сделаны  из  тонкой  медной
проволоки, густые волосы да острый, любопытный носик.
   Детдомовские привычки и законы она усвоила с  легкостью  и  следовала  им
неукоснительно. Эти привычки и правила  поведения  мало  чем  отличались  от
тюремных: не верь, не бойся, не проси - вот все,  что  нужно  запомнить  для
жизни.
   Трудность заключается в том, чтобы следовать этим неписаным  законам.  Не
верь, если тебе пообещают что-то хорошее, не бойся,  если  тебя  пугают,  не
проси, если тебе что-то понадобилось. Сильный в любом случае даст, лишь если
этого захочет, у слабого всегда можно забрать. Бояться - глупо: сильнейший в
любом случае тебя обидит, а слабый и не  подумает  нападать  первым.  Верить
тоже нельзя: язык придуман для того,  чтобы  обманывать,  а  слова  -  чтобы
скрывать мысли. Только так и можно выжить в этом мире, поняв, что ты  совсем
одна и рассчитывать тебе не на кого. Все остальное - иллюзии и  заблуждения,
за которые рано или поздно приходится дорого платить -  слезами,  кровью,  а
может, самой жизнью.
   Рита, смирившаяся с кличкой Лиса и привыкшая к ней с  самых  ранних  лет,
выросла реалисткой. Она  не  мечтала  о  том,  что,  окончив  школу,  станет
актрисой или певицей, знаменитым врачом  или  писательницей.  Свое  место  в
жизни она знала. Да,  можно  рваться  наверх,  карабкаться  по  вертикальной
стене, срывая ногти, но мало кому удается  добраться  наверх.  Даже  если  и
удастся вскарабкаться, то не следует  забывать,  что  чем  выше  залез,  тем
больнее падать. Вылез с самого дна - туда же и упадешь, лучше с этого дна  и
не подниматься.
   Цену себе Рита знала. Красивой не назовешь, но смазливая; умной  -  тоже,
но за словом в карман не полезет. Уже начиная лет с девяти  она  чувствовала
на себе похотливые взгляды мужчин, словно те раздевали ее на ходу. И ей  это
нравилось.
   Первым ее наставником в сексе был сантехник, работавший в  детском  доме,
молчаливый, угрюмый парень в вечно грязной спецовке. От него Рита  научилась
самому главному - делать не то, что приятно ей  самой,  а  то,  что  приятно
партнеру.  Она  абсолютно  не  расстроилась,  когда   директор,   заподозрив
сантехника  в  связи  с  воспитанницей,  уволил  того  с  формулировкой  ?по
собственному желанию?. К кому относилось слово ?собственное?,  к  сантехнику
или к директору, было не понять.
   Пятнадцать лет - возраст такой,  что  девушка,  познавшая  секс,  уже  не
станет останавливаться, чтобы сделать перерыв. Она уже знает  притягательную
силу  собственного  тела,  власть  томного  взгляда.  Еще  троим   мужчинам,
сотрудникам детского дома, пришлось  расстаться  с  работой,  предварительно
научив кое-чему Риту.
   Директор вздохнул с облегчением, когда Рита наконец закончила школу  и  с
паспортом в кармане перебралась в общежитие небольшой фабрики,  занимавшейся
пошивом нижнего женского белья. Рита недолго  сидела  за  швейной  машинкой.
Работа понадобилась ей лишь для того, чтобы оформить заграничный паспорт.
   Зарабатывать проституцией в небольшом  городке  она  не  собиралась:  там
людей с большими деньгами, способных заплатить  за  ночь  хотя  бы  полсотни
долларов, было не так  уж  много.  В  Москву  соваться  опасно,  там,  чтобы
работать без прикрытия, нечего и думать. Вначале изобьют,  а  не  поумнеешь,
так  лицо  бритвой  изрежут  или  кислотой  плеснут.  А  то  и  прикончат  в
каком-нибудь лесопарке.
   Рита Кижеватова прекрасно понимала, на что шла, когда отдавала  документы
в фирму,  занимающуюся  якобы  устройством  русских  девушек  на  работу  за
границей.  Она  не  верила  рекламному  проспекту,   обещавшему   работу   в
русскоязычных семьях по уходу за детьми. Если бы отбирали нянь, то  человеку
без диплома  о  получении  педагогического  образования  дали  бы  от  ворот
поворот. А у нее даже не поинтересовались, имеет ли она аттестат  о  среднем
образовании.   Двое    крепких    парней,    представившихся    менеджерами,
интересовались лишь  формами  ее  тела  и  справкой  из  кожновене-рического
диспансера.
   Рита  обладала  редким  здоровьем,  такое  иногда  случается  с   людьми,
выжившими в экстремальных условиях. К ней не приставала никакая зараза -  ни
грипп,  ни  простуда,  ни  гонорея,  ни  даже  сифилис.  В  группе,  которую
сформировала фирма, не нашлось ни одной дуры, которая поверила бы в то,  что
в Турции есть русскоговорящие семьи, которым  необходим  уход  за  ребенком.
Поэтому никто из девушек и не  возражал,  когда  по  приезде  в  Стамбул  их
определили в подпольный публичный дом. Возражения  начались  позднее,  когда
стало ясно, что заработанных денег не видать как своих ушей.
   Деньги начислялись, но тут же списывались в счет погашения уплаты за  еду
и проживание. Паспорта хозяин публичного дома  предусмотрительно  у  девушек
изъял. Выходить из дому им тоже не разрешалось, охранники дежурили на выходе
днем и ночью. Тех, кто пытался увиливать от  работы,  жестоко  избивали,  но
так, чтобы не оставлять следов на теле: ведь портить товар  для  торговца  -
дело последнее. Девушек  избивали  чулками,  наполненными  песком.  Били  по
почкам, по животу.
   Даже  времени  на  нормальный  сон  практически  не  оставалось.  Клиенты
приходили круглосуточно. Любой из них мог выбрать себе девушку по  вкусу  по
каталогу  с  цветными  фотографиями.  Попытки  сбежать  из  публичного  дома
предпринимались и до Риты, но ни одна не увенчалась успехом.
   Пробовали умилостивить охранников, предоставляя им бесплатные услуги,  но
это не помогало. Пробовали резать себе вены, травиться таблетками, в надежде
на то, что на ?Скорой помощи? их завезут в больницу, а оттуда они уж  сумеют
вырваться. Но у владельца публичного дома  имелся  свой  врач,  и  тем,  кто
занимался  членовредительством,  позже  приходилось  об  этом   жалеть:   их
переводили на месяц на обслуживание сексуальных извращенцев  и  садистов.  А
это такое дело, что после него удары чулками, наполненными песком, покажутся
милыми и безобидными шалостями.
   Проститутки пытались договориться с клиентами публичного дома, передавали
с ними письма в российское консульство, но ни одно из  них  до  адресата  не
дошло. К чему человеку, платящему  за  удовольствие  деньги,  наживать  себе
лишние  неприятности?  Лучше  отдать  письмо  владельцу  публичного  дома  и
получить за это небольшую скидку  на  будущее.  За  каждую  подобную  услугу
владелец предоставлял клиенту  право  одного  бесплатного  посещения  своего
заведения раз в два месяца.
   Рита умудрялась работать так, что ее даже ни разу не избили.  Пригодились
законы, усвоенные в детском доме: не верь,  не  бойся,  не  проси.  Рита  по
кличке Лиса не  собиралась  рисковать,  по  мелочам  выпрашивая  поблажки  у
охранников и мелкие послабления режима у владельца. К роли рабыни ей было не
привыкать, но с клиентами она быстро нашла  общий  язык.  Она  предлагала  в
обход кассы  экзотические  услуги  за  треть  от  цены,  которую  запрашивал
владелец публичного дома. Когда интерес обоюдный, клиенту не к чему выдавать
проститутку.
   Так она тайком  собрала  немного  денег.  Умение  прятать  недозволенное,
приобретенное в детском доме, пригодилось ей и тут. Теперь  оставалось  лишь
выждать удобный случай. Он и подвернулся в лице худосочного турка, носившего
строгий европейский костюм, галстук, очки с  сильными  линзами  и  малиновую
феску с золотой кисточкой на витом шнурке. В публичном доме он появлялся раз
в неделю, после службы. Ставил на столик черный кожаный портфель  с  внешним
кармашком для мобильного телефона и заказывал выпивку.
   Рита сделала все, чтобы этот турок стал ее постоянным клиентом. Он обожал
оральный секс без резинки, но не любил за него много платить. В один из  его
визитов Рита обмолвилась, что через  неделю  у  нее  день  рождения,  а  она
соскучилась по русской водке и хотела бы отпраздновать его как полагается. В
глазах турка тут же появилась настороженность, но, когда Рита дала ему денег
на бутылку сорокаградусной, да еще с запасом, он согласился. Рита рисковала,
но не сильно.
   Турок не выдал ее, в следующий четверг пришел, как обычно,  с  неизменным
портфелем. Но на этот раз не поставил его на  столик,  а  положил,  отбросил
крышку. Рядом с папками, наполненными документами, лежала простецкая бутылка
водки украинского производства. Но что с него возьмешь, турок -  он  и  есть
турок, откуда ему знать славянские нюансы,  если  на  этикетке  по-английски
написано ?Russian vodka?? Подобную отраву в Москве рискнет  пить  не  всякий
бомж, у всех на слуху истории, растиражированные  газетами  и  телевидением.
Купил человек в киоске бутылку, да тут же за углом с приятелем и распил,  на
месте оба и окочурились. Левая водка - вещь коварная, никогда не  скажешь  с
уверенностью, из чего она сделана.
   Рита пила мало, а турку подливала и подливала. Тот еще  с  четверть  часа
держался, а потом за пять минут сдал окончательно. Сперва что-то мычал, сидя
на кровати голым, но в малиновой феске, а затем и мычать  перестал,  таращил
невидящие глаза на Риту. Ни секса, ни женских  ласк  ему  уже  не  хотелось,
турка мутило, и он изо всех сил старался сдержать рвоту.
   - Выпей еще, - предложила Рита, подавая клиенту остатки водки:  набралось
на треть стакана. - Да пей же,  пей!  -  Рита  чуть  ли  не  насильно  влила
спиртное в турка.
   Тот долго не мог проглотить жидкость, девушка зажимала ему рот  рукой.  А
затем произошло чудо: турок наконец-то сглотнул согретое во рту  спиртное  и
тут же отрубился, будто бы тумблер в нем выключили. Он поджал под себя ноги,
сунул под голову руку, сжатую в кулак, и тихо  засвистел  носом.  Худосочный
мужчина лежал в позе эмбриона, абсолютно безопасный и беспомощный.
   - Ишак  мусульманский,  -  негромко  произнесла  Рита,  оглядывая  турка,
который ей порядком надоел.  Несмотря  на  внешнюю  физическую  слабость,  в
сексуальном плане он был ненасытен. Возможно,  дело  было  в  том,  что  зря
тратить энергию турок не любил, во время секса  сам  оставался  неподвижным,
зато вовсю гонял партнершу.
   - Ну вот ты и угомонился.
   Рита подождала на всякий случай пару минут. Турок не просыпался.  Впервые
за все время их встреч Рита прикоснулась к кожаному портфелю. Тот  показался
ей липким, словно натертым растительным маслом. Она  отстегнула  кармашек  и
завладела трубкой мобильного телефона.
   "Да, - подумала она, - если у меня сорвется, то мне не жить. Но и в  этой
дыре с такими клиентами долго не протянешь.  С  их  кормежками  и  временем,
отведенным на сон, через год потеряешь товарный вид."
   Трубка осталась лежать на столике, а Рита  собрала  в  комнате  все,  что
нашлось бумажного - газеты, документы из портфеля турка. Она торопливо  мяла
газетные листы, бумажные страницы и складывала их в кучу  под  окном.  Рядом
высилась вторая куча - из постельного белья.  Дверь  изнутри  запиралась  на
ключ, но этому замку Рита не доверяла, знала, что снаружи,  даже  если  ключ
вставлен в замочную скважину, замок можно открыть вторым ключом. Поэтому она
затолкала в замочную  скважину  косметический  карандаш  и  обломала  его  у
основания. Теперь попасть в комнату можно было, лишь высадив дверь.
   - Ну, с богом! - прошептала Рита, усаживаясь на пол у окна.
   В одной руке она держала телефонную трубку, в другой - газовую зажигалку,
заимствованную из кармана костюма, принадлежавшего турку. Первым  делом  она
позвонила в пожарную службу. Она почти на  сто  процентов  использовала  тот
скудный запас английских слов, который ей предоставила школа в детском доме,
и с десяток турецких слов, выпытанных у турка.
   - Огонь! В доме  огонь!  -  прикрывая  микрофон  рукой,  хриплым  голосом
говорила Рита.
   Адреса публичного дома она, естественно, не знала, но  зато  из  ее  окна
можно было рассмотреть табличку на доме, стоявшем на другой стороне площади,
где располагался отель.
   - Огонь в доме напротив! - и Рита назвала адрес отеля.
   Она рассчитала правильно. Английский язык и  то,  что  был  назван  адрес
отеля человеком, скорее  всего  плохо  знающим  город,  сработало.  Дежурный
принял вызов. Теперь оставалось только ждать и  молить  Бога  о  том,  чтобы
диспетчер пожарников не перезвонил владельцу публичного дома, а тот  в  свою
очередь не успокоил бы его, сказав, что никакого пожара нет.
   На счастье Риты, владельца не оказалось на месте, а  пожарники  не  стали
утруждать себя поисками других  номеров.  Минут  через  пять  Рита  услышала
вдалеке завывание сирены пожарной машины.
   Зажигалка щелкнула, язычок пламени лизнул  скомканную  газету,  и  бумага
занялась практически мгновенно. Детдомовская Лиса бросала в костер  одну  за
другой простыни, а когда машина показалась на площади, зажгла  и  занавески.
Снаружи картинка выглядела вполне убедительно:  окно,  за  ним  яркие  языки
пламени. Стулом Рита выбила окно, горящие шторы ветром вытащило на улицу.
   Внизу уже начиналась паника. Рита успела  заметить  охранника  публичного
дома, который выбежал навстречу машинам - бросил взгляд  на  фасад  дома  и,
определив, в какой комнате горит, побежал назад.
   Тщедушный турок на поверку оказался не таким уж  легким.  Рита  с  трудом
сумела поднять его с кровати, перекинув руку мужчины себе через  плечо.  Она
не могла понять, проснулся ее  требовательный  клиент  или  нет,  он  сопел,
что-то бормотал, голова его моталась, словно бы в шее были  не  позвонки,  а
одни расслабленные мышцы, а черепе пересыпался сухой песок. Но феска  крепко
держалась на макушке - словно гвоздиками прибита.
   Рита подволокла турка к окну и закричала. Как раз в этот самый  момент  в
дверь принялись стучать, сперва кулаками, затем ногами, а уже  после  сильно
ударили плечом. Петли хрустнули, и дверной косяк  ощерился  желтыми  острыми
щепками.
   Наконец турок раскрыл глаза и посмотрел на Риту. Он был  настолько  пьян,
что даже не чувствовал запаха дыма, не ощущал, что стоит  босыми  ногами  на
все еще тлеющих обрывках бумаги. Горели простыни и одеяла, дым, подхваченный
сквозняком, тут же уносился в окно.
   Рита усадила турка на подоконник, и тот послушно поджал ноги.  Внизу  уже
слышались крики, пожарные разматывали брезентовый рукав, подсоединяли его  к
гидранту. Малиновая феска сделала  свое  дело;  признав  в  голом  человеке,
появившемся в окне, соотечественника, пожарные бросились растягивать брезент
возле самого дома. Высота была не очень большая, второй этаж,  метров  пять,
но  даже  и  турку  хватило  бы,  чтобы  разбиться  насмерть:   он   норовил
соскользнуть с подоконника головой вниз. Левая водка затуманила ему мозги  и
глаза до такой степени, что он ничего не соображал, лишь мычал и ощущал, что
ему плохо. Единственным желанием его было выбраться на свежий воздух, хоть в
окно, хоть в дверь.
   Рита, одетая в джинсы, в рубашку,  с  деньгами,  засунутыми  в  нагрудный
карман, вскочила на подоконник и обхватила турка за  плечи.  В  этот  момент
двери сорвались  с  петель,  и  она  успела  увидеть  охранников  со  злыми,
перекошенными  от  ярости  лицами.  Ей  ничего  не  оставалось  делать,  как
оттолкнуться от подоконника  и  полететь  вниз,  увлекая  за  собой  голого,
тщедушного турка. А трубка мобильного телефона  так  и  осталась  лежать  на
полу, возле черных угольных лохмотьев сгоревших газет и документов.
   С такой высоты Лисе приходилось прыгать впервые. От испуга она так  и  не
сумела разжать руки, которыми вцепилась в своего друга. Брезент мягко принял
и  мужчину,  и  женщину.  Рита  даже  не  сразу  поверила,   что   счастливо
приземлилась. Поначалу пожарные подумали,  что  турок  угорел,  а  поскольку
женщина была жива и здорова, ее в первые секунды после  падения  оставили  в
покое. Пьяного же владельца фески уложили на траву и принялись  приводить  в
чувство.
   Когда же охранники высунулись из разбитого окна, то Риты уже не  увидели.
За те десять секунд, которые ею никто не интересовался, она успела  добежать
до переулка и нырнуть в него, как в омут. Сразу же перешла на шаг.  Бегущего
человека всегда запоминают, а если идешь спокойно, никто на тебя не  обратит
внимания.
   Город она себе представляла плохо, расспрашивать встречных не  рисковала.
Но кое-какой план у нее был. Главное, следовало выбраться на  людную  улицу,
где движение не прекращается ни днем, ни ночью,  и  перекантоваться  там  до
утра. А потом попытаться отыскать соотечественников, людей, с которыми можно
договориться и кое-что объяснить им.
   Рите повезло. Ее всю ночь искали охранники публичного дома, но так  и  не
обнаружили.  В  восемь  утра  она  наткнулась  на   туристический   автобус,
забиравший русских челноков из гостиницы. Тем предстояло  пробыть  в  Турции
еще три дня. Руководителем группы оказался все понимающий  молодой  человек,
который не стал вдаваться в  подробности,  они  его  мало  интересовали.  Он
сделал вид, что поверил в  то,  будто  Рита  потеряла  паспорт,  отстала  от
группы. А поскольку она пробыла в Турции недолго, не более трех месяцев,  то
и особых проблем с выездом не должно было возникнуть.
   Этот  парень  завел  Риту  в  российское  консульство,  где  без   особых
проволочек Лисе выдали временный документ, свидетельствующий о том, что  она
потеряла паспорт. Конечно, служащие понимали, в чем дело, но их  устраивало,
что Лиса ни на что не жалуется, не требует поднимать на ноги всю  полицию  в
городе, а всего лишь просит позволить ей доехать до  России.  Деньги  у  нее
имелись, полиция ее не разыскивала.
   Вот так, с временной бумажкой, Рита и вернулась в Россию, решив для  себя
раз и навсегда ради заработков не покидать пределов родного отечества.
   С туристического автобуса она сошла на  самом  въезде  в  Москву.  Вполне
могло оказаться, что владелец публичного дома, выложивший за  нее  владельцу
лжетуристической фирмы крупную сумму и понесший урон  в  результате  пожара,
уже сообщил русским  партнерам,  где  нужно  встречать  Риту  Кижеватову.  А
отрабатывать деньги, затраченные на нее турками, у  Кижеватовой  желания  не
было.
   Первое  время  отсутствие  паспорта  тяготило  ее,  но   потом   в   этом
обстоятельстве появилась и своя прелесть. Человека с паспортом легко занести
в милицейский компьютер, и потом, стоит  только  попасться,  тебе  припомнят
прошлые  грехи.  Рита  же,  выросшая  в  детском   доме,   прекрасно   умела
перевоплощаться в скромницу,  не  привлекающую  внимания.  А  поскольку  она
абсолютно не походила на чеченку, столичная милиция ее не трогала.
   Жила она в  Москве  на  самой  окраине,  снимая  угол  у  полусумасшедшей
старухи. Пока были деньги, Рита-Лиса присматривалась, чем  можно  заработать
на  жизнь  девятнадцатилетней  девушке,  не  имеющей  паспорта.  Ответ   был
однозначный - проституцией. Стоило лишь найти форму привлечения клиентов.
   О том, чтобы заиметь крышу, Рита и не помышляла, хватило ей  и  турецкого
плена. Способ снимать  клиентов  она  нашла  довольно  быстрый,  а  главное,
надежный,  не  требовалось  иметь  и  собственное  помещение   для   встреч.
Полусумасшедшая старуха, у которой Кижеватова снимала угол,  жила  на  самом
выезде из  Москвы,  на  Волоколамском  шоссе,  и  Рите  не  раз  приходилось
наблюдать, как люди ловят машины  неподалеку  от  кольцевой.  Транспорт  тут
ходил  всякий  -  и  шикарные  ?мерседесы?,  и  скромные  ?фольксвагены?,  и
громадные фуры ?дальнобойщиков?. Шоферы - народ неприхотливый, апартаменты и
угощения им ни к чему. Свернул с  дороги,  сделал  свое  дело  -  и  оставил
девушку на обочине.
   Так и повелось. Несколько раз в неделю  Рита  выходила  на  Волоколамское
шоссе и голосовала. Далеко не перед каждой машиной она  выбрасывала  руку  -
те, в которых ехали женщины, ее  не  интересовали  вовсе.  Опасалась  она  и
подсаживаться в машину, где ехало несколько мужчин  сразу.  Больше  всех  ее
прельщали ?дальнобойщики?, с ними все происходило быстро. Правда, имелось  и
неудобство - они не останавливались: пока один вел машину, второй забавлялся
с  Ритой  на  спальном  месте,  затем  менялись  местами.  И  в   результате
получалось, что Рита покидала машину километров за сто от Москвы.
   С водителями же легковых машин хватало и пятнадцати-двадцати  километров.
Первый удобный съезд, машина  заезжает  в  лес,  и  все  теперь  зависит  от
фантазии шофера. Деньги на трассе она  зарабатывала  не  ахти  какие,  но  и
жаловаться было грех. Все, что зарабатывала, было ее, ни с кем не  делилась,
никому  не  отстегивала.  Милиция  и  бандиты  не  трогали.  Рита  одевалась
достаточно строго, не вызывающе. Ну и что с того, что она  стоит  на  выезде
почти каждый день? Может, на работу и с  работы  ездит,  экономя  деньги  на
транспорте.
   Ни за руку, ни за ногу ее никто не поймал. До поры  до  времени  все  шло
гладко, но однажды Рита немного отступила от правил...
   День  не  заладился  с  самого  начала.  Пытался  ее  подобрать  какой-то
пенсионер в стареньких ?Жигулях?, для которого и тридцать рублей -  огромные
деньги. Остановился и служебный  автобус,  развозящий  дорожных  рабочих.  А
?дальнобойщики? словно сговорились, перли на полном газу, никто даже  голову
не повернул в сторону Риты.
   Обычно она никогда не ездила с  кавказцами,  но  возвращаться  домой  без
денег не хотелось.  И  так  уже  жила  впроголодь  два  дня,  а  тут  еще  и
полусумасшедшая хозяйка заладила, чтобы заплатила за угол за  месяц  вперед,
мол, нужны деньги, чтобы телевизор отремонтировать.
   Поэтому  Рита  лишь  тяжело  вздохнула,  когда  возле   нее   остановился
ярко-красный ?опель омега? с двумя  кавказцами.  Грузины  они,  чеченцы  или
армяне,  Риту  не  интересовало,  в  таких  тонкостях  она  не  разбиралась.
?Чернозадые?, - называла она про себя тех  мужчин,  у  которых  были  черные
волосы и маслянисто-карие глаза.  Типчики  оказались  классическими:  черные
брюки, туфли начищены так старательно,  что,  казалось,  их  покрыли  лаком.
Довольные, сытые лица, волосатые до неприличия руки, семь  золотых  зубов  и
пять золотых перстней на двоих.
   Номера у машины были московские, на это Рита всегда обращала внимание.  С
заезжими кавказцами  вообще  дел  иметь  было  нельзя,  а  среди  московских
попадались иногда более или менее сносные экземпляры. Мужикам  было  лет  по
сорок, частые удовольствия и безбедная жизнь немного подпортили им фигуры  -
у каждого на коленях покоился солидный животик. Но  из-за  этого  комплексом
неполноценности они не страдали: мордами и фигурой не вышли, зато кошельками
свое нагоним, будут деньги, будут и бабы.
   - Далеко собралась? - в трех  передних  золотых  зубах  отразилось  яркое
вечернее солнце.
   - Как получится, - превозмогая отвращение, сказала Рита.
   - Ты, мать, другую машину подожди, - сказал  кавказец  сельской  женщине,
только еще собравшейся  поинтересоваться,  сколько  с  нее  возьмут  за  сто
километров пути, если она поедет вместе с Ритой.
   - Сучек  тут  развелось,  -  абсолютно  беззлобно  сказала  крестьянка  с
тяжеленной сумкой на плече,  -  развозят  вас,  развозят  и  никак  всех  не
развезут.
   Кавказец тоже беззлобно рассмеялся.
   - Ну раз ты все понимаешь, мать, так и иди машины ловить. С нами  у  тебя
пролет. Садись, - обратился он к Рите, открывая заднюю дверцу.
   Рита уже научилась по  взглядам  понимать,  стоит  объясняться  или  нет.
Мужчины на ее счет не заблуждались, сразу поняли,  перед  ними  проститутка,
достаточно дешевая, умеющая делать практически все,  для  которой  обслужить
двоих мужчин по цене одного - не проблема.
   - Я пока сзади сяду, - сказал один кавказец, - а ты машину веди.
   Он уселся рядом с Ритой и захлопнул дверцу.
   - Только учти, мы назад сегодня не возвращаемся.
   -  А  мне  и  не  обязательно,  -  отвечала  Лиса.   Кавказец   даже   не
поинтересовался, как ее зовут, не назвался сам.  Километров  пять  проехали,
присматриваясь друг к другу.
   - Чего  время  тянуть?  -  сказал  кавказец.  -  Начинай,  -  и  принялся
расстегивать брюки.
   Его то ли брат, то ли друг, сидевший  за  рулем,  сразу  же  напряг  шею.
Чувствовалось, ему хочется  обернуться,  но  когда  ведешь  машину,  следует
смотреть на дорогу.
   - Я дорого стою, - предупредила Рита.
   - И я человек не бедный, - кавказец спустил штаны  до  колен  и  заерзал,
чтобы поудобнее пристроиться.
   Рита знала, если сразу не договоришься о твердой таксе, потом черта с два
получишь деньги, в лучшем случае сунут тебе какую-нибудь  пятерку,  а  то  и
вовсе выставят из машины, не расплатившись.
   - Двадцать, - твердо сказала она, - двадцать зеленых.
   - Не вопрос.
   - Деньги покажи.
   Кавказец улыбнулся, засунул руку в карман спущенных брюк и извлек на свет
скомканную, потертую двадцатку. Рита  уже  хотела  взять  ее,  как  кавказец
отдернул руку.
   - Э нет, так не пойдет! Сперва удовольствие, а потом деньги.
   От мужчины  едко  пахло  потом:  наверное,  с  позавчерашнего  вечера  не
принимал душ. Но таковы издержки профессии, хочешь заработать - терпи.  Рита
почти смертельно устала, у нее онемели язык и  губы,  когда  наконец  машина
приостановилась. За окном уже сгущались сумерки.
   - Ну вот знай, какие мы, южане: не то,  что  ваши  русские,  мы  -  парни
горячие, - сказал кавказец, выходя из машины и долго мочился, стоя  прямо  у
открытой дверцы автомобиля. - А теперь ты садись, а я поведу.
   - Деньги давай, - обессиленно ворочая языком, сказала Рита.
   - Вот они, никуда от тебя не уйдут. Но получишь ты их после того, как всю
работу  сделаешь,  -  двадцатка  оказалась  прижатой  к  панели   автомобиля
небольшим круглым магнитом.
   Рита попыталась дотянуться до нее, но второй кавказец, уже забравшийся на
заднее сиденье, схватил ее за руку.
   - Погоди, красавица, сначала работа, потом деньги.
   - Это будет стоить еще двадцать.
   - Кто спорит? Или ты сомневаешься, что у нас есть деньги?
   Этих мужчин можно было заподозрить во многом, но только не  в  отсутствии
денег. Удовлетворенный кавказец уже не любопытствовал. В отличие  от  своего
приятеля, он со скучающим видом сидел за рулем  и  лишь  морщился,  когда  с
заднего сиденья  доносилось  довольное  похрюкиванье.  Темнота  уже  накрыла
трассу, машины ехали с включенными фарами.
   Рита уже вся покрылась потом, а ее клиент лишь довольно хрюкал.
   "Чернозадый! - зло  ругалась  про  себя  девушка.  -  Наверное,  таблеток
каких-то нажрались. Не может мужик так долго торчать!"
   Она  уже  потеряла  счет  времени.  Единственной  мечтой  было   поскорее
выбраться из автомобиля на свежий воздух, но при этом непременно  сжимать  в
кулаке две бумажки по двадцать долларов. Тогда можно будет пару  дней  и  не
работать.
   "Если повезет,  может,  на  обратной  дороге  в  Москву  тоже  что-нибудь
заработаю?, - попыталась придумать себе утешение Рита.
   - Все, стоим, - сказала она, вытирая лоб, щеки и  губы  кружевным,  густо
пахнущим мылом от частой неумелой стирки носовым платком.
   - Ты что, выйти собралась?
   - А ты думал, я с вами дальше поеду?
   - Выходи, - сказал кавказец, сидевший за  рулем,  но  при  этом  даже  не
сбавил скорость.
   - Деньги давайте!
   - Если попросишь хорошенько, может, и дадим. Рита  с  досадой  выругалась
про себя, чувствуя, что сейчас ее прокинут.
   - Мы в Ржев едем, - наконец, отдышавшись, сообщил кавказец, не  спешивший
застегивать брюки, - у нас там друзья есть, земляки живут. Вот  когда  и  их
обслужишь, тогда мы тебе деньги дадим.
   - Уроды, - закричала  Рита,  -  отдавайте  мои  деньги  и  останавливайте
машину!
   - Что-нибудь одно, красавица, или деньги,  или  машину  остановить.  Двух
удовольствий сразу не бывает.
   Рита хотела ударить сидевшего рядом с ней мужчину по лицу, но тот схватил
ее за руки.
   - Едешь с нами. И пока всех моих земляков не  обслужишь,  денег  тебе  не
видать.
   Сзади в салон ?опеля? ударил яркий свет.
   - Что за мудак там сзади едет? - крикнул кавказец, сидевший за рулем.
   - Хрен его знает! Микроавтобус какой-то...
   - Эх, жаль, сзади фары нет, чтобы его ослепить.  Рита  вздохнула,  поняв,
что придется смириться с потерей денег.  Но  следовало  хотя  бы  напоследок
испортить настроение  самодовольным  кавказцам.  Удовольствие  они  получили
даром, значит, надо напакостить им ровно на сорок баксов.
   - Черт с вами, - притворно улыбнувшись, сказала  Рита,  -  едем  к  вашим
землякам. Даром я не работаю, - и она откинулась на спинку сиденья.
   Ее сосед разжал пальцы.
   - Так бы сразу и сказала.
   Лиса притворялась умело, у  кавказцев  никаких  подозрений  не  возникло.
Микроавтобус, следовавший сзади, уже включил поворот для обгона.  И  в  этот
момент  Рита,  что  было  силы  впилась  ногтями   в   шею   водителю.   Она
почувствовала, как  длинные  ногти  протыкают  кожу,  ощутила  под  пальцами
кучерявые упругие  волосы.  Кавказец  взвыл,  будто  сзади  в  него  всадили
раскаленное шило. Самостоятельно высвободиться он не мог, Рита  вцепилась  в
него намертво, а руль отпустить он на ночной дороге не рисковал. От боли  он
уже ничего не видел перед собой, и поэтому резко нажал на тормоза.
   Как живые, завизжали протекторы, в пыль  стираемые  о  шершавый  асфальт.
Машину занесло, и она замерла. Чудом сумевший вывернуть  влево  микроавтобус
проехал немного вперед. Затем сдал задом и  остановился  вплотную  к  капоту
?опеля? - так, чтобы тот никуда не мог выехать. Рита убрала руки и принялась
лихорадочно рвать ручку дверцы, совсем забыв о том, что опущен блокиратор.
   Водитель стонал, держась за кровоточащую шею, а его приятель  тряс  Риту,
словно пытался вытрясти ее не только из одежды, но и из кожи.  Фары  ?опеля?
выхватывали из темноты заднюю дверцу микроавтобуса.
   - Пусти, урод! Пусти! - кричала Рита, шаря рукой по дверке.
   Наконец фишка блокиратора попала  между  ее  пальцев,  и  она  распахнула
дверцу, принялась лягаться, лишь бы поскорее выскочить на улицу.
   Двое  рослых  светловолосых  мужчин  в  комбинезонах  вылезли  из  кабины
грузового микроавтобуса на дорогу. Один держал в  руках  монтировку,  второй
что-то прятал в обширном рукаве куртки. Лица их не предвещали для  кавказцев
ничего хорошего. Если бы не умелый  маневр  водителя  микроавтобуса,  аварии
было бы не избежать.
   - Ты, мудак, что, вчера за руль только сел? -  Илья  Вырезубов  распахнул
дверцу ?опеля? и схватил водителя за плечо. И  только  сейчас  увидел  кровь
между его пальцев.
   - Они меня изнасиловать хотели, чернозадые! - кричала Рита, лягая соседа.
   - Ребята, это все она, сучка! Вцепилась ему в  шею  на  полной  скорости,
проститутка долбаная!  Все  ей  денег  мало!  Сказала,  если  сотню  еще  не
заплатим, то заявит, будто мы ее изнасиловали.
   - Ишаки мусульманские! - вспомнила Рита одно из своих любимых  выражений.
- Бандиты! Насильники, кровопийцы!
   Ей таки удалось вырваться и выскочить на дорогу. Короткая облегающая юбка
задралась так, что белели трусики.
   - Так вот оно, в чем дело! - проговорил Григорий Вырезубов. - Насильники!
Вы наших девушек трахаете, да еще и не платите за это!?
   Водитель ?опеля? протянул руку к ящичку  на  панели,  где  у  него  лежал
газовый пистолет, но монтировка Ильи уже обрушилась на  лобовое  стекло.  По
панели  запрыгали  микроскопические  стеклянные   кубики,   гибкая   пленка,
закрепленная между стекол, обвалилась в салон. Второй удар пришелся прямо по
руке водителя. Он взвыл от боли и скорчился,  пытаясь  засунуть  голову  под
панель. И правильно сделал, потому что  следующий  удар  пришелся  прямо  по
щитку с приборами.
   - Вы вы...  -  заикаясь,  начал  кавказец,  сидевший  сзади,  но  тут  же
сообразил, что объясняться с крутыми мужиками  не  имеет  смысла,  слова  не
помогут. Будут бить - и бить больно.
   Илья поудобнее перехватил монтировку и опустил ее на левую фару  ?опеля?.
Стало чуть потемнее.
   - Ну что,  хватит?  -  поинтересовался  он  у  Риты.  Двадцатка  все  еще
оставалась приклеенной магнитом к приборной панели, грязная  и  мятая.  Рита
ловко, двумя пальцами выдернула ее и тут же зажала в кулаке.
   - Они тебе еще что-то должны?
   - Еще два червонца.
   - Ну-ка, раскошеливайся!
   Без лишних споров кавказец достал из кармана деньги. От страха он не  мог
сообразить, какую из бумажек нужно отдать  девушке,  потому  как  в  руке  у
Григория Вырезубова  появился  короткий  обрез,  до  времени  прятавшийся  в
широком рукаве.
   - Вот.., да, мы заплатим.
   В другой ситуации Рита,  может  быть,  и  взяла  бы  все  деньги,  но  ее
настолько  поразило  то,  как  хладнокровно  было  разбито  лобовое   стекло
автомобиля,  что  она  уцепилась  за  утолок  двадцатидолларовой  бумажки  и
завладела лишь ею одной.
   - Теперь в расчете? - поинтересовался Илья.
   - Да.
   - Ну что ж, счастливо оставаться, - пробасил Григорий.
   - Как  это  оставаться?  -  запричитала  Рита.  -  Вы  уедете,  они  меня
прикончат! Нет уж, нет! - она, боясь, что ее оставят  на  дороге,  опрометью
бросилась к микроавтобусу и вскочила в кабину.
   - Деньги надо отдавать вовремя, - глубокомысленно бросил Илья,  взвешивая
в руке монтировку и присматриваясь к сверкающему капоту машины.
   -  Нет!  -  закричал  один  из  кавказцев,  но  слегка  согнутый  тяжелый
металлический прут опустился на капот машины, сделав глубокую  вмятину  и  в
двух местах отколов краску.
   -  Скупой  платит  дважды,  -  резюмировал  Григорий.  Братья  Вырезубовы
почувствовали: противник деморализован настолько, что даже  если  в  ?опеле?
есть припрятанная ручная граната, кавказцы ее не бросят.
   - Если вы такие идиоты, что пойдете  в  милицию,  -  сказал  Илья,  -  то
учтите, сядете в тюрьму, потому что мы сами видели, как вы бабу насиловали.
   - Нет-нет, все в порядке.
   - Слышишь, они говорят, что все нормально, хотя мне показалось, что у них
фара разбита, стекло и капот попорчены.
   - Хозяевам видней, - пожал плечами Григорий.
   - Ну что ж, пусть отдыхают, - и братья рядом,  плечо  к  плечу,  медленно
двинулись в темноту.
   У ?опеля? горела только правая фара. Кавказцы затаили  дыхание.  Сидевший
за рулем даже забыл о кровоточащих на шее ранах, они думали лишь о том,  как
бы  поскорее  отсюда  смотались  странные  мужики.  В  подобных   передрягах
кавказцам приходилось бывать не однажды. Иногда пугали их, иногда  они  сами
кого-нибудь запугивали, но впервые они  столкнулись  с  тем,  чтобы  человек
хладнокровно, без видимых на то причин ломал стекло машины, а затем  так  же
хладнокровно разбивал фару. Чувствовалось в этой паре  светловолосых  мужчин
что-то грозное. Наверное,  такое  же  чувство  возникает  в  маленькой  душе
кролика, когда на него спокойным, немигающим взглядом смотрит удав.
   Микроавтобус плавно двинулся с места, и вскоре оранжевые огоньки  исчезли
за поворотом. Кавказцы переглянулись.
   - Сумасшедшие какие-то!
   - Не сказал бы. Вот сучка!
   - Сами виноваты, - вздохнул тот, который сидел за рулем, -  заплатили  бы
ей сорок баксов и высадили бы на дороге. А теперь хрен знает что делать! - и
кавказец зло ударил кулаком по сиденью, засыпанному стеклянными осколками.
   - Ничего, мы эту сучку найдем. Я ее еще  на  прошлой  неделе  заприметил,
наверное, часто на Волоколамке пасется"
   - Я бы ее лучше не трогал, - кавказец зло открыл ящичек и  вынул  газовый
пистолет. Сунул его в карман брюк. - Если встречу их еще, убью на хрен!
   - Никого ты не убьешь.
   - Почему?
   - Они сделают вид, что тебя не знают, а ты - тем более. Притворишься, что
видишь их впервые. Давай трогай потихоньку. До Ржева как-нибудь  дотянем,  а
там у меня мужик знакомый есть, гараж  у  него  свой,  он  что  хочешь  тебе
отремонтирует. За два дня машина сиять будет, как игрушка.
   - Легко тебе говорить. Машина-то моя!
   - Ну, знаешь ли, за удовольствие надо платить.
   - И черт тебя дернул с этой стервой  связаться!  Заплатили  бы  -  и  без
проблем.
   - Сам не знаю, как получилось... Подурачиться захотелось.
   - Вот так, век живи, век учись, - вспомнил русскую  пословицу  человек  с
иссиня-черными волосами и маслеными глазами. Другой, похожий  на  него,  как
родной брат, кивнул.
   - Что уж после драки кулаками махать!

Глава 7

   У Сергея Дорогина на все дела ушло три часа. Москва хоть и большой город,
но пушкинских мест в городе не так уж и много: в начале девятнадцатого  века
Москва была куда как меньше, чем сейчас.
   Абебу Муму нигде не нашел, хотя следы эфиопа попадались повсюду. В  одном
месте говорили, что видели его месяц тому  назад,  из  другого  прогнали  на
прошлой недели, в третьем сказали, что вроде видели Абебу спящим на лавке, а
рядом валялась пустая бутылка из-под водки и стоял цилиндр, в котором лежали
пять рублей.
   Время подходило к девяти. Музеи  уже  закрылись,  экскурсии  исчезли.  На
Тверской появились проститутки, вернее, проявились, стали заметнее. Они  уже
переоделись в боевые одежды и заняли наступательные позиции.  Одна  из  жриц
любви чуть не бросилась под колеса машины Дорогина. Он затормозил.
   Девушка  отпрянула,  затем,  заискивающе  улыбаясь,  просунула  голову  в
окошко.
   - Я тебя со своим приятелем спутала, у него  точна  такая  же  машина,  -
соврала она. - Кстати, не хочешь за сто баксов без презерватива на всю ночь,
раз уж друг не приехал, раз уж я обозналась?  -  девушка  облизывала  пухлые
губы. - Ну, так как? Решайся, такое тебе не каждая предложит.
   - Стремно, - сказал Дорогин.
   - Что стремно?
   - СПИД гуляет по России.
   - СПИД? - проститутка передернула плечами, словно отмахивалась от пчелы.
   - Первый раз слышишь?
   - Телевизор смотрю, так что знаю о СПИДе не меньше, чем  о  том,  что  до
юбилея Пушкина осталось на один день меньше. Но  без  резинки  я  рискую  не
меньше тебя.
   - Зато ты за свой риск получаешь сто баксов, а я их теряю.
   - Ты получаешь удовольствие. Здесь все девушки, которые стоят,  только  с
презервативами соглашаются, я одна такая бесстрашная.
   - Вот поэтому с тобой и не буду.
   - Ну,  как  хочешь,  мое  дело  предложить,  твое  дело  согласиться  или
отказаться.
   Сергей медленно тронул автомобиль. Девушка  убрала  голову  из  машины  и
послала воздушный поцелуй. А  затем  сделала  шаг  назад  и  прислонилась  к
фонарному столбу. Она приняла  картинную  позу,  выставив  вперед  колено  и
подбоченясь.
   К Киевскому Сергей добрался к девяти. Он припарковал машину и спустился в
подземный переход, причем стал так, чтобы видеть инвалида, а тот  его  -  не
мог. ?Афганец? уже заметно  устал,  голос  его  стал  не  таким  басистым  и
насыщенным интонациями. Иногда ветеран конфликта срывался  на  свист,  тогда
грязно ругался и стучал кулаком по своей ушанке.
   Сергей прикинул, если того и будут забирать, то  по  дальней  лестницы  -
там, где есть пандус. Но он ошибся. Появился только один из галичан, но зато
он привел с собой троих помощников. Те без долгих слов, потрепав  по  плечам
инвалида войны, легко подняли коляску и понесли ее в руках.
   Галичанин чуть отстал, он  двигался  так,  словно  не  имел  к  ?афганцу?
никакого отношения. Плотно набитая спортивная сумка висела на плече, и время
от времени он прижимал ее рукой к боку,  словно  хотел  удостовериться,  что
сумка при нем и что она полна.
   Сергей едва успел опередить его  и  заметить,  куда  покатили  инвалидную
коляску.  ?Афганца?  поджидал  микроавтобус  с  большой  скользящей  дверью.
Пассажиры в  микроавтобусе  были  как  на  подбор,  таких  бы  и  близко  не
подпустили к маршрутному такси -  грязные,  оборванные,  полупьяные.  Сергей
рискнул, перебежал дорогу прямо по проезжей части, лавируя  между  машинами,
иначе можно было не успеть. Помощники галичан действовали быстро. Они с ходу
затолкали инвалидную коляску вовнутрь микроавтобуса.
   - Потише, - кричал ?афганец?, - не дрова грузите, человека!
   Ответом ему были смех и грязные ругательства. Галичанин уже  занял  место
рядом с водителем, и Дорогин вновь вынужден был нарушить правила,  пересекая
сплошную линию. Он успел вовремя, микроавтобус  подъезжал  к  светофору.  Их
разделяли всего два автомобиля.
   - По-моему, меня  не  заметили,  -  решил  Дорогин,  -  иначе  уже  давно
кто-нибудь вышел бы разобраться.
   Пару раз приходилось останавливаться, подбирали нищих.
   "Сколько же их туда набилось? Наверное,  пятнадцать,  хотя  мест  там  не
больше десяти."
   Но шторки на окнах, которые никто из пассажиров не  рисковал  отодвигать,
скрывали нутро микроавтобуса от глаз дорожной милиции. Двигались  в  сторону
Ленинградского шоссе. Сергей старался держаться в  отдалении,  не  попадаясь
галичанину на глаза. Но тот особо и не волновался, процедура для  него  была
привычной, повторяющейся изо дня в день. Сидя на  переднем  сиденье,  он  не
терял времени даром, а сортировал деньги, выискивая в  сумке  самые  крупные
купюры.
   Грязной, помятой мелочью он не интересовался, а крупные купюры сортировал
в три пачки, которые перетянул аптечной резинкой.  К  долларам  было  особое
отношение, набралось их не так уж много. Галичанин каждую  купюру  тщательно
разгладил у себя на колене, сложил стопочкой и отправил во внутренний карман
куртки. Затянул молнию, будто боялся, что те выпорхнут из кармана.
   Все меньше становилось света на  улицах,  больше  попадалось  разбитых  и
перегоревших фонарей, совсем исчезли огни рекламы. В этом  месте  Москва  за
последнее десятилетие практически не изменилась.
   - Марьина роща, - отметил про себя Дорогин.
   Теперь приходилось держаться настороже. Машин стало  меньше,  и  Дорогина
вполне могли  приметить.  Но  блуждания  оказались  недолгими,  микроавтобус
свернул в тупик и скрылся за воротами частного дома. Дорогин оставил  машину
и дальше двинулся пешком.
   "Ну и  халупа!  -  подумал  он,  разглядывая  покосившийся  дом,  который
непонятно каким образом еще не развалился. - Наверное, ветра  сильного  сюда
не залетало, да и старый сад хорошо защищает от стихии  эти  руины.  Хорошая
натура для фильма о довоенной Москве, - усмехнулся Дорогин, но тут  же  себя
поправил:
   - Нет, о послевоенной - такая тут царит разруха."
   Попрошайки выбирались из микроавтобуса, точно пленные немцы; кто сам  мог
идти, помогал выбираться товарищу.  Галичанин  стоял  в  стороне,  брезгливо
наблюдая за процедурой разгрузки, будто  надсмотрщик,  который  считает,  не
сбежал ли кто  из  заключенных.  Две  инвалидные  коляски  закатили  в  дом,
остальные повалили следом.
   Галичанин скрылся в полуразвалившемся сарае, и вдруг тот  вспыхнул  ярким
светом. И него  выкатился  новехонький  ?линкольн?  с  галогеновыми  фарами.
Задень машина дом - тот бы развалился на глазах.
   "Жаль, что мне не  с  тобой  сегодня  придется  разобраться?,  -  подумал
Дорогин, прижимаясь к стволу старой яблони и пропуская машину.
   В доме горел неяркий  свет,  окна  были  завешены  пожелтевшими,  старыми
газетами. В одной  из  фрамуг  стекла  не  было,  и  вместо  него  виднелась
скомканная телогрейка, из  которой  торчали  клочья  ваты.  Перелезть  через
невысокий забор оказалось сложно: ни опереться на него, ни вскочить - того и
гляди, завалится.
   Подобравшись к окну, Сергей затаился. Из дома слышался мат-перемат,  звон
посуды. Понять по звукам о том, что именно там происходит, было сложно  и  в
то же время легко - гуляют ребята.
   Один из надсмотрщиков вышел на крыльцо и, не смущаясь тем, что его  видно
с улицы, с удовольствием помочился в траву. Не успел он застегнуть  ширинку,
как Дорогин схватил его за горло и потащил в кусты смородины.
   Дорогин прошептал:
   - Пикнешь, идиот, голову откручу!
   Охранник и не думал сопротивляться, сразу почувствовав силу  и  решимость
противника. Повалив надсмотрщика в траву и уткнув  лицом  в  землю,  Дорогин
склонился над ним и, держа одну руку на шее, прошептал на ухо:
   - Меня интересует эфиоп Абеба.  Где  он?  Затем  разжал  пальцы,  ослабив
хватку, давая возможность надсмотрщику глотнуть воздуха, ведь,  не  глотнув,
не произнесешь ни звука.
   - Не знаю, в доме его нет.
   - Я у тебя спрашиваю, где он есть, идиот Левая рука  надсмотрщика  в  это
время скользнула в брючный карман, и только  феноменальная  реакция  помогла
Дорогину увернуться от сверкающего короткого лезвия,  которое  пронеслось  в
миллиметре от горла. Пришлось выпустить шею противника и резко  броситься  в
сторону. Сергей больно ударился головой о ствол яблони.  То,  что  произошло
дальше, Сергею не могло понравиться. Нерасторопный, неразворотливый охранник
оказался на удивление прытким. Нападать на Дорогина он не стал, а,  проломив
кусты, опрометью бросился к дому.
   Шум и гам внутри  дома  мгновенно  стихли.  Еще  секунду,  и  на  крыльцо
выскочили все трое надсмотрщиков,  за  ними  появились  любопытные  бомжи  и
попрошайки.
   - Он там, там, блин! - лезвие ножа указывало на кусты, туда же нацелились
и два ствола. Не стреляли лишь потому, что пока не видели Дорогина. Ребята с
оружием попались такие, что не задумались бы перед тем, как нажать на курок.
   Но Дорогина в кустах смородины уже не было. Он стоял за углом, прижавшись
к стене дома, в  руках  удерживая,  как  канатоходец  балансир,  здоровенную
палку, размером с оглоблю. Резко  развернувшись,  он  ударил  палкой  сверху
вниз, точно рассчитав направление. Удар пришелся по рукам.
   И стволы, и нож оказались на земле. Сергей еще раз развернулся,  на  этот
раз целясь по ногам. Удар был такой силы, что длинная палка переломилась,  и
Сергей остался с коротким обломком  в  руках.  Ногой  он  откинул  ближайший
пистолет в сторону, завладел вторым.
   - Ни хрена себе! - сказал ?афганец?, выкатившись на коляске  в  дверь.  -
Во, блин, дает! Во, клоун, мать его так!
   А Сергей наносил удар за ударом, не давая надсмотрщикам подняться.
   Наконец те  затихли,  понимая,  что  лучше  не  двигаться,  только  таким
способом они могут остановить яростные удары незнакомца.
   - Где Абеба? - кричал Муму, тыча стволом пистолета в затылки.
   - Он смылся! Смылся, долбаный эфиоп,  негритос  сраный!  Смылся  от  нас!
Петро с Павло нас били за то, что мы его, суку, упустили.
   - Куда смылся? - выкрикнул Сергей, надавливая стволом на короткостриженый
затылок одного из надсмотрщиков.
   - Смылся три дня назад. Мы двое суток его повсюду искали...
   - Плохо искали, - Сергей наклонился, поднял второй пистолет.  Затем  взял
нож с коротким широким лезвием и левой рукой швырнул его в стену  дома.  Нож
воткнулся над дверью метрах в трех от земли.
   Затем Муму повел стволом пистолета из стороны в сторону. Все боялись даже
вздохнуть, не то что проронить слово. С охранниками было покончено, все трое
лежали на земле, стараясь не подавать признаков  жизни.  Было  невдомек,  на
кого может обернуться гнев этого странного мужика, ведь как-никак у него два
заряженных пистолета. А умирать даже бродягам не хочется.
   Все сжались, настороженно ожидая развязки. Дорогин толком и сам не  знал,
что предпринять. То ли согласиться с охранниками, что Абеба от  них  убежал,
но в это верилось с трудом. То ли продолжать пугать надсмотрщиков в надежде,
что они кое-что припомнят.
   Насколько Муму знал Абебу, тот был достаточно труслив, да и чувствовал бы
себя эфиоп в Москве как убежавший из  советского  плена  немецкий  солдат  в
Подмосковье. Больно уж он приметный, говорит с  акцентом.  Такого  человека,
если кто хоть раз видел, запоминал надолго.
   - Ну что, ублюдки, - Дорогин пнул ногой ближайшего к себе охранника.
   Тот даже не подумал закрываться от слабого удара, чувствовал, что Муму не
из тех, кто станет всерьез бить лежачего. И еще надсмотрщикам было ясно, что
в случае сопротивления Муму церемониться не  станет,  это  они  испытали  на
собственных шкурах, изрядно попорченных.
   - Ну, ребята, я смотрю, вы экипированы не хуже, чем омоновцы, даже те  не
всегда с заряженными пистолетами ходят. А наручники у вас - классные,  -  он
ловко вытащил пару наручников из кожаного  футляра,  укрепленного  на  ремне
надсмотрщика, и так же быстро защелкнул их бандиту на запястьях, заведя руки
за спину.
   Ту же самую процедуру он проделал с двумя  остальными.  Теперь  те  стали
совсем  не  опасными,  во  всяком  случае  для   Дорогина,   бродяги-то   их
побаивались: сейчас на надсмотрщиках наручники, но рано или  поздно  они  их
снимут и тогда припомнят тем, кто посмеивался, кто давал  Муму  советы,  кто
злорадно шипел ругательства.
   - Лежать и не двигаться! - приказал Муму. Руки у Дорогина были ловкие. Он
умел хорошо показывать карточные фокусы, передергивая карты. Поэтому никто и
не заметил, как он выщелкнул обойму  и,  как  горошины  из  стручка,  извлек
патроны, высыпал их из ладони в карман.
   - Держи пистолет, - протянул он оружие  сидевшему  в  инвалидной  коляске
?афганцу?. - Ты-то небось, в отличие от  этих  оборванцев,  пользоваться  им
умеешь?
   - Я больше из автомата люблю,  -  недовольно  ответил  Морозов,  принимая
оружие.
   - Целься в головы и, если  только  дернется  один  из  них,  стреляй  без
предупреждения, а не так, как устав велит.
   - Не хотелось бы, - ответил Морозов, но по его глазам Муму понял,  тот  с
превеликим удовольствием разрядил бы обойму в мерзавцев,  которые  изощренно
издевались над рабами, ни в грош не ставя их жизни.
   По глазам Морозова Дорогин понял:, тот желает  получить  индульгенцию  на
расправу.
   - Если не пристрелишь, я тебя самого пристрелю. Понял?
   - Как не понять, - радостно отвечал ветеран афганской войны.
   Дорогин рванулся в дом. Ему даже не пришлось расчищать себе дорогу, бомжи
в ужасе расступились, забившись во все углы. Дом состоял из  трех  комнат  и
кухни. В кухне, где жили надсмотрщики, стояли три раскладушки с подушками  и
серыми одеялами. На  столе  -  телефонный  аппарат,  дорогой,  абсолютно  не
вяжущийся с обстановкой, три чашки и  электрочайник.  В  остальных  комнатах
царила страшная грязь. По углам, у стен,  лежали  рваные,  грязные  матрасы,
какое-то тряпье, газеты с объедками.
   Дорогина  поразило  полное  отсутствие  пустых  бутылок,  тара  здесь  не
застаивалась, сдавалась мгновенно.  Полные  же  и  недопитые  бутылки  бомжи
попрятали, как прячут самое дорогое - документы  и  фотографии  детей,  лишь
только началась заваруха. Эти действия были  отработаны  до  автоматизма.  У
кого тюремными привычками, а у кого годами  скитаний.  Ведь  с  бутылкой  не
пропадешь: она тебе и друзей найдет, и накормит, и согреет, и сойдет  вместо
рекомендательного письма. С бутылкой ты  человек,  везде  желанный  и  почти
родной, а без бутылки ты грязная, придавленная вошь, от которой даже  давние
знакомые отвернутся.
   Спрятаться в этом доме было негде. Сергея поразил ударивший в нос густой,
застоявшийся смрад. Помои и объедки, немытые тела - все  это  рождало  вонь,
которая скапливалась в доме уже не один месяц. Сергей чуть не задохнулся.
   Когда же он возвращался через кухню,  то  увидел  около  дверного  косяка
глянцевый лист с  оборванным  левым  краем.  Календарь  с  портретом  работы
Кипренского, на котором был изображен Александр Сергеевич с гордо  вскинутой
головой. ?Абеба? - гласила надпись, сделанная жирным черным фломастером.
   "Однако  эфиоп  нескромен?,  -  подумал   Муму,   напоследок   осматривая
помещение.
   Ясно, что никаких вещей после эфиопа не осталось. Если и имел  он  драное
одеяло, то его наверняка прибрали к рукам менее удачливые собратья  по  цеху
бомжей. Даже спрашивать об этом не имело смысла, никто не признается.
   "Значит, точно, сбежал, - вздохнул Дорогин, - зря только старался, ни  на
шаг не приблизился к Абебе. Хотя как знать, один сектор поиска я уже отсек."
   Он вышел на крыльцо и застал ?афганца? в той же позе, как и оставил  его,
с пистолетом, направленным на лежащих на земле бандитов. По лицу Морозова он
сразу догадался, что тот уже сообразил или проверил - оружие не заряжено.
   - Давай сюда, пистолет не игрушка. Дергались?
   - Нет.
   - Врешь, - сказал Дорогин.
   - Я после войны никого больше убивать  не  хочу.  Дорогин  поднял  второй
пистолет и, отойдя метров десять в сторону, утопил его в дощатой уборной, из
которой были сорваны двери.
   Потом подумал: ?Не  правильно.  Заставят  бомжей  доставать.  Это  не  те
ребята, которые сами привыкли работать?.
   "Афганец? усиленно подмигивал Дорогину и корчил гримасы.
   "Ясно,  тут  разговаривать  он  не  станет.  Бомжи  -  народ  такой,  что
полагаться на их совесть не стоит. Заложат за стакан водки или  за  обещание
ста граммов."
   - Райончик у вас хреновый, темно, хоть глаз выколи, провожатый  нужен,  -
Дорогин взял коляску за ручки и покатил Морозова перед собой.
   - Куда ты меня катишь? - кричал Морозов.
   - Вернешься. Если не на колесах, так по-пластунски доползешь,  -  Дорогин
вышел на улицу. Инвалид тут же зашептал:
   - Подальше откати!
   Предусмотрительность  ?афганца?  была  совсем  не  лишней.  Муму  заметил
несколько теней: бомжи шастали по кустам, чтобы подслушать разговор или хотя
бы посмотреть, что произойдет дальше. Но забор кончился, и никто из рабов не
рискнул  покинуть  территорию.  В  конце  улицы,   возле   машины,   Дорогин
остановился, развернул коляску, а сам сел на капот.
   - Кури, - он предложил пачку.  ?Афганец?  с  удовольствием  отсыпал  себе
половину сигарет. Он спрятал в ушанку и ловко - так, что не  успело  выпасть
ни одной сигареты, надел головной убор.
   - Понравился ты мне, мужик. Сперва думал, что гнилой,  когда  в  переходе
тебя увидел, но теперь смотрю, правильный.
   - Чего ж правильного, - усмехнулся Дорогин, - что троих идиотов на  землю
уложил? Так это и последний подонок может сделать,  если,  конечно,  силенок
хватит.
   - Ты же не просто так их отмудохал, ты своего друга ищешь.
   - Не сказал бы, что он мне друг, но сидели мы вместе. Можно  сказать,  он
мой хороший знакомый по несчастью.
   - Если он тебе деньги должен, то зря стараешься, у него их нет. Все,  что
он заработал, у него забрали. Теперь прячется.
   - Мне не деньги его нужны, мне увидеть его требуется.
   "Афганец? все еще мялся. Он не знал, стоит ли доверять Дорогину до  конца
или  правильнее  будет  расстаться  с  ним  прямо  сейчас,  без  объяснений.
?Афганец? вздохнул, ему не хотелось нарушать данное Абебе слово:  эфиопу  он
обещал, что никому ничего не скажет. Тот сам просил:
   "Кто бы ни был, кем бы ни представлялся, ты про меня не говори?.
   И Дорогин понял, что мучит инвалида.
   - Абеба же не знал, что он мне понадобится.
   - Эх, была не была! - махнул рукой Морозов. - Где он  точно  прячется,  я
тебе сказать не могу, да и сам Абеба вряд ли знает, где будет  ночевать,  он
словно Саддам Хусейн во время ?Бури в пустыни?: что ни  ночь,  то  на  новом
месте - то на чердаке, то в подвале, то в канализации. Мест много,  но  есть
одно, где он появится обязательно.
   - Где же?
   - Я ему деньги изредка даю, чтобы с голоду не сдох,  вот  он  и  обещался
подойти днями в переход, где я сижу.
   - У Киевского?
   - Именно там. Вчера, кстати, он утром приходил, я потому и забеспокоился,
что ты о нем расспрашивать начал. Подумал, натворил чего  эфиоп,  может,  ты
прищучить его хотел.
   - О точном времени не договаривались?
   - Люди, у которых часов нет, о точном времени никогда не  договариваются,
- усмехнулся ?афганец?. - Он осторожным стал, просто так ко мне не  сунется,
больно приметный.
   - Ты ему скажи, что его каскадер ищет.
   - Кличка у тебя чудная - Каскадер.
   - Это не кличка, а профессия.
   - В самом деле? Ты в кино снимаешься?
   - Снимался когда-то.
   - Хорошо, скажу.
   - Телефончик записать или запомнишь?
   - Запомню.
   - Захочет встретиться, пусть скажет, как его  найти.  Дорогим  специально
право  выбора  оставлял  за  Абебой,  чтобы  тот  мог  проверить  все   свои
подозрения. Мало ли кто мог назваться каскадером,  зная  об  их  знакомстве?
Морозов крепко пожал руку Дорогину и катнул колеса.
   - Эй, погоди, - крикнул Муму, -  своим  хозяевам  скажи,  что  я  до  них
доберусь.
   - Я у них тоже долго задерживаться не собираюсь, - ответил  ?афганец?.  -
Надоело. Не люблю, когда мной помыкают.
   Дорогин сел в машину и, обгоняя катившего на инвалидной коляске Морозова,
коротко посигналил. Пистолет Муму спрятал под сиденье.
   Белкина ждала его звонка, и Сергей с удовольствием отметил, что она ждала
именно его звонка.
   - Сергей, это ты? - крикнула Варвара в трубку, лишь только сняла ее.
   - Я.
   - Когда с эфиопом встречаемся?
   - Придется тебя огорчить. Встреча переносится на неопределенное время, но
думаю, отыскать его смогу.
   - Вот так всегда: только придумаешь хорошую идею, - обиженно  проговорила
журналистка, - так сразу выясняется, что героя репортажа  в  городе  нет.  У
меня всегда так выходит. Однажды сценарий документального фильма написала, а
главный герой возьми и помри за день до съемок.
   - Аванс хоть получила?
   - Конечно получила, но аванс - это  только  половина  денег,  на  которые
рассчитывала.
   - Если что узнаю, тебя найду. Думаю, через пару дней Абеба сам всплывет.

Глава 8

   Илья  отвел  брата  в  сторону,  чтобы  их  разговор  не  услышала   Рита
Кижеватова, нагнулся к уху Григория и прошептал:
   - Она же проститутка.
   Тот сделал  неопределенное  движение  плечами,  дескать,  что  уж  теперь
думать, раз так случилось.
   - Куда ты с кавказцами ехала? - поинтересовался Илья у девчонки, когда та
устроилась на среднем сиденье микроавтобуса, нагло закинув ногу за ногу.
   Наглость была в крови у этой девчонки. Если  она  чувствовала,  что  хоть
немного нравится мужчинам, то сразу принималась испытывать их на  прочность.
Вела себя все более и более вызывающе, стараясь определить  тот  предел,  до
которого будут терпеть.
   - Никуда не ехала, - развязно ответила она, - козлы черные меня  с  собой
потащили.
   - По-моему, ты их называла ?мусульманскими ишаками?, а не козлами.
   - Это одно и то же, - Рита махнула рукой, в которой уже сжимала сигарету.
- Огонька не найдется?
   - Ты еще не спросила, можно ли у нас в машине курить.
   - А что, я не чувствую, в  кабине  табаком  пахнет  и  нет  над  ветровым
стеклом мерзкого кожаного листочка с дезодорантом. Настоящие  мужики  всегда
курят. Братья переглянулись.
   - Я бы на твоем месте сигарету спрятал, рано  тебе  еще  курить.  Небось,
если бы твоя мамаша узнала, что ты куришь, по головке бы не погладила?
   - Вы еще скажите, что отец снимет ремень и отхлещет меня по заднице.
   - Насчет отца не уверен, - абсолютно серьезно сказал Григорий,  -  а  вот
мать - она всегда мать.
   - Не знаю, - покачала головой Рита, - нет у  меня  ни  отца,  ни  матери.
Детдомовская я.  Всего  в  жизни,  -  ей  хотелось  сказать  ?своими  руками
добилась?, но поняла, что это прозвучит глупо и двусмысленно, и добавила,  -
сама достигла.
   - Вижу, чего ты в жизни достигла, -  Илья  подался  вперед,  чтобы  лучше
видеть дорогу, забиравшую влево.
   И Рита почувствовала, что сморозила какую-то глупость. Терпение мужчин не
безгранично, она, сама того не подозревая, затронула душетрепещущую для  них
тему.
   "То ли мать им так дорога, то ли без отца выросли, - подумала она.  -  Но
лучше с ними в любом случае не заедаться."
   - Раз ты никуда не ехала,  -  сказал  Григорий,  обменявшись  взглядом  с
Ильей, - то, может, тут прямо и выйдешь?
   - Где? - возмутилась Рита. - Тут же чистое поле, ни  единого  огонька  не
видно!
   - Ты ехала в никуда, никуда и приехала, - Илья сбросил скорость.
   - Мужики, конечно, спасибо вам, что от кавказцев вызволили, но как-то  не
принято девушку ночью посреди дороги высаживать.
   - Мы спросили, ты ответила, никто за язык не тянул. И  если  ты  думаешь,
что нам такие, как ты, нужны, то ошибаешься.
   - Я вам ничего еще не предлагала. Но если не хотите, то ходите голодные.
   - Пошла ты.
   Рите стало обидно. Давно ее так нагло  не  посылали.  Обычно  она  первая
успевала просчитать ситуацию и первая посылала  мужчину,  пока  тот  еще  не
успел наговорить гадостей.
   Вновь состоялся короткий безмолвный разговор между братьями. Общались они
при помощи взглядов. Илья словно спрашивал:
   - Ну, что будем делать?
   - Что ж сделаешь, -  отвечал  ему  Григорий,  -  едем  домой.  Если  что,
переночует у нас и утром снова выйдет на трассу. Не бросать  же  беднягу  на
дороге?
   Братьям Вырезубовым особо не было нужды  тащить  сегодня  домой  девушку.
Псов чем кормить имелось, большой холодильник был полон.
   - Значит, так, - твердо произнес Илья, - с  нами  никаких  глупостей,  мы
мужики серьезные.
   - Все мужики серьезные, - не без злости, сквозь зубы ответила Рита.
   Это Илье понравилось, он уважал тех,  кто  готов  был  постоять  за  свою
честь, пусть даже и чести той было с накрашенный ноготь на мизинце.
   - Сегодня так уж получилось, что мы за тебя в ответе и высаживать тебя не
станем. Переночуешь у нас, а утром убирайся куда хочешь.
   - Только учти, - вставил Григорий, - мать у нас строгих нравов.  На  тебе
бутылку с водой и салфетку, смой косметику да волосья  свои  прибери.  А  то
ходишь, как лахудра!
   - Лахудра - это кто? - зло осведомилась Рита, поглядывая в зеркальце.
   - Лахудра - это ты, нечесаная  и  простоволосая.  ?Баптисты,  что  ли?  -
подумала проститутка. - Не трахаются, не пьют, про мать  свою  говорят  так,
будто она дева Мария. Странные ребята мне  на  дороге  попались.  Но  это  к
лучшему. Забулдыги и бабники вряд ли бы бросились меня вызволять."
   Девушка старательно смывала косметику, затем достала деревянный гребень и
аккуратно зачесала волосы за уши. Теперь она выглядела вполне скромно, если,
конечно, не принимать во внимание короткую юбку и полупрозрачную блузку.  Но
тут уж ничего не поделаешь, запасной одежды она с собой не прихватила.
   - Как я смотрюсь? Понравлюсь вашей маме?
   - Ей мало кто нравится. Но если уж кто не понравился, то держись!
   Девушка засмеялась.
   - Она, наверное, уже спать легла. А утром я рано поднимусь -  ив  дорогу.
Она меня не увидит.
   - Не дождавшись нас, она спать не ложится, - в голосе Ильи  было  столько
убежденности, что у Риты даже мурашки побежали по спине.
   Ей сразу же  представилась  мать  немногословных  братьев,  суровая,  как
дождливый октябрьский вечер, с седыми, как серые гранитные скалы, волосами и
со взглядом, твердым, как оплавленное стекло.
   Машина повернула на узкую дорогу.
   - Тут близко?  -  спросила  Рита,  и  у  нее  немного  похолодела  спина,
задрожали худые ноги. Чтобы хоть как-, то унять дрожь,  Рита  сунула  ладони
между колен.
   - При матери так не делай, - строго и назидательно сказал Илья.
   - Я волнуюсь, - произнесла девушка.
   - А чего волноваться? Веди себя пристойно, и ничего с тобой не  случится.
Накормим, напоим, можешь даже душ принять...
   - Спасибо вам, - произнесла девушка. Но колени дрожали  так  сильно,  что
пришлось сжать ноги с боков. Дрожь не унималась.
   - Да что ты? - взглянув на насмерть перепуганную девушку, сказал Илья.  -
Кавказцев не боялась, а тут - на тебе, разволновалась, как  школьница  перед
медосмотром! - мужчины рассмеялись. Но хохот был не пошлым, а веселым.
   И это девушку успокоило.
   - Я почти и есть школьница.
   - Сколько классов закончила?
   - В аттестате написано - одиннадцать.
   - Тройки были?
   - Двоек - нет, а тройки были.
   - Четверки? - спросил Григорий.
   - Тоже попадались.
   - Наверное, по физкультуре?
   - Ага, по физкультуре.
   - Наверное, с физкультурником трахалась? - Илья пошло хихикнул.
   А Рита не призналась, что трахалась не только с физкультурником, но и  со
всеми желающими, начиная с восьмиклассников и кончая завучем.
   Микроавтобус совершил еще один  поворот,  и  свет  фар  выхватил  высокий
забор. Возле него, на лавочке, Рита увидела  женщину,  похожую  на  восковую
фигуру. Лицо, руки, ноги оставались неподвижными, лишь ветер немного шевелил
фартук и несколько седых волосков, которые выбились из аккуратно заплетенной
косы.
   - Мама, - растроганно и нежно проговорил Илья.
   - Да, это наша мама, - вторил ему Григорий, словно соревновался с братом,
кто же из них больше любит маму, кто больше нежности  вложит  в  эти  четыре
буквы.
   Появление машины совершило чудо: старшая Вырезубова ожила, она моргнула и
спешно поднялась. Приложила руки к голове, убирая  со  лба  несколько  седых
волосков.
   - Где вас носило? - строго спросила она. - Я уже десять  минут  вас  жду!
Вся извелась!
   - Мама, извините, так уж получилось...
   - Да вы не одни?  -  женщина  возвысила  голос,  строго  глядя  на  Риту,
которая, как могла, обтягивала короткую юбчонку, но та все равно  оставалась
слишком короткой для того, чтобы оставить равнодушной седовласую женщину.
   - Мама, мы вам сейчас все расскажем.
   - Это из-за нее вы опоздали?
   "Ой, невзлюбит! - подумала Рита.  -  Уже  невзлюбила.  Ведьма  настоящая!
Теперь понятно, почему они о ней даже  в  ее  отсутствие  слова  плохого  не
скажут, как о деве Марии говорят."
   - Ее кавказцы изнасиловать хотели, мы их, конечно, проучили.
   - Кавказцы? - переспросила женщина, и на ее губах появилась презрительная
улыбка. - Вы, мои сыночки, им хорошо врезали?
   - Ой,  мама,  хорошо!  Мы  и  стекло  им  в  машине  разбили,  она  может
подтвердить.
   - Это правда? -  голос  женщины  дрогнул,  в  нем  появилась  неожиданная
мягкость.
   - Они меня спасли. Если бы не ваши сыновья, мне бы - крышка.
   - Мы же не могли бросить ее на дороге?
   - Не люблю кавказцев, проституток и наркоманов. Девушке  показалось,  что
она слышит скрежет зубов, хотя тонкие губы Вырезубовой оставались  абсолютно
неподвижные.
   - Ну что ж, раз ты оказалась у нас, то будешь гостьей.  Мальчики,  пускай
она помоется. Только не в доме, а в душе возле оранжереи.
   - Идем покажу, - Илья подвел  Риту  Кижеватову  к  дощатой  кабинке,  над
которой возвышалась двухсотлитровая, выкрашенная  черной  краской  бочка.  -
Разберешься.
   - Но здесь темно.
   - Сейчас включу, - раздался щелчок, и на деревянном столбе вспыхнул яркий
прожектор. Он был направлен точно на оранжерею. За стеклом  тут  же  засияли
тысячи алых, розовых, пунцовых, бордовых и  даже,  как  показалось  девушке,
черных роз.
   - Ух, красота-то какая! - воскликнула она.  Вырезубова  старшая  услышала
этот восторженный возглас, и ее  губы  тронула  улыбка,  которую  с  большой
натяжкой можно  было  назвать  ласковой.  Но  на  большее  женщина  не  была
способна.
   - У вас тут как в раю. Никогда раньше такой красоты не видела.
   Сравнение   с   раем   почему-то   позабавило   всех   Вырезубовых.   Они
переглядывались, подмигивали друг другу, разве что языки не высовывали и  не
показывали пальцами на Риту. Та немного испугалась  и  посчитала  за  лучшее
закрыться в дощатой кабинке. Тут было  вполне  просторно,  имелся  отдельный
шкафчик с вешалкой для одежды. Нашлось и мыло. Мылась  она  недолго,  все  в
жизни привыкла делать быстро, но основательно.
   Свежая, с мокрыми волосами, пахнущая мылом, она вышла из  кабинки.  Яркий
прожектор тут же погас, электричество в этом доме привыкли экономить.
   - Иди сюда, - услышала она голос Ильи, он стоял на крыльце.
   Не успела девушка сделать и двух шагов, как вдруг ей под  ноги  бросились
два страшных пса. Они не были  особо  велики,  но  их  пасти  показались  ей
огромными, как печные жерла, в которых бушует пламя. Самым страшным было то,
что псы набросились на нее абсолютно бесшумно.
   - Назад! - крикнул Илья. - Фу!
   Этот крик был таким страшным, что  Рита  заскочила  в  душевую  кабину  и
закрыла дверцу. Следила за происходящим лишь через  щелочку  между  досками.
Псы замерли, а затем побежали к хозяину.
   - Не бойся, выходи, теперь они тебя не тронут. Это гостья, своя, - сказал
Илья, указывая коротким указательным пальцем на девушку.
   Псы  послушно  обнюхали  нового  человека,  а  затем   то   ли   в   знак
признательности, то ли извиняясь, лизнули ей колени. Прикосновение  шершавых
влажных языков было неприятным. Даже  к  прилипчивым  кавказцам  проститутка
испытывала меньшее отвращение, чем к этим ужасным собакам.
   - Заходи в дом.
   - А они? - обернулась Рита.
   - Собакам у нас в доме делать нечего. Даже зимой на улице живут, так  они
- злее.
   - Да уж, злости им не занимать!
   На веранде уже был накрыт стол. Стояли приборы - три  одинаковые  большие
тарелки, мельхиоровые хорошо  начищенные  ножи  и  вилки.  А  вот  четвертая
тарелка - Рита сразу это поняла,  для  гостьи  -  была  поменьше  и  приборы
подешевле - вилка и нож из нержавейки. Тарелку украшала  ровненькая  голубая
каемочка, очень скромная.
   Мать из кухни торжественно внесла кастрюлю Все уже сидели на своих местах
с просветленными лицами, словно перед молитвой, словно все собрались воздать
хвалу Господу за то, что он дал хлеб насущный.
   "Баптисты, - подумала Рита. - Всяких я видала, со всякими пила  и  спала,
но с баптистами за столом сижу впервые."
   Спиртного на столе не было ни капли. Мать торжественно подняла крышку,  и
сразу же аромат заполнил веранду. Пахло вкусно и  аппетитно,  может,  слегка
сладковато. И Илья, и Григорий жадно втягивали запах, их пальцы подрагивали.
Девушке это показалось странным.
   "Неужели они такие голодные? Хотя все  может  быть,  наездились  мужчины,
наработались за день, вот и проголодались."
   Появилась и картошка. Мать аккуратно ее раскладывала:  вначале  Григорию,
потом Илье, потом гостье и последней себе. Куски  мяса  из  первой  кастрюли
были крупно, за раз в рот не засунешь, порезаны.
   Рита запротестовала:
   - Хватит, я столько не съем!
   - Съешь все до последней капли, до последней крошки. У  нас  в  доме  все
тарелки после еды должны быть чистые.
   - Хорошо, как скажете... - на строгий голос женщины ответила Рита.
   - Вот зелень, - на столе появилась тарелка с  огурцами,  помидорами  и  с
красным перцем.
   Братья ели быстро, но в то  же  время  еду  смаковали.  Пища  поглощалась
аккуратно. Рита тоже старалась.
   Мясо казалось ей немного странным, слишком уж нежным. Вроде  крольчатина,
но где ты найдешь у кролика такой большой кусок мякоти?
   - Вкусно?
   - Что это? - спросила она.
   - Вкусно? - подняв глаза на девушку, переспросила женщина.
   - Конечно вкусно! Очень! Но что это?
   Ее вопрос никто словно бы и  не  услышал.  Звякали  вилки,  ножи,  иногда
слышался хруст разгрызаемого хрящика. Илья обсосал кость и аккуратно положил
на отдельную тарелку.
   - Вот уж Граф с Бароном порадуются! Они  такие  косточки  любят,  нежные,
молоденькие, разгрызают их в два счета, как семечки. А я сколько ни пытался,
никогда не удавалось разгрызть.
   - Зубы попортишь, - строго и назидательно произнесла Вырезубова.
   - Мама, я больше не  буду,  -  сказал  сын,  вымакивая  хлебом  все,  что
осталось на тарелке. После этого он сытно икнул и тут же прикрыл рот рукой.
   Мать строго взглянула на сына.
   - Сколько тебя можно учить?
   - Извините, мама, нечаянно...
   - Понятно, что не нарочно.  На  первый  раз  прощаю.  Григорий  был  рад.
Недовольство матери на него не распространялось.
   - Давайте я посуду помою. Спасибо вам большое, все очень вкусно!
   Рита не могла понять, то ли это оттого, что съела чересчур много,  то  ли
оттого, что пища слишком сытная и жирная, тошнота подкатывала к горлу и  она
чуть сдерживалась, чтобы ее не вырвало.
   Мужчины и женщина весело смотрели на Риту.
   - Не надо, я сама помою. Ты иди ложись, я тебе постелила там.
   - А водички попить?
   - Сейчас будет чай.
   - Нет, я водички хочу.
   Илья подошел к холодильнику, чуть-чуть приоткрыл дверцу, так приоткрывают
дверцу сейфа при посторонних, когда хотят вытащить  немного  денег,  а  сейф
доверху забит упаковками банкнот.
   Бутылка минералки оказалась на столе. Сами  же  Вырезубовы  пили  чай  на
травах, душистый и ароматный. К чаю подали  еще  и  мед,  который  стекал  с
ложечки, постепенно истончаясь до толщины волоса, а затем Вырезубовы  быстро
отправляли мед в  рот  и  долго  облизывали  мельхиоровые  ложечки  длинными
розовыми языками.
   От этого зрелища Рите стало совсем плохо. Она, извинившись, спросила:
   - Можно, я пойду лягу?
   - Спокойной ночи.
   - И вам спокойной ночи и добрых снов.  Григорий  с  Ильей  переглянулись.
?Она что, издевается?? - в их взглядах читался вопрос.
   - Покажи, Илья, гостье ее место.
   Илья провел Риту  в  небольшую,  аккуратно  обшитую  темной  лакированной
вагонкой комнату с низким косым потолком.
   - Вот твоя кровать.
   Постель была застлана идеально белой простыней. Белье накрахмалено, очень
чистое, даже хрустело от прикосновения. Маленькое окно прикрывала решетка.
   "От кого эта решетка? Зачем она на окне?"
   Рита подобных вопросов не задавала. Она скользнула под одеяло,  прижалась
к холодной подушке и прикусила губу. Тошнота подкатывала  к  горлу,  девушка
боялась пошевелиться, потому что любое неосторожное движение  могло  вызвать
рвоту. Но постепенно, минуту за минутой ей становилось лучше, хотя в желудке
еще происходили странные процессы.
   "Неужели от голода? Нельзя сразу столько есть. И отказаться я  не  могла.
Вон как здесь строго, мамаша - настоящий мент,  похуже  участкового.  Ей  бы
только воспитательницей в детском  доме  работать,  там  бы  все  по  шнурку
ходили, в затылок друг другу дышали, рот боялись открыть и спали  по  стойке
"смирно", как шпалы под рельсами.  Все  бы  по  ее  приказу  сны  одинаковые
видели. Сволочь! Таких парней в кулаке держит! Теперь  понятно,  почему  они
неженатые, для нее любая девушка - проститутка, хоть ты ей двадцать  справок
принеси, что  девственница  и  даже  не  целовалась.  Хотя  ко  мне  это  не
относится. Завтра соберу манатки и гуд бай! Рано утречком, даже чай пить  не
стану, соберусь и тю-тю! Да, соберусь... Выйди еще отсюда попробуй, псы ноги
откусят. Пока до  ворот  добежишь,  до  самой  задницы  ноги  обгрызут,  как
наждачкой спилят!"
   Подобная перспектива Риту развеселила.  Сон  же  накатывал,  наваливался.
Ведь как-никак она устала, переволновалась.
   "Только бы водички еще попить ледяной, из холодильника! "
   Звуки в доме постепенно затихли, свет погас.
   "Думаю, они на меня не обидятся, если я минеральной воды попью."
   Рита сбросила ноги на холодный, гладенький пол - ни соринки, ни пылинки -
и, шлепая босыми ногами, направилась к двери. Приоткрыла  ее,  прислушалась.
Дверь даже не  скрипнула.  Затем  по  длинному  коридору  торопливо,  словно
воровка, вышла на  веранду,  где  стоял  большой  старый  холодильник  ?ЗИЛ?
обтекаемой аэродинамической формы, чем-то отдаленно  смахивающий  на  старую
?Волгу?.
   Лишь только она протянула руку, как холодильник вздрогнул и заурчал, даже
зарычал. Рита отпрянула.
   "У, черт! Сволочь какая-то, гудит, как трактор. Наверное, полный."
   Она потянула на себя ручку. Внутри вспыхнул свет. Дверца открывалась  уже
без  участия  девушки.  И  тут  Рита  окаменела,  ей  показалось,  что  ноги
приклеились  к  полу,  примерзли,  приросли,  вцементировались,  как   ножки
парковых скамеек,  залитые  бетоном.  От  страха  даже  пальцы  отказывались
шевелиться. Сердце остановилось.
   На уровне ее груди, на полке, лежали две человеческие  руки,  женские,  с
ярко накрашенными длинными ногтями. На безымянном пальце поблескивал золотой
перстенек, дешевый, а потому трогательный.
   - Господи! - вырвалось у девушки, и взгляд ее скользнул ниже.
   Завернутые в прозрачный, слегка покрытый инеем целлофан, покоились  куски
мяса, в которых с трудом узнавались части женского тела.
   -  Господи!  -  еще  раз  произнесла  Рита,  увидев  начатую  бутылку   с
минералкой, которая лежала рядом с отрезанными руками.
   Она с трудом удержала порыв рвоты и медленно,  как  крышку  гроба,  стала
прикрывать  дверку.  Но  голова  у  нее  закружилась,  и  Кижеватова,  теряя
сознание, стала оседать, а затем грохнулась рядом с холодильником, опрокинув
табурет, на котором  стояла  трехлитровая  банка  с  малосольными  огурцами,
ярко-зелеными, неестественно яркими. Банка с шумом и хрустом, но  без  звона
раскололась.
   Мать братьев Вырезубовых уже стояла  в  длинной  ночной  рубахе  в  двери
кухни. В правой руке у нее был топор с широким,  остро  отточенным  лезвием.
Маленький огурчик покатился по  полу,  еще  раз  подпрыгнул,  остановился  в
сантиметре от заскорузлого  плоского  большого  пальца,  словно  испугавшись
страшного, почерневшего слоистого ногтя.
   - Эка тебя, - сказала женщина.
   Тут же, словно из-под земли, возникли братья  в  одинаковых,  застиранных
голубых  майках-соколках  и  в  длинных,  до  колен,   темно-синих   трусах,
сатиновых, какие уже давно нигде не продают.  Оба  виновато  поглядывали  на
мать.
   - Ну что, по-вашему, я ее должна сразу прибить?
   - Нет, я, мама!
   - Или, может, я?
   - А куда мясо складывать? Холодильники битком забиты, морозилка полная.
   В морозильной камере  лежали  две  головы,  заиндевевшие,  со  спутанными
волосами. Женщина закрыла морозильную камеру, затем и сам холодильник.
   - А огурцы выбросить придется, стекла в них полно. Еще попадет в желудок,
кровотечение начнется.
   - Это точно. Я, мама, уберу.
   - Нет, я, - сказал Григорий.
   - Молчать! Я сама решу, кто и что станет делать. А эту стерву - в подвал,
пусть пока там посидит. Да  привяжите  хорошенько,  чтобы  не  бегала  и  не
паскудила.
   Рита пришла в себя, и тут же ее вырвало. Она  стояла  на  четвереньках  у
холодильника, длинные рыжие волосы касались пола, ее сотрясало от  приступов
рвоты. Братья и мамаша смотрели на все это безучастно, они уже  смирились  с
тем, что придется делать уборку.
   - Нет, - сказала мать, - она насвинячила,  вот  пусть  и  убирает.  Пусть
языком все стекло вылизывает.
   Рита подняла голову. Абсолютно сумасшедшая улыбка блуждала на ее губах, а
глаза  стали  стеклянными,  неподвижными,  мутными,  как  два  замерзших  на
железных перилах плевка.
   Григорий, чтобы хоть как-то сымитировать  действие,  подошел  к  девушке,
взял ее за волосы, приподнял голову, заглянул в глаза. Девушка повиновалась,
словно была резиновая.
   - Да она чокнулась!
   - Прикидывается, - сказала Вырезубова. - Что она  такого  увидела?  -  ее
недоумение повисло в воздухе.
   Было понятно, что веранду  нужно  убирать  и  убирать  капитально.  Мать,
волоча ноги, пошла в спальню, на ходу бросив:
   - Чтобы к утру здесь было чисто, как на кухонном столе!
   Хлопнула дверь.
   Братья посмотрели друг на друга.
   - Это ты сказал, что ее нужно притащить домой? Вот и притащили.
   - А что оставалось делать? Ладно, сделанного не воротишь. Эй, ты,  сучка,
- Илья говорил шепотом, боясь, чтобы мать не услышала  ругательных  слов,  -
быстро прибраться, чтобы все сияло!
   Рита продолжала стоять на коленях и, как собака, дышала,  широко  раскрыв
рот и высунув язык, длинный, розовый.
   - К ноге! - хохотнул Илья.
   - Ты смотри, точно, собакой стала!
   - Сучкой была, сучкой и осталась, - уточнил Григорий.
   Рита на коленях поползла от холодильника к братьям. Ногой она  попала  на
кусок стекла от банки, который глубоко распорол  кожу.  Но  проститутка,  не
обращая внимания  на  рану,  на  то,  что  за  ней  тянется  кровавый  след,
продолжала ползти.
   Глядя на кровь, Григорий облизнул губы и уже хотел было двинуться вперед,
как Илья остановил его:
   - Ты  что,  вампир?  Может,  она  СПИДом  больна,  проститутка  все-таки,
трахается с всякими чернозадыми! И ты туда же следом за ними.
   Григорий испуганно отшатнулся и плюнул Рите на голову. Плевок,  вязкий  и
густой, застрял в рыжих волосах. Но этот плевок остановил девушку.
   Братья перевели дыхание.
   - Еще бы за ногу цапнула, сучка! - шепотом говорил Илья.  -  С  ней  надо
поосторожнее, - он наклонился и быстро, как ребенок, принялся шептать на ухо
Рите Кижеватовой:
   - Тут убраться надо, быстро-быстро и чисто-чисто!
   Илья наготове держал руку, сжатую в  кулак,  был  готов  в  любой  момент
ударить пленницу по голове, если той вдруг взбредет в  голову  укусить  его.
Мысль о СПИДе засела в его мозгах  так  же  крепко,  как  и  то,  что  скоро
наступит юбилей Пушкина.
   Рита захохотала весело и беззаботно, села на пол,  прямо  на  стекло,  на
огурцы и, указывая скрюченным пальцем на холодильник, радостно сообщила:
   - Там колечко золотое, колечко! Блестит, золото, на пальчике...
   - Глазастая, - сказал Илья.
   - Может, она - йог? На стекле задницей сидит - и ничего?
   Но тут же тонкая струйка крови двинулась по полу.
   - Она чокнутая, затянем ее в подвал,  пока  холодильник  не  освободится.
Сами уберем, а то еще разобьет чего,  мама  нам  не  простит.  И  так  банку
огурцов хлопнула, мы их даже не попробовали.
   Григорий  наклонился,  подхватил  тремя  пальцами  маленький  огурчик  за
хвостик, старательно осмотрел его со всех сторон, нет  ли  стекла  и  капель
крови, а затем аппетитно захрустел.
   - Такие огурцы испортила, сучка! Если бы их к печени - милое дело!
   - А к отбивной, что, плохо? -  взяв  второй  огурец,  отозвался  Илья.  -
Представляешь, от бедра ломоть отвалить, хорошенько отстучать - большой, как
блин, на всю тарелку, прожарить, да с кровью?
   - С кровью, с кровью, - забормотала Рита, размазывая кровь по полу.
   - Вот от твоей задницы я себе ломоть и отрежу. А теперь вставай!
   - Не буду, - капризно сказала девушка и тут же подсунула руки  под  себя,
поджала ноги.
   - Сама не пойдет, - с видом знатока сообщил Григорий.
   - С кровью, с кровью... - это были последние слова, сказанные Ритой  этой
ночью.
   Илья нанес ей короткий удар кулаком в голову. Девушка потеряла сознание.
   - Потащили.
   Два кухонных полотенца братья пропустили ей  под  мышки  и  поволокли  по
полу. Они даже не  оборачивались,  чтобы  поинтересоваться,  как  там  Рита.
Бесчувственную, ее затащили в оранжерею и, отвалив крышку люка,  сволокли  в
подземелье. Там Кижеватову братья веревками привязали к толстой ржавой трубе
и заспешили наверх.
   До рассвета все следовало убрать и проветрить.  Братья  Вырезубовы  умели
делать любую работу - всякую мужскую и даже женскую. Никто в  деревне  лучше
них не умел сделать опалубку, залить в нее бетон. Никто  лучше  них  не  мог
обходиться сварочным аппаратом, и ни одна женщина в  деревне  не  могла  так
чисто убрать дом - ни пылинки, ни соринки.
   Делали это братья Вырезубовы  не  по-мужски,  а  по-женски  обстоятельно.
Надели тонкие резиновые перчатки, повязали фартуки.  Собрали  битое  стекло,
выбросили за забор. Огурцы складывали в небольшое пластиковое ведерко,  туда
же побросали укроп и вишневые листья. Все это  Илья  занес  в  дальний  угол
участка - туда, где была компостная яма. В  хозяйстве  ничего  не  пропадало
зря.
   Григорий тем временем помыл пол с хлоркой, четырежды сменив  воду.  Затем
уже вместе братья вытерли насухо пол огромной тряпкой,  которой  можно  было
накрыть  машину,  прополоскали  ее  и  повесили  сушиться   на   алюминиевую
проволоку, натянутую за оранжереей, у душевой кабины.
   Небо уже светлело, но до восхода еще оставалось время. Илья похлопал себя
по животу растопыренной пятерней.
   - Жрать захотелось.
   - Тес! - Григорий приложил палец к губам. - Кушать, а  не  жрать!  Забыл?
Мама тебя всю жизнь правильно и культурно говорить учила! Пойдем.
   Братья направились в кухню. Уже остывшая кастрюля с рагу из человеческого
мяса стояла на газовой плите. Братья Вырезубовы крупно порезали хлеб,  взяли
ложки и, став рядом с плитой, дружно принялись жрать, черпая съестное  прямо
из кастрюли.  Они  насыщались  до  тех  пор,  пока  ложки  не  заскребли  об
эмалированное дно. Хлебом вымакали остатки, кастрюлю поставили в умывальник,
залили водой. Затем, довольные жизнью и собой, сели на табуретки.
   - От пуза нажрались.
   - Наелись, - уточнил Григорий, ковыряясь остро отточенной  спичкой  между
частыми зубами. - Вот мерзость! - проговорил он, вытаскивая изо  рта  черный
волос. - Это не мой, не твой и не мамин, видишь, какой кучерявый? - Григорий
демонстрировал короткий волос брату.
   Тот, сытый, смотрел на волос абсолютно  равнодушно  и  время  от  времени
срыгивал, не забывая при этом прикрывать рот ладонью, как учила мама.
   - Маме не говори, что волос в рагу нашел, а то расстроится.
   - Да, она у нас чистюля. Как он  сюда  попал,  не  понимаю?  Наверное,  в
воздухе носился...
   - Ага, точно,  в  воздухе,  сквозняком  принесло.  Полуобнявшись,  братья
пьяновато щурились, смотрели друг на друга.
   - Спать пора. Ну, сучка, задала нам работу. Как подумаешь, что у нее СПИД
может оказаться, так и аппетит пропадает.
   - Я думаю.

Глава 9

   Уже давно проснулись птицы. Солнце поднялось почти в самый зенит,  свежий
ветер раскачивал ветки, шевелил  траву,  начавшую  наливаться  рожь.  Только
свет, но не ветер могли проникнуть в оранжерею-розарий, где навстречу солнцу
раскрывались все новые и новые бутоны роз. Лепестки были такими мясистыми  и
плотными, что, казалось, они не выросли на земле, а созданы умелой рукой  из
тонких ломтиков свежего, кровоточащего мяса.
   Люк, ведущий в подвал, был прикрыт деревянным ящиком с компостом,  поверх
которого лежал аккуратно свернутый кольцом толстый резиновый шланг. Шланг  -
вещь в хозяйстве нужная, если  он  длинный  и  целый.  Рядом  на  деревянной
скамеечке лежали два странных изделия: короткие обрезки  резинового  шланга,
надетые на куски водопроводной трубы. Ни один звук, ни один вздох,  ни  даже
крик смертельно перепуганной жертвы не мог проникнуть сквозь толстый люк  из
подземелья в розарий.  Тут,  наверху,  всегда  царило  спокойствие,  воздух,
казалось, был наполнен умиротворением, конечно  в  те  дни,  когда  сюда  не
приходили братья Вырезубовы, таща за собой очередную жертву.
   Рита сидела в кромешной тьме, глаза ее оставались широко  открытыми.  Она
абсолютно не обращала внимания на то, что сидит на голом холодном бетоне, на
то, что руки связаны за спиной и прикручены к ржавой трубе.  Она,  наверное,
даже не понимала, что еще жива.  Темнота  ее  не  пугала,  да  и  что  могло
испугать после  виденного  в  холодильнике?  Даже  привыкшая  к  стрессам  и
жестокости  психика  девушки,   получившей   детдомовское   воспитание,   не
выдержала. Сработала защитная реакция организма - все забыть, не думать ни о
чем, только о том, как выжить.
   Рита не  обращала  внимания  и  на  крыс,  которые  бегали  по  бетонному
подземелью. Грызуны сперва прятались по углам, но когда поняли, что  девушка
одна и  никто  не  может  прийти  ей  на  помощь,  обнаглели.  Выбрались  из
закоулков, из нор.  Сытые  и  любопытные,  усаживались  на  бетоне  рядом  и
прислушивались,  принюхивались.  Голодные  же  и  злые  испытывали   ее   на
твердость. Но каждый раз, когда какая-нибудь крыса пыталась цапнуть Риту  за
ногу, девушка вскрикивала тонко и протяжно. Этот  пронзительный  крик  пугал
грызунов,  но  ненадолго,  и  каждый   раз   их   отступление   было   более
кратковременным.
   Рита уже переставала реагировать на прикосновения, на наглые укусы  крыс.
Она не знала, как ее зовут, не помнила того, что с ней  произошло.  Странные
вещи творились сейчас у нее в голове.  Ей  казалось,  будто  она  всю  жизнь
провела в сыром подземелье. Не было ни  света,  ни  ветра,  ни  бега  дороги
навстречу машине.., словно с самого рождения ее окружала влажная темнота,  а
крысы были единственными живыми существами, с кем ей доводилось встречаться.
   Это  мироощущение  девушки  странным  образом  передалось   крысам.   Они
понемногу затихали, одна из них даже устроилась на  коленях  у  Кижеватовой.
Так занимает место домашняя кошка, не  спит,  а  лишь  дремлет,  наслаждаясь
теплом человека. Нереальная идиллия воцарилась в бывшем бункере.
   Рита не испытывала ни голода, ни жажды. Наверное, если бы ее не  трогали,
она просидела бы так с неделю, пока жизнь незаметно не покинула  бы  бренную
оболочку.
   Но вот заскрипел, заскрежетал на петлях  тяжелый  люк,  и  косой,  белый,
словно выпиленный из мрамора, сноп света упал на бетонный пол. Рита даже  не
повернула голову, она лишь чисто инстинктивно зажмурила глаза. Кижеватова не
помнила, что такое свет,  но  смутное,  неосознанное  удивление  возникло  в
мозгу. Оказывается, кроме запахов и звуков, существовали еще и цвета, формы.
Крысы, зная нравы хозяев дома и подземелья, тут же попрятались по углам.
   А затем в столбе пыльного света появилась тень. Илья сунул голову в люк.
   - Сидит, сучка, ты смотри, даже не пошевелилась!
   - Быть того не может, - отозвался Григорий, и братья загрохотали  грубыми
подошвами ботинок по железной лестнице.
   Рита так и не повернула голову, ее  глаза  оставались  стеклянными,  лишь
изменчивые отражения, которые появились в них благодаря  свету,  сделали  их
немного осмысленными. Братья стояли, глядя на пленницу.
   - Проститутка все-таки, - сказал  Григорий,  -  из-за  нее  нам  пришлось
полночи работать. Но мама будет довольна, все убрали.
   - То, что она проститутка, мне не нравится.
   Вырезубовы вздохнули, вспомнив, как они развлекались предыдущей жертвой.
   Они уже вошли во вкус и с удовольствием занялись бы тем же самым и с этой
девушкой, к тому же она походила фигурой на предыдущую, а лица жертв братьев
почти не интересовали.
   - Заразная, может статься, - с брезгливостью произнес Григорий.
   - Почти наверняка. Справку-то у нее не попросишь  на  предмет  СПИДа  или
сифилиса.
   СПИДа и сифилис в семействе Вырезубовых боялись панически,  как  и  любой
другой заразы.  Все  программы  по  телевидению,  связанные  с  наркоманией,
СПИДом, венерическими заболеваниями, семейка Вырезубовых смотрела  в  полном
составе. И  если  бы  кто-то  из  братьев  вздумал  разговаривать  во  время
передачи, то мать врезала бы сыну ладонью по затылку.
   - Смотрите и слушайте, - говорила она, - и, не дай бог, кто-нибудь из вас
притащит домой эту заразу! Я сама голову отрежу, ни в  больницу,  никуда  не
поведу, отрежу - и все.
   О том, что будет дальше  с  телом,  никто  из  братьев,  естественно,  не
спрашивал. Но то, что мамаша есть не станет,  подразумевалось.  И  не  из-за
того, что нельзя есть родственников, а нельзя  есть  больных  родственников.
Расчленит и закопает в розарии, чтобы цветочки росли красивые.
   На  измельченных  человеческих  останках  розы  вырастали   фантастически
красивые, с мясистыми, огромными лепестками. Да и стояли  они  очень  долго.
Сохранность  роз,  которые  могли  стоять  в  вазе  по  две   недели,   была
коммерческой тайной семьи. Эту тайну пытались разгадать  конкуренты,  другие
цветоводы, но что они ни  пробовали  применить,  ничего  не  помогало.  Розы
Вырезубовых  всегда  выигрывали  состязание.  Другие  становились   чахлыми,
лепестки сворачивались в трубочки, а пунцовые розы, привезенные Григорием  и
Ильей, оставались свежими, словно их только что срезали с куста.
   Но две недели являлось порогом для этих роз. В одну ночь  они  изменялись
до неузнаваемости, живые цветные лепестки превращались в  мертво-черные,  но
не  сохли,  а  становились  влажно-гнилыми,  источали  из  себя   неприятное
зловоние. Усни с  таким  букетом  на  тумбочке  возле  кровати,  и  на  утро
проснешься с нестерпимой  головной  болью.  Настроение  будет  испорчено  на
неделю вперед. Запах пропитывал комнаты, и никакие дезодоранты не  помогали.
Но две недели - срок солидный, за который не жалко заплатить деньги.
   Потому  фирмы,  занимающиеся  оформлением  свадеб,  похорон,  с  огромным
удовольствием работали  с  продукцией  Вырезубовых.  Их  цветы  котировались
высоко, цена на них неизменно держалась раза  в  полтора-два  выше,  чем  на
остальные цветы, хотя семья специально цены не накручивала, а на рынок  свои
замечательные розы продавали даже иногда дешевле, чем другие.  Держались  за
счет оборота.
   - Здоровая вроде, - Илья взял девушку за подбородок и осмотрел  ее  щеки,
губы, а затем сжал пальцами скулы и приоткрыл рот. - И зубы все целые.  Хотя
нет... - он склонил голову набок и присел, чтобы  получше  заглянуть  в  рот
проститутки, - один с гнильцой.
   - Покажи, покажи, - братья рассматривали  девушку,  как  мумию  в  музее,
восхищаясь ее сохранностью.
   - Да, вроде бы здоровая, но может оказаться, как с  тем  зубом  -  сверху
чистая, а внутри с гнильцой.
   - Хочется? - поглядывая на брата,  спросил  Григорий,  не  уточняя,  чего
именно.
   Но Илья понял без лишних слов.
   - Конечно хочется! Но страшно.
   - Так.., подожди, брат, - на губах Григория появилась глуповатая ухмылка,
- можно ее проверить. Давай завезем бабу в больницу, пусть посмотрят.
   - Ага, завезем! Тут нас и повинтят. У нее ж ни документов, ни хрена  нет!
Да и не в себе она, черт ее знает что ей  в  голову  стрельнет.  Пока  сидит
тихо, а потом  вдруг  что-то  в  мозгах  щелкнет,  начнет  рассказывать  или
кусаться бросится. Зачем лишние неприятности?
   - Да, дела... Ни сожрать ее, ни трахнуть,  только  кормить  надо.  А  она
ничего не жрет.
   - Попоить хотя бы надо, а то загнется.  Илья  попробовал  сунуть  девушке
кружку с водой, но та даже не пошевелила рукой, чтобы взять.
   - Сожми ей челюсти, вольем.
   - Еще захлебнется. Ну ее на хрен!
   - Ты попробуй.
   Братья  попытались  напоить  Риту,  но  та  дергалась,  вода  из   кружки
выливалась.
   - Придумал! - хлопнул себя по лбу  Григорий.  -  Помнишь,  собака  у  нас
занемогла, есть и пить отказывалась? Так ветеринар посоветовал  через  шприц
ее поить, сунуть кончик между зубов - ив рот лить.
   Илья вернулся с большим  пластиковым  шприцем,  и  дело  пошло.  Григорий
держал девушку, а Илья загонял ей в рот воду. Рита оттого, что двигалась,  а
может, и от воды, немного ожила. На щеках появился румянец, и от  этого  она
стала еще более привлекательной.
   - Есть идея, - оживился Григорий. -  Зачем  ее  в  больницу  везти,  ведь
анализ по крови делают. Наберем в шприц крови и завезем. Скажем, будто  наша
родственница  из  деревни  стесняется   в   больницу   идти,   категорически
отказывается обследоваться  даже  анонимно.  Ты  же  немного  знаешь  Федора
Ивановича из больницы в Клину? Мы ему еще цветы на похороны  тещи  бесплатно
давали. Он нам должен, пусть и отрабатывает.
   - Он в лаборатории работает, - глаза братьев  засветились  радостью,  то,
что раньше казалось им сложным, на поверку выходило простым.
   - Да и мать справке поверит. Пару дней повеселимся, а потом, если  все  в
порядке, сожрем ее, - Григорий хлопнул в ладоши, словно ребенок,  радующийся
новой игрушке.
   Для братьев Вырезубовых девушка была тем  же  самым,  что  и  курица  для
крестьянских детей: немного побалуются, а потом в суп - и ничуть  не  жалко.
Мать отрубит голову, ощиплет, а  потом  вся  семья  соберется  за  обеденным
столом, и никто даже не вспомнит, как она квохтала, как  несла  яйца.  Разве
что все позабавятся рассказу о том, как курица  с  отрубленной  головой  еще
пару кругов пробежала по двору, а затем замертво упала в  пыль,  обагряя  ее
кровью.
   Резиновый жгут перехватил руку выше локтя, и  Илья  занес  шприц.  И  тут
девушка испуганно вскрикнула. Это был  первый  звук,  изданный  ею  сегодня.
Раньше Рита панически боялась наркотиков - инстинкт самосохранения сработал.
Она попыталась вырваться, но ее тут же грубо ударили в лицо. Из  рассеченной
губы потекла кровь, а под глазом тут же вздулся бугор.
   - Ты поосторожнее, шкуру испортишь! Игла скользнула под  кожу,  хрустнула
вена.
   - Держи, держи, а то  иглу  обломает!  Темная  кровь  медленно  наполняла
шприц.
   - Ну вот и порядок, - выдергивая иглу, произнес Григорий. Шприц он держал
двумя пальцами на отдалении, боясь, что  кровь  попадет  на  руки.  -  Прямо
сейчас и завезем. Зачем тянуть? Завтра, может,  результат  узнаем.  Главное,
чтобы Федор Иванович справку написал, матери показать. Срежь штук семь  роз,
завезем, пусть девчонкам из лаборатории раздаст, а они уж постараются.
   Братья на всякий случай, памятуя о происшедшем ранее, поставили на люк не
только небольшой ящик, засыпанный землей, но и тяжелую деревянную  колоду  с
топором.
   - Думаешь, мать зарубить ее сможет?
   - Кто ж ее знает! Если невзлюбила, то зарубит.
   - Обидится мама, когда  колоду  увидит.  Нельзя  ее  сердить,  оттаскивай
назад.
   Колодку нехотя, кряхтя и охая, откатили.
   - И ящик убери, пусть не думает, что мы от нее что-то скрываем.
   Григорий Вырезубов держал в правой руке шприц и важно шел от оранжереи  к
дому. Брат следовал за ним. Собаки смотрели на хозяев немигающими взглядами.
   Мать мыла посуду на кухне.
   - Мама, - сказал Григорий, переступая порог. Женщина вытерла  руки  белым
вафельным полотенцем и присела на табурет.
   - Что это у тебя? - глядя на шприц с кровью, спросила женщина.
   - Это, мама, - за брата начал говорить Илья, - мы у нашей  сучки  немного
крови отсосали. Понимаешь, мы тут подумали...
   - Здесь думаю я, а не вы.
   - Если скажете, что не надо, мы и не поедем.
   - Куда?
   - В больницу.
   - Разве кто-нибудь заболел? Ты, Гриша, себя плохо чувствуешь?
   - Нет, мама, что вы, у меня все в порядке, здоровье железное. Мы с братом
в вас пошли.
   - Тогда что это?
   - У стервы крови отсосали,  хотим  проверить,  не  больна  ли  она  какой
дрянью.
   - А дальше?
   - Если не больна, то съесть ее можно. Мать улыбнулась,  сообразительность
сыновей порадовала.
   - А что вы скажете, когда кровь в больницу привезете?
   - Скажем, что она наша сестра...
   - Что вы, какие еще  сестры!  -  быстро  и  решительно  мать  вскочила  с
табурета. - Скажете, что это наша родственница, приехала  из  Сибири,  и  мы
волнуемся, не больна ли она какой-нибудь гадостью.
   Разговор был глупый. Но среди этих троих никто большим умом не отличался,
они были хитры, как хищные звери, но так же глупы и по-своему наивны.
   - Только долго там не торчите.
   - Мы семь цветочков срежем, можно, мама? - спросил Илья.
   - Для кого?
   - Мы не девушкам, мы Федору Ивановичу.
   - Он и так нам должен, - мгновенно вспомнила Наталья Евдокимовна.
   - Вот и отработает. А это - чтобы он вас вспомнил.
   - И не семь, а пять, - сказала Вырезубова.
   - Хорошо, мама, как скажете.
   - И не самых хороших. Берите кремовые, в правом углу оранжереи.
   - Хорошо, мама, как скажете, так и сделаем.
   Через тридцать минут микроавтобус уже мчался к близкому Клину.
   Федор Иванович оказался на месте, в маленьком кабинете, с микроскопом  на
столе. Стол был завален разнообразными стеклышками с фиолетовыми, черными  и
розовыми мазками.  Все  стеклышки  были  подписаны.  Федор  Иванович  курил,
стряхивая пепел прямо на пол.
   Братья с букетом наперевес вошли в кабинет. Шприц с  кровью  находился  в
спортивной сумке на плече Григория. Складывалось  впечатление,  что  мужчины
появились в этом кабинете лишь для того, чтобы поздравить старого  знакомого
с какой-то праздничной датой.
   Федор Иванович немного опешил, он-то опасался, что Вырезубовы появились в
лаборатории, чтобы потребовать  деньги,  как-никак  сорок  роз  взял  он  на
похороны тещи. А строгой договоренности, бесплатно берет или за  деньги,  не
существовало. Тогда Федор Иванович  спешил,  и  времени  для  разговоров  не
оставалось. Приезда Вырезубовых он ждал и боялся. Знал, те рано  или  поздно
появятся.
   Букет в руке Ильи привел Федора Ивановича в недоумение.
   - Это вам, Федор Иванович, от нашей мамы.
   - Как она там? - мгновенно вспомнив угрюмую  женщину,  пробормотал  Федор
Иванович.
   - Она, как всегда, ни  на  что  не  жалуется.  Много  работает,  -  бодро
принялся рапортовать Илья, отдавая цветы Федору Ивановичу.
   Тот мгновенно почувствовал, братьям от него что-то надо, значит, разговор
о деньгах не состоится. И это заведующего лабораторией порадовало.  Денег  у
него не было, похороны съели все, что  накопили  с  женой.  Похороны  всегда
неожиданны, даже если это похороны тещи, которая долго болела.
   - У нас к вам просьба.
   - Слушаю.
   Григорий запустил руку в спортивную сумку и вытащил шприц,  завернутый  в
полиэтиленовый  пакет,  перетянутый  аптечной  резинкой.  Он,   как   взятку
чиновнику, поискав  чистое  место  на  столе,  аккуратно  положил,  а  затем
пальцем, как конверт с деньгами, подвинул доктору.
   - Что это такое? - строго спросил заведующий лабораторией.
   - Кровь, - сладострастно произнес Илья тихим шепотом. - Тут у  нас  такая
история... Приехала родственница черт знает откуда, мы ее  лет  двадцать  не
видели, у мамы возникло подозрение, не больна ли она. Вот мы тайно  и  хотим
проверить ее кровь.
   Федор Иванович не стал вникать в суть этой глупой  истории,  он  даже  не
поинтересовался, как братья без желания родственницы смогли взять у  нее  из
вены кровь. Ему было все равно.
   - На что проверить? - спросил он. - Надеюсь, не на сахар?
   - На болезни всякие. Мама боится, что она больна гадостью.
   - Значит, на СПИД?
   - И на сифилис, - отводя взгляд в сторону, прошептал Илья.
   В это время дверь в маленькую комнату открылась,  вошла  очень  красивая,
статная женщина в белом накрахмаленном халате.
   - Ну что, Федор Иванович? - вежливо кивнув незнакомцам, произнесла Тамара
Солодкина.
   Федор Иванович все еще никак не мог привыкнуть к тому, что  Тамара  опять
работает в больнице в той же должности ассистентки хирурга, с которой  ушла.
Он никак не мог взять в толк, какого черта такая красивая женщина,  судя  по
всему не бедная, таскается на работу.  Если  бы  он  получил  наследство  от
доктора Рычагова, то бросил бы работу в тот же день.
   - Готовы результаты? - строго спросила Тамара.
   - Еще пара минут. Присядьте, я вот с товарищами договорюсь...
   - Ох, какие цветы! Впервые такие красивые  вижу.  Вырезубовы  улыбнулись.
Они любили, когда их цветы хвалили.
   - Я сколько ни пытаюсь хорошие  розы  вырастить,  ничего  не  получается.
Разные кусты пробовала. Что за сорт у вас такой интересный?
   И тут она увидела странный пакетик на столе. Федор Иванович накрыл  шприц
ладонью и тихонько, словно подросток, которого родители застали с  сигаретой
за домом, быстро и аккуратно, при этом краснея, спрятал шприц в верхний ящик
стола. Это действие Федора  Ивановича  не  ускользнуло  от  цепкого  взгляда
Солодкиной. Но она понимала, что лишних вопросов при  посторонних  лучше  не
задавать.
   - Сейчас, - Федор Иванович открыл сейф, вытащил папку, в которой было три
листочка, и принялся верхний лист заполнять.
   - Когда нам зайти? - спросил Григорий.
   - Завтра к вечеру.
   Братья покинули кабинет Федора Ивановича.
   - Странные посетители, - заметила Солодкина. - У вас что, день рождения?
   - Нет, они цветоводы, мои старые знакомые. Люди неплохие,  помешанные  на
цветах. Проведать приехали, давно не виделись.
   О шприце с кровью Федор Иванович не  говорил,  и  именно  поэтому  Тамара
запомнила странный сверток, суетливость завлаба и двух братьев,  удивительно
похожих друг на друга.
   Закончив писать, завлаб дунул на листок, словно писал чернильной  ручкой,
а не шариковой, захлопнул папку и протянул Солодкиной.
   - Еще что-нибудь надо? Заходите,  не  стесняйтесь,  для  вас,  Тамара,  я
совершу все, что угодно, кроме самоубийства Тамара поднялась.  И  тут  Федор
Иванович схватил букет из пышных роз.
   - Погодите, Тамара, это вам, - и  немолодой  завлаб  великодушным  жестом
преподнес шикарный букет не менее шикарной женщине.
   Отказываться  было  глупо,  цветы  смотрелись  великолепно.  Да  и  какая
женщина,  знающая  себе  цену,  сможет   отказаться   от   прекрасных   роз!
Поблагодарив Федора Ивановича, с папкой в руках и с  шикарным  букетом,  под
восхищенными взглядами больных и коллег-врачей Солодкина шла по коридору.
   Тяжело было понять, что прекраснее - женщина или цветы  в  ее  руках.  Но
скорее всего и то, и  другое  было  великолепно,  а  вместе  они  составляли
гремучую смесь, устоять перед  которой  просто  невозможно.  И  тем  большее
возникало  искушение,  когда  разомлевшие  представители  сильной   половины
человечества вспоминали, что у нее есть мужчина - Сергей  Дорогин,  которому
она предана душой и телом.
   Тамара вернулась в свой маленький  кабинетик,  отгороженный  от  коридора
стеклянной дверью. Большие стекла  двустворчатых  дверей  прикрывали  белые,
собранные в гармошку занавески.
   "Красивые цветы?, - подумала женщина.
   Многое из того, что она оставила  на  работе,  когда  ушла  из  больницы,
пропало. Не нашлось и вазы для цветов - пришлось  делать  импровизированную.
Из большой двухлитровой пластиковой бутылки для минералки. Острый  скальпель
срезал верх бутылки, и получилась ваза, очень похожая на стеклянную.  Тамара
пристроила ее на подоконник так, чтобы цветы были заметны с улицы.
   "Красивые, очень красивые!? - еще раз подумала она, прикасаясь пальцами к
розам.
   И  тут  же  отдернула  руку.  Лепестки  показались  ей  скользкими.   Она
приблизила лицо к цветам и понюхала.
   "Запах у них странный... Розы бывают или  благоухающими,  или  не  пахнут
вовсе. А эти... - Тамара задумалась. - У них  такой  запах,  словно  нюхаешь
застоявшуюся на солнце воду, в которую набросали травы."
   В лепестках угадывались тонкие прожилки, очень похожие на вены.
   "Федор Иванович странный человек. Никогда бы  не  подумала,  что  у  него
могут быть друзья, подобные братьям, которых я застала в кабинете. Абсолютно
разные люди, и непонятно, что их объединяет. Первый раз  вижу,  чтобы  кровь
привозили на анализ люди, не имеющие никакого отношения к медицине, прямо  в
шприце, завернутом в полиэтилен. Да, после того как  доктор  Рычагов  погиб,
многое изменилось в нашей больнице. И все же  я  счастлива,  что  вернулась.
Нельзя жить без дела."
   На Вырезубовых  Солодкина  тоже  произвела  неотразимое  впечатление,  но
своеобразное. На всех людей они  смотрели  под  определенным  углом  зрения,
оценивая не только красоту, но и вкусовые качества.
   - Ух, классная баба! Бедра какие! - облизывая  губы,  произнес  Григорий,
топчась у машины. - Хотя я люблю больше молоденьких, с худыми коленками.
   - Извращенец, - сказал Илья, глупо хмыкнув,  но  тоже  облизал  губы,  на
которых появился белый налет, словно их обсыпали мукой или сахарной пудрой.
   - Пухлые бабы лучше, но коленки у них должны быть худые, - тоном  знатока
произнес Григорий, похлопывая себя по плотной ляжке.
   - Кому что нравится. На вкус и цвет товарища нет. Я, брат, думаю, что  мы
с тобой в одну дуду дудим.
   - Конечно в одну, когда мама рядом. А когда ее нет, ты - в свою дуду, я -
в свою. Мы бы с тобой, не будь мамы, вдвоем не ужились бы.
   Братья любили друг друга безумно, но и ссорились поэтому.  Они,  как  все
любящие, были словно две одинаково заряженные частицы,  которые  отталкивают
друг друга.
   - Знаешь, что я думаю? - ковыряясь в носу, произнес Илья.
   - И что же ты думаешь?
   - Хорошо было бы эту бабу завалить. Поиздеваться над ней как следует... А
вообще, брат, - Илья запрокинул голову,  его  кадык  судорожно  дернулся,  -
медики, они все проверенные. Там уж точно никакой заразы нет.  А  вообще,  я
хочу...
   - Знаю я, чего ты хочешь. Печеночки небось хочешь?
   - Представляешь, какая печенка у этой бабы?
   - Нет, не представляю, - сказал Илья.
   - Ты научись дослушивать до конца.
   - Я только маму до конца могу  выслушивать,  а  тебя  не  люблю  слушать,
потому что ты вечно  какую-нибудь  околесицу  городишь.  Так  что  ты  хотел
сказать? - смилостивившись, произнес Григорий.
   - Я бы негра завалил.
   - Кого?
   - Негра какого-нибудь.
   - Да, черных мы с тобой, брат, еще никогда не пробовали. Но говорят,  они
вонючие.
   - Кто говорит?
   - Все говорят.
   - Не верю, пока сам не попробую.
   - Они все грязные.
   - Грязного помыть можно, - сказал Илья, - можно даже с мылом и  мочалкой.
А вообще, какая разница? Все равно же кожу сдирать и обжаривать.
   - Это точно.
   К больнице подъехал ?фольксваген гольф?.  Пришлые  люди  машин  здесь  не
ставили,  стоял  запрещающий  знак  с  табличкой:  ?Только  для   служебного
транспорта?. Из машины вышел мужчина, он был примерно такого же роста, как и
Вырезубовы, но одет намного элегантнее. Хотя вроде бы ничего особого на  нем
не было: джинсы, рубашка, добротные туфли. Его облик абсолютно не вязался  с
обликом небольшой машины. Такому  бы  на  джипе  ездить,  на  ?кадиллаке?  -
обстоятельный мужик, одним словом. Каждое движение его было выверенным, а во
взгляде читалось осознание собственного достоинства. Такому палец в  рот  не
клади, вмиг оттяпает руку до локтя.
   Братья поморщились, оглядывая этого человека.
   - Чую я, - произнес  Григорий,  переминаясь  с  ноги  на  ногу,  неспешно
отворяя дверь микроавтобуса, - это не врач. Мент, наверное.
   - Не мент, он с бородой. Менты с бородами не ходят. На артиста  похож,  -
сказал Илья.
   - Много ты артистов знаешь?
   - Много не много, но кое-кого видел. Этот из их племени.
   Сергей Дорогин  покосился  на  микроавтобус  с  броской  надписью  ?Живые
цветы?, которого никогда здесь раньше не  видел,  затем  глянул  на  братьев
Вырезубовых. Владельцев остальных машин он хорошо знал, а  вот  микроавтобус
видел впервые. Таким же взглядом он удостоил и самих братьев Вырезубовых. Те
не растерялись, не замешкались и ответили на взгляд Сергея  Дорогина  такими
же оценивающими взглядами, словно предлагали померяться силой,  но  с  одним
условием - он один, а их двое.
   Сергей Дорогин пружинистым шагом пересек площадку, подойдя  к  служебному
входу. Легко взбежал на крыльцо, посмотрел на окна,  словно  оттуда  за  ним
кто-то мог наблюдать. Братья тоже взглянули на окна больницы. За стеклом  на
втором этаже они увидели свои розы и женщину, о которой только что говорили,
- Тамару Солодкину. Она махала рукой и улыбалась.
   - Она ему улыбается, сука, - сказал Григорий.
   - Да, ему, - подтвердил догадку брата Илья, - уж не нам с тобой,  -  Илья
зло ударил ногой в колесо машины, микроавтобус  даже  качнулся.  -  Мы  что,
хуже?
   - Мы лучше, - сказал Григорий, легко запрыгивая в кабину автобуса.
   Илья сел за руль. Женщина все еще стояла у окна. Илья не спешил запускать
двигатель. Братья молча сидели в кабине, Григорий нервно барабанил  пальцами
по панели и смотрел на окно. Он увидел то, что и ожидал: в кабинете появился
Дорогин, женщина обняла его.
   - Фу, гадость какая! - приоткрыв дверцу, сплюнул на площадку Григорий.
   Илья резко повернул ключ в замке зажигания, чуть не согнув его в  штопор,
и  мотор  загудел.  Микроавтобус  пронесся   буквально   в   сантиметре   от
?фольксвагена?.
   - Тише, а то зацепишь, потом разбирайся. Мы сюда, сам знаешь,  по  какому
делу приехали.
   - Мне уже все равно, - сказал Илья,  -  больная  она  или  здоровая.  Вот
сейчас приедем, и я ее трахну.
   - Ну, это еще как сказать. Наверное, мама сейчас  в  оранжерее  работает,
завтра цветы в город повезем. Небось  уже  намечает,  какие  срезать,  какие
оставить до следующего раза.
   - А давай, когда она уснет, спустимся в подвал и трахнем ее?
   - Я без справки не буду, мне здоровье дороже сомнительного  удовольствия.
Да и мама, если узнает, что мы без ее ведома вот так... Не простит.
   - Вечно ты мамы боишься.
   - Можно подумать, ты не боишься!
   - Тоже боюсь, - признался Илья. - А баба в больнице  классная!  Я  бы  ее
даже  не  трахал,  я  бы  ее  медленно  убивал.  А  она  бы  выла,  плакала,
просилась... - мечтательно и сладко проговорил Илья.
   - Не по Сеньке шапка, - уже во второй раз сплюнул Григорий.
   - Это почему же не по Сеньке?
   - Потому что не по Сеньке. Потому что ты Илья, а не Сенька.
   - Пошел ты, брат!
   Братья немного повздорили, но быстро помирились. Разговор опять  вернулся
к неграм.
   - Как ты думаешь, Гриша, почему негров черножопыми называют? У них же  не
только жопа черная.
   - Жопа чернее всего.
   - Надо будет посмотреть. Давай изловим негра, притащим в подвал и отведем
душу по полной программе? Погоняем его, как обезьяну по джунглям.  Будем  на
него с копьями охотиться, а?
   - Дело говоришь, брат, - Григорий воодушевился. - Я одного  вспомнил,  он
цветы помогал носить у хохла, что у Киевского  вокзала  торгует.  И  другого
вспомнил. Каждый день на Белорусском большой  букет  роз  покупает,  но  тот
солидный, в костюме и с портфелем. Может, у него ресторан какой-нибудь?
   - Ага, ресторан... Бордель у него какой-нибудь. Ты видел, чтобы  негры  в
ресторане хозяевами были? Братва не подпустит, - рассудительно сказал Илья и
тут же добавил:
   - А вот официантами негры бывают.
   - В Америке, - расхохотался Григорий.
   - Нет, я  одного  в  ?Макдональдсе?  видел,  хотя,  может,  он  и  мулат.
Представляешь, проститутки нарожали русских негров.
   - Нет, не негров.
   - От негров же дети.
   - Так эти же дети - не негры, а мулаты.
   - А мне по хрену, - сказал Илья, - задница черная, губы  пухлые,  значит,
негр.
   - Да-да, ты хорошо придумал, на негра поохотиться. У меня теперь эта идея
из головы не выходит.
   - Знаешь, что плохо? - сказал Илья.
   - Что?
   - В темноте негра не увидишь, - Илья задумался, наморщил лоб.
   - Точно, не увидишь. Но это если он голый. Хотя в прибор ночного  видения
и негр, и китаец - все едино, лишь бы теплый был.
   Братья  домой  не  спешили,  потому   что   мысли   о   возможных   новых
гастрономических впечатлениях всецело заняли их сознание. Они  мечтали  так,
как ребенок мечтает о новой игрушке, а охотник - о новой, невиданной дотоле,
экзотической добыче. Их фантазии, казалось, нет границ.  Братья  изощрялись,
пытаясь обойти друг друга в изобретательности.
   Микроавтобус еле тащился по шоссе, и водители машин, следовавших за ними,
теряли терпение, сигналили, чтобы им уступили дорогу. Но братья ни  на  кого
не обращали внимания, они привыкли, что в  жизни  никто,  кроме  матери,  не
имеет права им приказывать, только они да она решают, что  можно  делать,  а
что - нет. Временами Илья даже забывал, что сидит за рулем,  отпускал  руки,
жестикулировал.

Глава 10

   Наталья Евдокимовна Вырезубова ни на секунду не забывала, что у нее  есть
сыновья, она вечно боялась, как бы мальчишек не испортили.  Пожилая  женщина
строго посмотрела на часы и посчитала, что братья должны  уже  вернуться.  А
то, что у них  могли  появиться  какие-то  свои  дела,  она  даже  мысли  не
допускала.
   "Вконец бабы их испортили. Нужно строго-настрого приказать, чтобы  только
мужиков в дом таскали. Правду люди говорят, женщины до добра не доводят."
   Себя, как ни странно, Наталья Евдокимовна к  женщинам  не  относила.  Она
себя считала лишь матерью, всю свою жизнь положившую на детей.
   - Пойду-ка посмотрю, как  сучка  себя  ведет.  А  то  мои  сыновья  такие
несмышленые - могли люк плохо закрыть или веревки  слабо  завязать.  Того  и
смотри выберется, а потом бегай, лови.
   Женщина уменьшила огонь  под  большой  кастрюлей,  из-под  которой  валил
густой пар, и уже через  минуту  с  топором  в  руке  неторопливо  прошла  к
оранжерее. Сытые собаки проводили хозяйку ленивыми,  осоловелыми  взглядами.
Есть им не хотелось, нажрались на сутки вперед. Им в этой жизни  уже  вообще
ничего не хотелось, лишь бы полежать в  теньке  да  переварить  человеческое
мясо. Время от времени псы сыто вздрагивали.
   Хлопнула металлическая окантовка стеклянной двери, и Наталья  Евдокимовна
показалась среди роз. Женщина окинула придирчивым взглядом  розарий,  но  не
нашла к чему придраться. Все кусты досмотрены, подрезаны,  политы,  ни  один
цветок не перестоял. Она проверила  землю  под  кустами,  растирая  грунт  в
пальцах. Тот немного пачкал подушечки - значит, влажный.
   "Скажу  мальчикам,  чтобы  еще  на  ночь  полили.  Вода-то  в  бочке  уже
согрелась."
   Наталья Евдокимовна остановилась возле люка, сдвинула деревянные поддоны,
взялась за кольцо. Она легко подняла тяжелую крышку и глянула вниз. Но глаза
после яркого солнечного света не могли различить, что же делается внизу. Уже
после четвертой ступеньки лестница тонула во мраке, ни одного звука снизу не
доносилось.
   - Эй, сучка, ты там живая?
   Подземелье ответило гулким эхом. Свет  включался  внизу.  За  свою  жизнь
Наталья Евдокимовна не опасалась. Она привыкла к тому, что жертвы запуганы и
даже не помышляют о спасении и сопротивлении.  Да  и  выросла  Вырезубова  в
тайге, в Сибири, не боялась ни медведей,  ни  другого  дикого  зверя,  а  уж
безоружного человека и подавно.
   Она даже не подумала вернуться в дом за ружьем, топор в руке был гарантом
ее неуязвимости.  Если  бы  пришлось,  женщина  спокойно,  с  первого  удара
раскроила бы череп и здоровому мужику. Выигрывает тот, кто не боится нанести
первый удар, а большинство людей первый удар наносят нерешительно.
   - Молчишь? - хмыкнула женщина. - Может, ты уже сдохла?
   Ступеньки заскрежетали под уверенной поступью. Она спускалась по лестнице
быстро, правой рукой придерживалась за перила, левой  рукой  сжимала  топор,
чуть приподняв его, держа лезвие на уровне груди.  Перед  собой  она  видела
метра на два. Появись кто, тут же получил бы топором в лоб.
   До пола оставалось пять ступенек.
   - Эй, ты где? А ну, подай голос! - как  к  собаке  обратилась  женщина  к
пленнице и, прищурившись, огляделась в темноте.
   Ей почудилось, что в углу, возле толстой трубы, что-то  белеет.  Полумрак
всегда обманчив. Правая нога уже была занесена для того, чтобы сделать шаг.
   Рита Кижеватова сидела на корточках под ступеньками.  Человек  в  здравом
рассудке никогда не сумел бы освободиться от  веревок,  завязанных  братьями
Вырезубовыми. Узлы они затягивали намертво, только острый нож  мог  избавить
пленника от пут. Но Рита была не в  себе.  Она  практически  не  чувствовала
боли. Битых два часа девушка как заведенная  перетирала  капроновый  шнур  о
шершавый сварной шов. Веревка уже давно прорезала кожу, из-под нее  сочилась
кровь, но девушка не обращала на это внимания. И если  бы  веревка  в  конце
концов не развалилась, то она бы даже не заметила, как перетерла себе кость.
   За два часа она сумела избавиться от веревок на руках и на ногах, даже не
задумавшись о том, что получает шанс спастись. Она действовала как  автомат.
Какие-то  смутные  образы  появлялись  в  ее  мозгу.  Наверное,   такие   же
расплывчатые образы возникают в голове бешеного пса, посаженного на цепь или
в клетку, когда он грызет железные прутья, крошит  клыки  о  звенья  каленой
цепи. И только бешеному псу дано освободиться от оков.
   Девушка даже не пошевелилась, когда вверху открылся люк,  не  вздрогнула,
когда  услышала  голос  Натальи  Евдокимовны.  Она  сидела   под   лестницей
неподвижно, сжатая, как пружина, выставив перед собой  руки.  Она  выжидала,
как выжидает зверь, сидящий в засаде.
   Когда ноги в теплых домашних тапках возникли на ступеньке перед ней, Рита
схватила Вырезубову за щиколотки и изо всех сил дернула на себя. Сумасшедшие
люди всегда  сильны,  невероятно  сильны.  Наталья  Евдокимовна  не  ожидала
нападения, ногу ей сжали, словно тисками. Она качнулась вперед и рухнула  на
металлическую лестницу. Рита не сразу разжала пальцы.
   Топор со звоном отскочил от бетонной стены и резанул упавшую  женщину  по
предплечью. Но Наталья Евдокимовна  уже  не  почувствовала  этого,  она  при
падении сильно ударилась головой о железную ступеньку и  потеряла  сознание.
Рита разжала пальцы так же резко, как и свела их на щиколотке. Мать  братьев
Вырезубовых осталась лежать головой вниз на крутой  металлической  лестнице,
топор поблескивал возле ее плеча, на котором ширилось кровавое пятно.
   Девушка в изодранной рубашке на четвереньках  быстро  взбежала  к  самому
люку и замерла, зажмурившись от яркого света. Солнце  девушку  парализовало,
она совсем забыла о том, что где-то есть  солнце,  что  существуют  цветы  с
пьяным сладким ароматом. Она сидела как изваяние и  абсолютно  не  думала  о
том, что внизу лежит женщина, которая шла к ней с топором в  руке,  возможно
для того, чтобы лишить жизни, солнца, цветов и всего остального. На какое-то
мгновение в мозгу Риты Кижеватовой наступило некоторое просветление,  и  она
осознала, что происходит.
   - Я была  пленницей,  -  громко  сказала  она,  испугавшись  собственного
голоса. - Цветочки, цветочки, я была пленницей, а теперь  я  свободна,  могу
идти, куда мне захочется.
   Она оглушительно расхохоталась, так оглушительно, что  даже  задребезжали
стекла в розарии. А два  ротвейлера  вскочили,  завертев  головами.  Им  еще
никогда не приходилось слышать  такого  странного  смеха,  в  нем  абсолютно
отсутствовал страх.
   Сквозняк подхватил стеклянную дверь, и она отворилась. Словно  увлекаемая
ветром, как подхваченная им пушинка, Рита двинулась к выходу. Она шла легко,
шла, словно не касаясь земли,  словно  на  нее  не  распространялось  земное
тяготение.
   Псы зарычали, когда девушка появилась во дворе. Она взглянула на собак  с
радостной улыбкой.
   - Песики, песики! - пробормотала она и двинулась прямо на них.
   Псы, уже готовые броситься на нее, сбить с ног, перегрызть горло, замерли
в недоумении. Они привыкли, что  их  все  боятся,  от  них  убегают,  а  это
существо двигалось прямо на них, ласково приговаривая:
   - Песики, песики...
   По  небу  пролетела  птица.  Рита  остановилась,  запрокинула  голову   и
проводила  птицу  взглядом.  Взмахнула  рукой,  словно  хотела  ее  поймать,
прикоснуться к мягким перьям. А затем присела на корточки и  поманила  псов.
Те стояли в нерешительности, а затем легли на траву и заурчали, как  котята.
Рита погладила вначале Графа, затем  Барона.  А  потом  встала  и,  даже  не
оборачиваясь, двинулась к воротам. Она долго возилась с засовом, который  не
хотел слушаться ее слабых пальцев. Кровь  сочилась  из  запястий,  капала  с
локтей, но Рита на это не обращала никакого внимания.
   Ворота распахнулись, и она вышла во двор. Рита ни секунды не мешкала,  не
рассуждала о том, в какую сторону пойти, была дорога,  и  она  шла  по  ней.
Ветер развевал расстегнутую рубашку. Затем она увидела  цветок  на  обочине,
свернула к нему, сорвала, спустилась с откоса  и  пошла  прямо  через  поле,
раздвигая руками колосящуюся рожь. Она двигалась к кладбищу. У кладбищенской
ограды остановилась, потрогала ее рукой.
   - Теплая, - сказала девушка, прикоснувшись к нагретым солнцем кирпичам, и
пошла по узкой тропинке вдоль ограды.
   Тропинка вывела ее на  проселочную  дорогу.  Сколько  она  шла,  Рита  не
помнила. Кижеватова видела, как по шоссе мчатся автомобили, и ей  захотелось
посмотреть на яркие и блестящие автомобили вблизи.
   Рита заспешила к шоссе. Солнце уже садилось, когда Кижеватова  взобралась
на крутой откос. Вышла на середину  асфальта  и  долго  стояла  там.  Машины
сигналили ей, водители вертели пальцами возле висков. А  девушка  стояла  на
месте, лизала окровавленную руку и улыбалась. Затем села на теплый, согретый
солнцем асфальт, по-турецки сложила ноги и принялась махать руками.
   Рита поднялась так же внезапно, как села,  взялась  за  края  рубашки  и,
подняв ее над головой, словно парус, пошла, стараясь ступать точно по осевой
линии. Водитель легковой машины, увидев на дороге голую  до  пояса  девушку,
резко нажал на тормоза.
   Высунулся в окно. . - Эй, - окликнул он ее, но только лишь  встретился  с
Ритой взглядом, сразу понял, что перед ним сумасшедшая. - Ты что, из ?дурки?
сбежала?
   - Да, - простодушно отозвалась Кижеватова и,  напевая  что-то  веселое  и
незнакомое водителю, спокойно прошла мимо машины.
   У мужчины мурашки побежали по спине. Впервые ему приходилось  так  близко
встречаться с сумасшедшей. Он нерешительно тронул автомобиль с места  и  раз
пять бросил взгляд в зеркальце заднего вида.
   "Наркоманка, наверное. Накурятся, наширяются, а потом ходят, чисто зомби.
Еще под колеса сунется, а потом кого-то посадят. Надо бы на посту ГАИ о  ней
сказать. Хотя нет... Скажешь, приедут, а она уже  с  дороги  ушла.  А  потом
объяснительные пиши.? Милицию водитель не любил.
   А кто ее любит?
   Но водитель как в воду  глядел,  его  слова  сбылись  скоро.  Милицейский
?уазик? несся по шоссе. Сержант, сидевший за рулем, не обращал  внимание  на
знаки. Его не интересовала та скорость, которая тут была разрешена, он ездил
лишь по собственному разумению. ?Уазик? на полной скорости вылетел на бугор,
и сержант  с  удивлением  обнаружил  метрах  в  трехстах  впереди  полуголую
девушку, которая, пошатываясь, шла по осевой.
   - Ни хрена себе, дожили! - сказал сержант напарнику, дремавшему  рядом  с
ним, и толкнул товарища локтем в бок. - Посмотри, баба голая  ходит.  Небось
пьяная. Во дает! - и он тут же нажал на сигнал.
   Рита словно не слышала сигналящей машины, словно не видела мчащийся прямо
на нее ?уазик?. Она все  так  же  сосредоточенно  ставила  ступни  на  белую
полосу.
   Сержант  нажал  на  тормоза  и  остановился  метрах  в  десяти  от   Риты
Кижеватовой. Та лишь обернулась, подняла голову, мило улыбнулась сержантам и
как призрак прошла мимо автомобиля. От удивления  сержант  даже  забыл,  что
умеет разговаривать.
   - Разворачивайся, догоним, - ?уазик? резко развернулся.
   А девушка озорно оглянулась и, махнув рукой, побежала по  дороге,  словно
приглашала играть в догонялки.
   - Пьяная или дурная, я не понял.
   Сержант уже гнал не так быстро, боясь сбить девушку. И не зря, потому что
Кижеватова была непредсказуема. Когда машина почти настигла ее, она побежала
быстрее, на ходу сбрасывая рубашку. Сержант еще раз посигналил.
   Его товарищ уже окончательно проснулся и шептал:
   - Ну и дает, баба!
   И тут Рита внезапно развернулась и  побежала  прямо  на  машину.  Сержант
оторопел и лишь в последний момент успел нажать на тормоза, вывернул баранку
вправо. Послышался глухой удар, ?уазик? зацепил Кижеватову бампером. Девушка
упала.
   Сержант сидел за рулем, руки его тряслись. Он не видел со  своего  места,
чем кончилось столкновение, успел он наехать на сумасшедшую или нет. То, что
она сумасшедшая, сержант уже не сомневался.
   - Выйди посмотри, - дрожащим голосом говорил он, обращаясь к напарнику.
   Тому тоже не хотелось выбираться, но что  поделаешь.  Он  открыл  дверцу,
ступил на асфальт и присел перед ?уазиком?. Жива  девушка  или  нет,  понять
было трудно. Рита неподвижно лежала под самым колесом. Из носа текла  кровь,
руки и ноги тоже были в крови, но там кровь уже успела запечься. Возле  раны
чернели синяки.
   - Ни хрена себе! - пробормотал сержант, прикасаясь к шее девушки.  Сонная
артерия слабо пульсировала. - Жива! - крикнул он, но не  очень  уверенно.  -
Выбирайся, Ваня!
   Весть о том, что девушка жива, немного  приободрила  сержанта.  Он  мигом
выскочил на шоссе и склонился над лежащей.
   - В больницу ее надо, хрен знает что такое! Раны вроде старые... По всему
получается, что мы ее сбили. Попробуй объясни потом, что она сама под колеса
бросилась! - сержант быстро ощупал девушку. - Переломов вроде  нет,  считай,
ей повезло, если, конечно, дотянет до больницы.
   Вдвоем милиционеры загрузили девушку на заднее сиденье ?уазика? и  уже  с
включенной мигалкой помчались в сторону Клина. По дороге  сержант  по  рации
передал на пост, чтобы позвонили в больницу, чтобы  там  готовились  принять
тяжелую в реанимацию.
   Милицейский ?уазик? разминулся на подъезде к Клину  с  микроавтобусом,  в
кабине которого сидели братья Вырезубовы.
   - Вишь, менты с мигалкой понеслись. Небось за водкой едут, -  зло  сказал
Илья.
   - Конечно за водкой, они теперь каждый день приближающийся юбилей Пушкина
празднуют, - отозвался Григорий, - на происшествие они так не спешили бы.
   И тут же братья вновь принялись обсуждать достоинства и недостатки нового
предприятия - поимки негра.

***

   Тамара Солодкина  и  Сергей  Дорогин  уже  выходили  из  кабинета,  когда
медсестра подбежала к ассистентке хирурга.
   - Тома, надо остаться.
   - В чем дело?
   Солодкина подумала, что, наверное, зря вернулась в больницу.  Первые  дни
работы, а вот уже начинаются сюрпризы.
   - Операционную готовят.
   - Извини, Сергей.
   Дорогин больно сжал Тамаре локоть, но  все-таки  промолчал,  хотя  взгляд
сделался жестким, словно  говорил:  я  же  предупреждал,  Тома,  недоступное
всегда кажется привлекательным, а достигнешь его - и тут же  понимаешь,  что
каждая радость таит в себе неприятность.
   - Извини?.
   - Тебя подождать?
   - Я не знаю, сколько продлится операция.
   - Мне все равно, без тебя не уеду.
   Солодкина заспешила по коридору, а Дорогин остался один.
   Вскоре во дворе  послышалось  завывание  сирены.  С  больничного  пандуса
скатывали  каталку.  Пара  милиционеров  выносили  из  машины  окровавленную
девушку. Один из них торопливо прикрыл обнаженную грудь изорванной рубашкой.
   "Наверное, авария?, - подумал Дорогин.  Он  сразу  же  почувствовал  себя
неловко, чисто подсознательно задержав взгляд на белой незагорелой груди.
   Загудел старенький грузовой лифт, и вознес до  сих  пор  не  пришедшую  в
сознание  Риту  Кижеватову  на  высокий  третий  этаж,   где   располагалась
реанимация.
   Медсестра расспрашивала милиционеров, что и как произошло.
   - По-моему, она ненормальная, - говорил сержант,  -  бросилась  прямо  на
машину, я еле затормозить успел.
   - По-моему, не очень успели, - надменно отозвалась медсестра.
   - Она норовила попасть под колеса.
   - Хорошо. Вы подождете?
   - Я оставлю сведения внизу, в приемном покое, потом вместе с коллегами мы
подъедем. Нужно будет составить протокол.
   Тамара была взволнована. Она давно уже не ассистировала при  операциях  и
опасалась сделать ошибку. Но стоило ей увидеть кровь и окинуть взглядом тело
пациентки, как почувствовала: сможет помочь, рука ее не  дрогнет.  Слышались
короткие  команды  хирурга,  такие  же  короткие  ответы.  И  Солодкина  уже
перестала  видеть  перед   собой   девушку,   способную   чувствовать.   Как
профессионал, она знала: наркоз сделал свое дело. Мозг отключен  от  чувств,
от ощущений, и теперь все зависит от профессионализма врачей, от  того,  как
быстро они поймут, что именно надо делать.
   Искать при Кижеватовой документы никто не стал, сразу было видно, их нет.
   - Придет в себя, расспросим, - пообещала медсестра, дежурившая в приемном
покое.
   Милиция уехала. Дорогин в наброшенном на плечи белом халате стоял в конце
коридора, у окна, ожидал, пока освободится  Тамара.  Над  стеклянной  дверью
горела лаконичная табличка: ?Идет операция?.
   "Как в киностудии, - усмехнулся Дорогин, -  "Микрофон  включен.  Съемка".
Есть что-то общее в работе кинематографиста и хирурга."
   В дверях операционной появилась усталая медсестра. Руки ее были  свободны
от резиновых перчаток, и Дорогин, не один день проведший в  больнице,  знал,
что операция близится к концу, раз отпустили человека.  Перчатки  выброшены,
медсестра возвращаться туда не собирается.
   - Ну как? - спросил он.
   Обычно с таким вопросом обращаются родственники, но  Сергей  Дорогин  был
единственным, кто ожидал в коридоре.
   - Травма не очень серьезная. Крови много потеряла. Но то, что будет жить,
- это точно.
   - Что с ней? - Сергей интересовался просто так, лишь бы скоротать  время.
Он и медсестра словно исполняли ритуал, заведенный  в  больнице:  кто-то  же
должен интересоваться состоянием пациентки?
   - Странно как-то, - покачала головой медсестра, - девушку,  наверное,  до
этого держали связанной. Но я впервые  видела,  чтобы  веревки  так  глубоко
впивались в тело, практически до самой кости.
   Дорогин вопросительно смотрел на медсестру.
   - Нет, ее не изнасиловали, - поняв вопрос во взгляде, ответила девушка.
   - Может, ее похитили, требовали выкуп, а она сбежала?
   - Вряд ли. У нее дешевые серьги, дешевый  перстенек.  Я  и  не  припомню,
чтобы в Клину случалось подобное.
   Дорогин подумал: ?Наверняка кто-то сейчас ищет, куда подевалась  девушка,
беспокоится, обзванивает милицию, морги. Хотя... - задумался он, - почему  я
так считаю? Никто же не искал меня, когда я  валялся  в  реанимации  в  этой
самой больнице. Кому до меня было дело? Может, она так же  одинока,  как  я?
Хотя... Брось  думать  об  этом,  -  сказал  себе  Сергей.  -  Я  становлюсь
сентиментальным, а это плохо. Сентиментальный  человек  всегда  слаб,  силен
тот, у кого нет никого близкого. Скоро Тома освободится, и мы поедем домой?.
   - У вас сигареты не найдется? - застенчиво попросила медсестра.
   Дорогин машинально сунул руку в карман и замер. Ему хотелось спросить: ?А
не рановато ли тебе курить??.
   Но какое может быть ?рановато?, если человек  сам  себе  зарабатывает  на
жизнь?
   - Конечно. На, держи, - он угостил медсестру сигаретой, и та,  радостная,
уставшая после операции, пошла курить на лестничную площадку.
   Тамара Солодкина вышла из операционной  с  гордо  поднятой  головой.  Она
сумела сегодня доказать другим и себе, что ничего не  забыла  из  того,  что
умела раньше. Хирург  остался  доволен  ассистенткой,  жизнь  пациентки  вне
опасности.
   - Ты выглядишь счастливой, - сказал Дорогин.
   - Я и в самом деле счастлива.
   - Но вместе с тем усталой. Тамара усмехнулась:
   - Счастье всегда приходит вместе с усталостью.
   - Как во время секса, - пошутил Дорогин.
   - Поехали домой, я проголодалась.
   - Я рад слышать, что наконец тебе хочется побыть со мной наедине.
   - Мне всегда этого хочется, но  счастье  не  может  быть  вечным.  Иногда
необходимо сделать перерыв, чтобы острее его почувствовать.
   Дорогин ощутил, что Тамара, несмотря на усталость, полна жизни.  Он  взял
ее под руку, и они вдвоем побежали по лестнице.
   - Смотри не топочи так, - говорила Тамара, - больница все-таки,  пациенты
уже спят.
   - Не думай об этом, - смеясь, отвечал ей Сергей. Когда до конца  лестницы
осталось два марша, он резко нагнулся и взял Тамару на руки. Она  ойкнула  и
обхватила Дорогина руками за шею.
   - Ты давно не носил меня на руках.
   - Тебе так кажется. В последний раз я брал тебя точно так...
   - Две недели тому назад, - опередила Дорогина Солодкина.
   - Разве это срок?
   - Опусти, неудобно, люди видят.
   - Боишься, что тебе станут завидовать?
   - Мне и так завидуют.
   Плечом Дорогин открыл дверь на улицу. Запахи лета были упоительны.  Пахло
цветущим шиповником.
   - Куда ты? - Солодкина попыталась соскочить с рук, но Сергей не  позволил
ей сделать это. - Хотя бы халаты белые снимем, их в больнице оставить надо.
   - Какого черта? Ты думаешь совсем не о том, о чем следует.
   Возле  машины  Дорогин  поставил  Тамару  на  асфальт,  тут  же  обнял  и
поцеловал.
   - Видишь, я была права, -  переведя  дыхание  после  поцелуя,  произнесла
Тамара.
   - Ты о чем?
   - Иногда тебе полезно не видеть меня целый  день.  Тогда  ты  становишься
ласковым и галантным. Тебе, Сергей, не хватает элегантности.
   - Я ее компенсирую природным обаянием.
   - Ты самоуверен.
   - Какая разница, Тома, чего мне не хватает,  если  ты  все  равно  любишь
меня?
   - Я могла бы любить тебя больше.
   - Это уже опасно.
   Мужчина и женщина сидели в машине. Тамара,  задрав  голову,  смотрела  на
горевшее призрачным синим светом окно  операционной.  Внезапно  она  ощутила
страх. Вздрогнула, зябко повела плечами.
   - Что с тобой? - спросил Дорогин.
   - Я словно почувствовала прикосновение смерти.
   - Это неудивительно для медика, да еще в больнице. Вы, хирурги, только  и
делаете, что отгоняете смерть.
   - Я вспомнила руки этой девушки, страшные следы от веревок, кровоподтеки.
   - Неужели ты не привыкла к виду ран?
   - Одно дело, когда человек разбивает голову, падая на  кучу  кирпичей,  и
совсем другое, когда его пытают.
   - Не думай об этом, - Дорогин выехал со  стоянки.  -  Мы  приедем  домой,
достанем бутылку хорошего бренди и выпьем  совсем  понемногу,  для  поднятия
тонуса.

***

   Федор Иванович тем временем взялся за исследование  привезенной  братьями
Вырезубовыми  крови.  Нужно  было  передать  ее  для  анализа  девушкам   из
лаборатории, но завлаб чувствовал неловкость.  Одно  дело,  когда  приводишь
человека  и  говоришь:  сделайте,  девоньки,  ему,  пожалуйста,  анализ  без
очереди, и совсем другое, когда притаскиваешь шприц  с  кровью.  А  вдруг  в
крови окажется зараза? Потом ходи объясняй, что человека, у  которого  брали
кровь, ты не знаешь, никогда в глаза не видел. Медики - народ не брезгливый,
но вряд ли потом кто-нибудь из мужчин станет здороваться с тобой за руку,  а
женщины не позволят целовать в щеку.
   "Небось решат, что я у любовницы кровь отсосал."
   Лаборатория работала  часов  с  семи  утра  до  четырех  вечера.  Вернее,
работали девушки, а Федор Иванович обычно приходил попозже, часам к  девяти,
и уходил не раньше восьми. Он приучил себя к такому графику, пока была  жива
теща и, честно говоря, надеялся, что, когда та умрет, станет приходить домой
пораньше. Но вскоре понял, основная ?достача? исходила не от старой женщины,
а от жены, та лишь умело втравливала свою мать в споры с мужем.
   Федор Иванович работал умело. Он был из тех начальников, которые все, что
делают подчиненные, умеют делать своими руками, а потому их любят и уважают.
Оттягивать исполнение чьей-либо просьбы было не в его привычках,  тем  более
если имелось свободное время. Даже исполняя  левые  заказы,  Федор  Иванович
поступал так, как предписывала инструкция.
   Взял чистый бланк карточки, задумался, какую же фамилию,  имя  поставить.
Он даже толком не помнил фамилию братьев.
   "Что-то с зубами связанное?, - подумал заведующий лабораторией.
   А рука его тем временем уже ставила прочерки. Дальше же все пошло как  по
маслу. В  графе  ?Пол?  он  уверенно  поставил  ?жен.?,  разговор-то  шел  о
родственнице, а не о родственнике.  Вначале  заглянул  в  саму  лабораторию.
Единственную из своих сотрудниц он ласково приобнял за плечи и, взглянув  ей
в глаза, сказал:
   - Тебя дома муж ждет.
   - Он на работе.
   - Значит, дети ждут.
   - Они в школе.
   - Ну так сходи, приготовь им чего-нибудь поесть.
   Они придут голодные... Сытый муж - ласковый муж.
   - Я должна уйти или вы меня отпускаете?
   - Отпускаю, отпускаю, - ласково улыбался Федор Иванович.
   Женщина и сама бы с радостью направилась домой, но чисто  женская  логика
подсказывала  ей  другую  схему  поведения,  которую  можно   сформулировать
примерно так: если предлагают, даже то, что тебе жизненно необходимо, сделай
вид, будто тебе этого не хочется. Пусть будут должны тебе, а не ты.
   - У меня еще дела есть...
   - Нина, больше ты мне сегодня не нужна, - все еще с милой улыбкой  сказал
заведующий лабораторией; - Знаю я твои дела.
   Ему хотелось сказать: ни любовника у тебя, ни желания делать карьеру,  но
все-таки промолчал. Женщину, даже самую безобидную, злить попусту не стоит.
   - До свидания, - белый халат исчез в шкафчике, и Нина, всем  своим  видом
продемонстрировав, что рушатся ее жизненные планы, покинула лабораторию.
   Начальник запер дверь на задвижку и принялся колдовать.  Шприц  с  кровью
девушки служил заведующему лабораторией вместо волшебной палочки. Стеклышки,
реактивы, микроскоп... Если бы кто-то посмотрел на мужчину  со  стороны,  то
ему могло показаться, что тот не наигрался в  детстве.  Любовь  к  профессии
сквозила в каждом его движении.
   - Так, так, так... - приговаривал он и каждый раз огорчался.
   Ему, как профессионалу, хотелось обнаружить болезнь. Есть такая нехорошая
черта у докторов - здоровый человек им малоинтересен,  подавай  больного.  И
чем страшнее болезнь, тем лучше, желательно найти совсем неизлечимую.  Тогда
он и испробует все свое умение. Но  Федора  Ивановича  ждало  разочарование,
никаких признаков  заболевания  он  не  обнаружил.  Мифическая  родственница
братьев Вырезубовых не страдала ни одной из известных науке болезнью.
   "Прямо беда какая-то, - посетовал сам себе заведующий лабораторией и  сел
заполнять карточку. - Здорова как  корова,  а  туда  же,  к  больным  метит.
Симулянтка чертова! Зря работал."
   Занятый своими делами, Федор Иванович не слышал, как к больнице подкатила
милицейская машина с включенной  сиреной  и  мигалками.  Больница  на  то  и
больница, чтобы в ней в любое время оперировали потерпевших, чтобы суетились
врачи.
   Сам Федор Иванович никогда не реагировал на  чужую  суматоху.  Он  твердо
усвоил правило, что каждый человек должен заниматься своим  делом,  и  тогда
порядок будет царить и в больнице, и в стране, и в доме.  Правда,  последнее
Федор Иванович вслух не говорил, дома за порядком следила  жена,  она  же  и
определяла границы этого порядка. Если Федор Иванович приходил навеселе,  то
это  уже  был  непорядок,  хотя  сам  заведующий  лабораторией  имел  другое
объяснение: он не пил,  попросту  снимал  стресс.  Но  разве  объяснишь  это
несмышленой женщине, для которой понятие ?порядок?  не  идет  дальше  уборки
полок  в  платяном  шкафу  да  мытья   посуды?   Никакой   философии,   одна
заземленность и полное отсутствие абстрактного и комплексного мышления.
   Заведующий лабораторией ликвидировал  следы  своих  исследований.  Свалил
стеклышки и пробирки в емкости из нержавеющей стали, где уже ждала  мытья  и
стерилизации прочая лабораторная посуда. Шприц с остатками  крови  сполоснул
под краном и лишь  после  этого  выкинул  в  мусорное  ведро.  Карточку  же,
перевернув тыльной стороной вверх, засунул под стекло  на  своем  письменном
столе.
   Ручка двери, ведущей из лаборатории в коридор, несколько  раз  дернулась.
Федор Иванович бросил взгляд на часы: он задержался сверх рабочего  времени,
вполне могло оказаться, что в лаборатории никого уже нет,  вот  только  свет
горел предательски ярко.
   Затем дверь подергали.
   - Федор Иванович, вы тут? - раздался приятный женский голос.
   Открыть тут же было бы немного глупо.  Какого  черта  до  этого  сидел  и
прятался?
   - Я знаю, вы здесь, откройте, пожалуйста.
   - Черт! - выругался заведующий лабораторией и распахнул дверь.
   Хотя никто его  и  не  просил  давать  объяснения,  он  тут  же  принялся
оправдываться:
   - Сел перекусить, дверь запер, как-то неудобно, если войдет чужой.
   Медсестра из реанимационного отделения спокойно выслушала эту бестолковую
болтовню и, убедившись, что Федор Иванович израсходовал все свои  аргументы,
сообщила:
   - Солодкина просила вас сделать анализ крови новенькой в нашем отделении.
   По инструкции следовало, что анализ должны  сделать  до  операции,  ну  в
крайнем случае, если промедление смерти подобно, то во время операции.
   - Да, но... - начал Федор Иванович.
   - Я заходила  к  вам,  но  никого  не  застала.  Заведующий  лабораторией
вспомнил, как кто-то не очень настойчиво подергал дверь,  но  тогда  он  был
занят изучением крови и даже бровью не повел.
   - Я выходил. А зачем, наверное, сейчас и не вспомню.
   - Какая разница? - медсестра  подала  Федору  Ивановичу  историю  болезни
новой пациентки - простую амбарную книгу в картонной  обложке.  -  Сделайте,
Тамара очень просила.
   - Просила, просила, - пробурчал заведующий лабораторией,  -  а  мне  что,
одному работать? Какая уже разница, если операция закончена?
   - Это ваши проблемы. Меня попросили передать, я  и  передаю,  -  по  лицу
медсестры было видно, что карточку назад она не возьмет ни за что.
   - Всем надо, одному мне не надо, - бубнил  Федор  Иванович,  отыскивая  в
лаборатории стерильный шприц и другой инструмент.
   "Тамара Солодкина сказала... Кто она такая?"
   По рангу выходило, что Федор Иванович, как заведующий лабораторией,  выше
ассистентки хирурга. Но, с другой стороны, Тамара была красивой женщиной,  а
красота - страшная сила, часто покруче  должностной  инструкции  будет.  Как
большинство мужчин, Федор Иванович пасовал перед этим аргументом.
   Он, зная наперед, что жена примется ругать  его  за  позднее  возвращение
домой, все-таки отправился выполнять  просьбу.  Единственным  оправданием  в
глазах супруги могло служить то, что Федор Иванович вернется  трезвым.  Хотя
кто знает? Еще не вечер, а напиться можно и за  пять  секунд,  выпив  залпом
стакан водки.
   "Эх черт, - продолжая поминать нечистого, заведующий  лабораторией  топал
по лестнице. - Цветы Тамаре подарил,  теперь  и  о  левом  анализе  жене  не
скажешь. А так, пришел бы домой, букет перед собой выставил,  а  она,  злая,
дверь открыла бы, розы увидела бы, и злость у нее как рукой сняло.  Чего  уж
теперь думать?? - махнул он рукой, толкая плечом хлипкую  дверь,  ведущую  в
реанимационное отделение.
   Стены тут, как и во всей больнице, были облезлые, давно не крашенные.  Но
зато чистота царила идеальная. Краска могла быть протерта на дверях до  дыр,
но грязи не должно быть и следа. Даже привычный  к  больничным  запахам  нос
Федора Ивановича  уловил  ароматы  реанимации:  тут  пахло  йодом,  хлоркой,
спиртом и смертью.
   То, что смерть имеет запах, знает каждый медик. Человек  еще  жив,  а  от
него уже исходит тонкий аромат. Спасай не спасай  такого  пациента,  уже  не
поможешь. В отличие  от  других  этажей  больницы,  в  реанимации  не  пахло
съестным.
   - Где тут наша  новенькая?  -  доковыляв  до  стола  дежурной  медсестры,
поинтересовался Федор Иванович. В левой руке он держал небольшой  ящичек  из
нержавеющей стали, в правой - историю болезни. -  Новенькая  -  это  кто?  -
заведующий лабораторией бросил взгляд на обложку и  был  неприятно  удивлен:
вместо имени и фамилии там красовались чистые строчки,  точь-в-точь  как  на
карточке результатов анализа, которая лежала под стеклом на  его  письменном
столе. - Солодкина не написала, черт бы ее подрал!
   - Тамаре и сам черт не страшен, - отозвалась медсестра, - ее Муму хоть  у
кого из лап вырвет.
   - Муму, Муму... - прогнусавил Федор Иванович. - У  человека  имя  есть  и
фамилия,  а  вы  его  кличкой  собачьей  называете,  -  из   чисто   мужской
солидарности вступился он за Сергея Дорогина, хотя сам его недолюбливал.
   - Это не мы, он сам себя так назвал, - по глазам медсестры чувствовалось,
что Дорогин ей симпатичен. - Вы вот сказали, что у каждого  человека  имя  и
фамилия есть, а по карточке  другое  выходит.  Девушка  в  сознание  еще  не
пришла, откуда мы можем знать, как ее зовут? Придет в себя, расскажет. Я вас
сейчас провожу.
   В палате, рассчитанной на двух человек, лишь одна  кровать  была  занята.
Вторую сегодня так и не успели привести в порядок,  лишь  забрали  простыню.
Свернутый в трубочку матрац лежал возле спинки.
   Федор Иванович  заметил  истоптанные  шлепанцы,  стоявшие  под  панцирной
сеткой.
   - Ну вот, был человек и нету, - вспомнил он о  старите,  умершем  сегодня
утром.
   Но тут же забыл о  нем,  лишь  только  увидел  Риту  Кижеватову.  Девушка
показалась ему удивительно красивой. Красоту  редко  встретишь  в  больнице,
обычные гости тут -  старость,  уродство,  безобразие.  Даже  такой  опытный
медик, как Федор Иванович, не сразу  сообразил,  спит  девушка  или  еще  не
пришла в себя, бледность лица после операции лишь подчеркивала красоту.
   - Что с ней?
   Медсестра  пожала  плечами,  и   Федор   Иванович   развернул   карточку:
?Черепно-мозговая травма средней  тяжести.  Потеря  крови...?.  Он  пробежал
глазами бесстрастные строки диагноза.
   "Можно сказать, повезло?, - подумал он.
   Была проломлена лишь верхняя  костная  поверхность  в  затылочной  части.
Сразу понятно, что готовили ее к операции  женщины  -  волосы  выбрили  лишь
вокруг самой раны, а то лежала бы сейчас лысая, как бильярдный шар.  Особого
значения тому,  что  девушка  попала  в  реанимацию  без  документов,  Федор
Иванович не придал. Так уже случалось не раз, но безымянным пока  еще  никто
не умер. И не выжил, если не считать Сергея Дорогина,  покинувшего  больницу
под кличкой Муму. Обычно родственники находились быстро.
   Заведующий лабораторией присел на край кровати.  Пальцем  оттянул  нижнее
веко девушки. В сосудиках уже слабо просматривалась кровь.
   "Ага, значит, возвращается к жизни. Давление поднимается, и  можно  будет
попасть иголкой в вену."
   - Еще наркоз действует, - пояснила сестра.
   - Это я и без тебя вижу.
   Он откинул одеяло и высвободил руку девушки. Кижеватова лежала обнаженная
- такая, какой ее сюда доставили с операционного стола. Федор Иванович, если
бы был в палате наедине с не пришедшей в себя пациенткой, не почувствовал бы
ни желания, ни стыда. Но присутствие медсестры смутило  его,  и  он,  слегка
покраснев, прикрыл простыней грудь девушки.
   Федор Иванович протер локтевой изгиб спиртом и,  взяв  в  руки  иглу,  на
несколько секунд замер. У девушки явственно просматривался след от  укола  в
вену.
   - Ей уже кровь на анализ брали, - сказал он.
   - Нет.
   - Я же вижу.
   Медсестра пожала плечами.
   - Мне об этом никто ничего не говорил. Да и вы об  этом  должны  были  бы
знать.
   "Точно, - подумал Федор Иванович, - раз не приносили, значит,  не  брали.
Наркоманка она, что ли? Наширялась какой-нибудь дряни и  пошла  вышивать  по
шоссе, под машины бросаться. Хотя не  похоже.  У  наркоманки  весь  локтевой
изгиб должен быть исколот, а тут одна только  дырочка.  Ну  да  мне-то  что,
может, неудачно капельницу ставили."
   И, чтобы больше не мучиться сомнениями, он вновь взял девушку за руку. На
этот раз в нем говорил уже не мужичина, а профессионал. Он даже  не  обратил
особого  внимания  на  следы  от  веревок.  Это  его  не  касалось.   Взгляд
заведующего лабораторией искал вену, в которую можно всадить иглу. Хрустнула
тонкая оболочка кровеносного сосуда, и  на  пластиковом  переходнике  иголки
появилась сперва большая  капля,  а  затем  кровь  уже  потекла  ручейком  в
подставленную пробирку.
   Набрав столько, сколько требовалось для анализа, Федор  Иванович  вытащил
иголку и вышел из палаты.
   "Эх черт, - думал он, - как день бездарно  пропадает.  Жена  мне  скандал
устроит. А за что? Не пил, не гулял, делом занимался. Все равно не  поверит.
Женщины - они такие, считают, стоит мужику полчаса свободного времени  дать,
так он или в пьянку бросится, или по бабам."
   Заведующему лабораторией стало жаль себя. Стало жаль  цветов,  подаренных
Тамаре. Вот тут-то он и ощутил свою вину. Не подари сдуру  букет,  сидел  бы
себе спокойно вечером рядом с женой на диванчике и смотрел бы  телевизор.  А
теперь придется не только ужин готовить,  но  и  посуду  мыть,  чего  он  не
выносил патологически.
   Лишняя суета в больнице утихала, на этаже, где располагалась лаборатория,
и вовсе тишина стояла такая, как на кладбище. Федору Ивановичу  даже  не  по
себе сделалось. Не любил он длинных гулких коридоров, в которых  горит  лишь
дежурное освещение. Не любил с детства. Ему всегда казалось, что  в  дверной
нише или за углом притаился... А кто притаился? Этого Федор Иванович не  мог
сформулировать ни  в  детстве,  ни  сейчас.  Ну  скажите,  ради  бога,  кому
понадобится покушаться на жизнь или тощие финансы провинциального медика?
   Но страх неистребим. Даже инструменты стали позвякивать  в  металлической
коробочке, зажатой  под  мышкой  у  Федора  Ивановича.  Он  опасался  вполне
реальных вещей.  Как  человек,  ежедневно  работающий  с  кровью,  вампиров,
вурдалаков и прочей нечисти он не боялся.  Но  отнюдь  не  от  храбрости,  а
потому, что в их существование не  верил.  А  потому  спокойно  поминал  имя
черта, даже идя по темному коридору.
   И вновь началось  самое  настоящее  колдовство.  Заведующий  лабораторией
выглядел как заправский алхимик. Жене звонить не стал, бесполезно.  Еще  час
тому назад можно было бы с ней  договориться,  а  теперь...  Федор  Иванович
наперед знал, что она ему скажет. ?Я уже выезжаю, скоро буду?, -  произнесет
он в телефонную трубку. - ?Можешь вообще  не  приезжать!?  -  услышит  он  в
ответ.
   Стеклышки, пробирки, синее пламя спиртовки, микроскоп, реактивы - то, чем
обычно занималось человека три,  скопилось  в  руках  Федора  Ивановича.  Он
спешил, но не настолько, чтобы наделать ошибок.
   Первые результаты его обескуражили. Он отодвинул препаратные стеклышки  и
сел, уставившись в белую кафельную стену.
   - Такого быть не может! - проговорил он.
   Федор Иванович готов был скорее поверить в ошибку, чем  в  полученные  им
цифры. Двух абсолютно одинаковых анализов крови  в  природе  практически  не
существует, как не бывает двух одинаковых  отпечатков  пальцев.  Он  мог  не
заглядывать в бланк, покоившийся в его письменном столе под  стеклом,  цифры
помнил наизусть. Ведь прошло совсем немного  времени  с  момента,  когда  он
заполнял графы собственной рукой. Цифры сходились во всем.
   "Этого не может быть, потому что не может быть никогда!? - Федор Иванович
тряхнул головой, сбрасывая наваждения, и  с  удвоенной  энергией  взялся  за
работу.
   Но сошлись и  остальные  показатели.  Сошлись  до  мелочи,  до  последней
циферки после запятой. По всему выходило,  что  девушка,  лежащая  в  палате
реанимации, и есть родственница братьев Вырезубовых.
   Открытие Федора Ивановича - то, что новая  пациентка  с  черепно-мозговой
травмой является родственницей братьев Вырезубовых,  назвать  приятным  было
трудно. Невеселое  занятие  сообщать  родственникам  о  болезни  или  гибели
близких.  То,  что  девушка  вернется  к  нормальной  жизни,  никто  не  мог
гарантировать, ни в этот день, ни на следующий.
   "Я бы мог этого совпадения и не заметить, -  подумал  Федор  Иванович.  -
Делала бы анализ одна из моих сотрудниц, я и знать ничего не  знал.  Вот  же
дернул меня черт самому заняться  работой!  Правильно  в  книжках  пишут  по
психологии:  хороший  начальник  тот,  который  сам  ничего  не  делает,   а
организует подчиненных. Я же плохой начальник, потому как все  люблю  делать
своими руками."
   Но, как многие медики,  Федор  Иванович,  на  свою  беду,  был  человеком
совестливым, хотя не всегда об этом  помнил.  Так  уж  случается,  идешь  по
улице, думаешь, что наплевать тебе на всех в этом мире, но заметишь торчащие
из придорожных кустов ноги в грязных ботинках, и мелькнет  в  голове  мысль:
может,  не  пьяный  лежит,  а  у  человека  сердце  прихватило?   Подойдешь,
посмотришь - пьяный, с разбитой головой. Бросишь - помрет к утру.  А  солнце
уже садится, и скоро торчащих ног никто с дороги не увидит. Можно  оставить,
пойти дальше по своим делам, никто об этом не узнает. Но совесть просыпается
внезапно, и идешь вызывать ?Скорую?, а там интересуются  фамилией,  адресом.
Потом приезжает милиция... Забот  больше,  чем  с  оформлением  заграничного
паспорта, а толку никакого. Но зато совесть чиста и спишь крепче.
   Лицо заведующего лабораторией приобрело страдальческое выражение,  словно
у него ужасно разболелся зуб. Одна  рука  потянулась  за  трубкой  телефона,
вторая листала справочник.
   "Черт  бы  побрал  этих  братьев,  как  их  фамилия..,  что-то  с  зубами
связанное.., то ли ?вырви зуб?, то ли ?врежь по зубам..."
   Федор Иванович чувствовал, что его  предположения  близки  к  правде,  но
правдой не являются.
   "На какую букву я их записал?"
   Поиски  на  страницах  с  фамилиями,  начинающимися  на  ?В?,   оказались
безуспешными.
   Наконец и Григорий, и Илья отыскались на странице под буквой ?Ц? - цветы.
Да и то случайно. Федор Иванович устал настолько, что с уверенностью не  мог
сказать, через ?Ц? или ?Т? пишется  слово  ?цветок?.  Указательный  палец  с
коротко остриженным, загрубевшим ногтем, с  пересушенной  от  частого  мытья
хозяйственным мылом кожей скользнул в дырочку телефонного диска.
   "Должны были уже домой приехать?, - вслушиваясь в телефонные гудки, думал
Федор Иванович.

Глава 11

   Григорий  забеспокоился  первым.  Его  удивило  то,  что  мать,   вопреки
обыкновению, не поджидает появления микроавтобуса у ворот.
   - Илюша, что-то не так...
   - Ты о чем?
   - Мама не вышла нас встречать. Илья ощутил, как сердце резко  холодеет  и
сжимается в груди.
   - Обиделась, наверное.
   - Мы же с тобой ничего такого не сделали?
   - Да, - пробурчал Григорий. - Слишком часто мы эту девку  трахали.  Любая
бы мать на такое обиделась, тем более наша.
   И тут братья подумали об одном и том же. Их мать вбила в головы мальчиков
с самого детства опасную мысль: все мужики - сволочи, у них только  одно  на
уме. И хотя, если верить самой Вырезубовой, эта аксиома не  распространялась
на ее чудесных сыновей, все же она вошла в подсознание братьев.
   "Надо было самим ее зарубить, а не ждать, когда это мама  сделает.  Тогда
бы и проблем не возникло."
   - Плохо, что мы цветы разводим.
   - Почему?
   - Если бы не разводили, то мы бы маме букет роз  подарили.  Она  бы  вмиг
обиды забыла.
   Двор собственного дома поразил братьев безжизненностью. Распахнутая дверь
на веранду, поскрипывавшая под ветром стеклянная калитка, ведущая в розарий.
А между тем ночной холод уже набирал силу, того и смотри, цветы завянут.
   - Псы где? - спросил Григорий и, не дожидаясь ответа, негромко свистнул.
   Появились ротвейлеры. Они радовались  приезду  хозяев,  но  свой  восторг
выражали осторожно. Так  делают  набедокурившие  дети,  встречая  родителей,
вернувшихся с работы, зная, что через пару минут им влетит по первое число.
   - Мама! - позвал Григорий. И розарий, и дом, и двор ответили  ему  гулким
молчанием. Даже эхо не повторило его крика. - Мама!  -  уже  с  отчаянием  в
голосе закричал Вырезубов.
   На этот раз звоном  отозвалось  стекло  в  оранжерее  -  тихим  тревожным
звоном.
   - Чего кричишь? Криком делу не поможешь,  -  рассудительно  сказал  Илья,
заглядывая в окно гостиной.
   Газета с телевизионной программой на неделю лежала на столе. Рядом с  ней
замер маркер. Мать обычно подчеркивала в программе все мелодрамы  на  неделю
вперед. Теперь же подчеркнутыми  оставались  только  фильмы  понедельника  и
вторника.
   - Мама... - растерянно произнес Григорий. - Куда же вы подевались?
   Даже сама мысль о том, что мать могла покинуть двор, не приходила братьям
в голову. За покупками, продавать цветы неизменно отправлялись лишь Григорий
с  Ильей.  Мать  покидала  дом  чрезвычайно  редко,  и  то  исключительно  в
сопровождении сыновей.
   - Может, опять? - прошептал Илья.
   - Думаешь, в подвал пошла?
   - Топор где?
   - На веранде нет, я уже смотрел, сам об этом подумал. Мы же эту  бабу  не
трахали.
   - Думаешь, мама не видела, какими глазами ты на девчонку смотрел?
   Страх перед родительницей заставлял братьев говорить шепотом и посекундно
оглядываться.
   - Пошли посмотрим.
   Братья крались по двору, словно воры, забравшиеся в чужую усадьбу.
   - Мама, мама!..
   Розарий, в котором гулял сквозняк, встретил их шелестом  плотных  листьев
розовых кустов. Приторный, сладковатый запах  почти  целиком  выветрился,  в
розарии было непривычно прохладно и свежо.
   Григорий прикрыл дверцу. Уже с самого порога  братья  заметили,  что  люк
открыт настежь.
   - Точно, там! - проговорил Илья, приложив палец к губам.
   Братья прислушались. Они замерли в позах школьников, забравшихся в  чужой
сад и заслышавших шаги сторожа. Лишь только ветер чуть позванивал  стеклами,
да журчала вода из неплотно прикрытого крана.
   Илья первым набрался смелости заглянуть в подземелье. Но свет  внизу  был
погашен, и что там делается,  понять  было  невозможно.  Что-то  неподвижное
белело внизу. Когда глаза немного привыкли к  темноте,  он  понял,  что  это
женское тело.
   "Зарубила-таки!? -  подумал  Илья,  но  вслух  высказывать  свою  догадку
побоялся.
   Илья  с  Григорием  спустились  вниз,  на  этот   раз   ступая,   вопреки
обыкновению, тихо. А когда зажгли свет, то ойкнули в один голос и  бросились
к распростертой на бетонном полу матери.
   - Жива, жива... - бормотал Илья, прикладывая пальцы к сонной артерии.
   Пульс был вполне сносным, женщина дышала, хотя поверхностно и неровно.
   - Сейчас, мама, мы сейчас... - суетился Григорий в поисках холодной воды.
   - За нашатырем дуй, - закричал Илья.
   - Где я его возьму?
   - В аптечке, в микроавтобусе.
   Григорий бросился наверх. Вернулся ок быстро, словно выскочил в  розарий,
развернулся на каблуке и снова нырнул в люк. Между  указательным  и  средним
пальцем он сжимал стеклянную ампулу.  Григорий  не  утруждал  себя  поисками
носового платка, раздавил стеклянный  цилиндрик  прямо  в  пальцах,  порезав
кожу.  Нашатырь  смешивался  с  кровью,  резкий  запах   распространился   в
подземелье.
   Вырезубова неровно вздохнула, дернулась и открыла глаза.  Сперва  она  не
замечала  своих  сыновей,  видела  лишь  светлеющий  прямоугольник  люка   и
лестницу, уходящую в звездное небо. В первый момент  женщина  подумала,  что
умерла и теперь ей предстоит путь в замогильный  мир.  Две  капли  нашатыря,
смешанного с кровью, сорвались с пальцев Григория и упали ей на шею.
   Женщина медленно подняла голову и посмотрела на сыновей.  Вспомнила,  что
произошло, сообразила, что земная жизнь продолжается.
   - Кто вас так, мама? - поправляя на лбу матери седую прядь,  сочувственно
поинтересовался Илья. Вырезубова зло оттолкнула заботливую руку.
   - Она.., сучка, которую вы в дом притащили. Все она, -  скрюченный  палец
дрожал от негодования.
   Илья сжал в руках короткие обрывки веревки, перепачканные кровью.
   - Вот сучара! - шипел он.
   - Ты при матери не выражайся.
   Вырезубова хоть  и  чувствовала  себя  неважно  -  кружилась  голова,  но
положение обязывало ее держаться с достоинством.
   Она отстранила от себя Илью.
   - Руку-то перевяжи. И запомни,  никогда  больше  не  давай  мне  нашатырь
нюхать. Не люблю.
   - Почему?
   - Он туалетом воняет.
   - Хорошо, мама, не буду.
   Вырезубова стояла держась за  тонкие  металлические  перила  лестницы,  и
холод стали возвращал ее к жизни.
   - Вы эту сучку притащили, вам с ней и разбираться.
   - Как это случилось, мама?
   - Не знаю.
   - Куда она делась?
   Григорий вспомнил, что калитка в воротах оставалась приоткрытой.
   - Убежала?
   - Как пить дать, убежала. Это ты ее привязывал!
   - Нет, ты! - братья готовы были наброситься друг  на  друга  с  кулаками,
лишь бы оправдаться перед матерью.
   - Тихо, дети! - цыкнула на них Вырезубова. - Теперь уже неважно,  кто  ее
привязывал, важно то, что она видела и знает. Найдите ее и прикончите.
   - Она же того, сумасшедшая, - робко вставил Григорий, - рассказать ничего
толком не сможет.
   - Сумасшедшая, ты сказал? А если  в  себя  придет?  И  помогите  же  мне,
наконец, подняться!
   Братья,  бережно  поддерживая  мать  под  локти,  подвели  ее  к   свету.
Вырезубова морщилась, каждый шаг отдавался  болью  в  ушибленной  голове,  в
порезанном плече.
   - Все вы, - приговаривала она, - трахаться им захотелось!  Поотрываю  вам
пиписки, чтобы неповадно было! Вы что, мужика словить не могли?  На  баб  их
потянуло...
   - Мы как лучше хотели, мама.
   Все втроем Вырезубовы выбрались из  оранжереи  и  тут  же  наткнулись  на
жалобно скуливших собак. Псы жались к земле, демонстрируя полную покорность.
   - Вы,  кобели  проклятые,  -  закричала  Вырезубова,  -  где  были?  Куда
смотрели? Почему ее не загрызли?! - и зло, изо всей силы ударила  под  ребра
ближайшего пса.
   Тот заскулил, свернулся калачиком и закрутился волчком. Второй же пес  не
рискнул отползти, хотя знал, что его ждет та же участь. Но он знал и другое:
наказание нужно получить сполна, только тогда можно надеяться на прощение.
   На этот раз удар  ногой  нанес  Григорий.  Пес  завизжал  как  поросенок,
ужаленный в пятачок пчелой.
   - Кормишь их, кормишь, а толку никакого!
   - Не в коня корм, - вставил Григорий.
   - Коней мясом не кормят,  -  отозвалась  Вырезубова.  -  Вы  хоть  и  мои
сыновья, но уроды, - проговорила мать, - такие же, как  и  эти  два,  -  она
указала рукой на визжащих от боли собак. - Уроды, и пользы от  вас  никакой,
ни молока, ни мяса.
   - Мама, вам лечь надо.
   Илья, как умел, промывал рану на плече матери. Та лишь беззвучно стонала,
но, когда боль становилась невыносимо сильной, пинала сына ногой. Тот  же  с
радостью принимал удары, понимая, что их цена - искупление.
   - Мама, вам не больно? - переспрашивал он, хотя больно было ему самому.
   Псы, уже отойдя от побоев, вертелись на  крыльце  веранды,  поглядывая  в
плавящееся от яркого света нутро дома, где их хозяева зализывали раны.
   - Мы  в  больницу  ездили,  -  бестолково  оправдывался  Илья,  -  анализ
отдали... Хотя, - он махнул рукой, - какая теперь в  нем  надобность?  Давно
это случилось?
   - На часы не смотрела, не знаю, сколько минут пролежала. Где вас носило?
   - Я же говорил.., в больницу... Вырезубова не дала договорить сыну.
   - Уроды, прочь отсюда! Искать  девку,  ногтями  землю  рыть!  Или  хотите
неприятностей?
   - Нет, что вы, мама! - братья пятились к двери, каждому из  них  хотелось
выскочить на крыльцо первому.
   Они столкнулись перед самым порогом и,  исподтишка  раздавая  друг  другу
тумаки, выбрались на улицу.
   - Что делать будем? - спросил Григорий.
   - Искать. Слышал, что мама сказала?
   - Искать-то искать, оно ясно... Но как?
   - Да, - призадумался Илья,  -  она  вольтанутая,  ее  куда  хочешь  могло
понести.
   И тут Илья увидел туфли девушки, брезгливо выброшенные матерью в мусорное
ведро.
   - Собаки! - сказал он.
   - Что? - не понял брат.
   - Собаки, говорю, они нас по следу выведут. Времени немного прошло,  час,
два... След свежий, машины тут не ездят.
   - Понял! - загорелся Илья.
   Братья бросились к ведру. Каждый из них  схватил  по  туфле  и  принялись
подзывать собак. Те помнили о недавнем избиении и  старательно  делали  вид,
что не понимают, чего от них хотят. Заискивающе скулили, терлись  мордами  о
землю.
   - А ну, ко мне!
   - Ко мне, я сказал!
   Илья и Григорий тыкали туфлями в морды псам,  заставляя  нюхать  ношеную,
пропитанную потом обувь.
   - Нюхать, я сказал! - Собаки вдоволь нанюхались. - След, - закричал Илья,
- след!
   Братья даже не успели взять псов на поводки и теперь бежали за  ними  изо
всех сил. Ротвейлеры мчались вдоль проселочной  дороги,  припадая  к  земле,
вынюхивая знакомые запахи.
   - Взяли! Взяли! - торжествовал Илья. Псы стелились над землей, и  братья,
размахивая руками, мчались за ними, оглашая  окрестности  нечленораздельными
криками. Григорий, как более сообразительный, догадался прихватить  из  дому
фонарь. Сноп света то плясал по траве, то упирался в  кусты,  то  взмывал  к
небесам, словно хотел осветить ущербную луну.
   - Молодцы, - собачки, так держать! Сейчас мы ее догоним!
   Псы было пронеслись по дороге до места, где Рита Кижеватова  свернула,  и
тут же замерли, поняв, что сбились со следа. Луч фонаря скользнул по  траве,
ясно виднелся примятый след.
   - Сюда! - кричал Илья. - Она сюда  свернула!  Теперь  уже  братья  бежали
впереди, а псы за ними.
   - Сумасшедшая! Точно сумасшедшая! Только псих сюда пойдет,  когда  дорога
рядом.
   - Верно.
   Примятая трава вывела преследователей  Кижеватовой  к  дорожному  откосу.
След просматривался настолько четко, будто девушка прошла здесь каких-нибудь
пять  минут  тому  назад.  Сердца  братьев  надрывно  бились  под   ребрами,
Вырезубовы почуяли азарт  погони.  Гравий  сыпался  из-под  ботинок,  летела
вырванная с корнем трава, когда они наперегонки взбирались к шоссе.
   Илья и Григорий оказались на обочине и тут же остановились. Теперь они не
могли с уверенностью сказать, в какую сторону  направилась  Рита,  то  ли  к
Клину, то ли от него.
   И на этот раз помогли псы. Они понюхали след, траву, побегали по обочине,
чуть ли не полизали асфальт и  прямо  по  осевой  линии  шоссе  заспешили  в
сторону Клина. Братья бежали за ними довольно долго, с полкилометра.  Собаки
уселись на теплый асфальт и задрали морды, в ожидании похвалы.
   След здесь кончался, собаки свою работу выполнили. Григорий посветил:  на
белом штрихе разметки явственно виднелся след окровавленной руки.  Вырезубов
присел, примерил к  кровавому  отпечатку  собственную  ладонь.  Сразу  стало
понятно,  ладошка  маленькая,  женская,  мужик  с  такой  ладонью  имел  бы,
наверное, метр сорок сантиметров роста, не больше.
   Минут через пять поисков обнаружили и мелкие капли крови на  асфальте,  и
черный след от резко затормозившей машины.
   - Автомобилем сбило, - догадался Григорий.
   - Может, убило? - в голосе Ильи чувствовалась надежда.
   - Если бы! Она сама поднималась, иначе бы след от руки не  остался.  Жива
она, сучка, таких мерзавок мало что возьмет, разве что топор.
   - Надо было сразу зарубить. А ты - анализ возьмем, анализ...
   - Это ты с анализом авантюру предложил. Погоня,  начавшаяся  так  удачно,
обернулась бессмысленной тратой  времени.  Если  девушку  сбила  машина,  то
теперь она могла оказаться где угодно.
   - Что делать будем? - советовались братья, стоя на обочине и нервно куря.
Редкие машины проносились по шоссе.
   - Искать надо.
   - Где?
   - В ближайшей больнице.
   - В ближайшей? - Илья почесал за ухом. - Ближайшая, наверное, в Клину.
   - Может быть. Но пешком мы туда сейчас не дойдем.
   - Возвращаемся. Матери скажем о том, что нашли, сядем  в  микроавтобус  и
поедем.
   - А если к ней.., того...
   - Что?
   - От удара память вернулась? Тогда что-то в мозгах заскочило,  а  теперь,
от столкновения, раз - и выскочило.
   - Ты про такое лучше и не думай.
   Теперь уже братья не спешили. Им не улыбалось показаться на глаза матери,
порадовать ее  они  ничем  не  могли.  Собаки  чувствовали  неуверенность  в
поведении хозяев  и  не  спешили  обгонять  братьев.  Чем  ближе  Вырезубовы
подбирались к родным воротам, тем сильнее они замедляли шаг.
   Мать еще не настолько отошла, чтобы выйти встречать детей. Она сидела  на
веранде, с тряпкой, смоченной холодной водой. Шишка  на  голове  выросла  до
неприличных размеров, и даже  довольно  густые  седые  волосы  не  могли  ее
скрыть.
   - Ну? - спросила Вырезубова таким тоном,  что  сразу  стало  понятно:  на
меньшее, чем девка, притащенная за волосы и брошенная к  ее  ногам,  она  не
согласна. Ну  разве  что  смирится,  если  сыновья  принесут  ей  одну  лишь
отрезанную голову.
   - Мы по проселку, по траве, а там дорога...
   - На машине удрала?
   - Ее автомобиль, наверное, сбил, там кровь...
   - Много?
   - Нет, пара капель и отпечаток руки.
   - Так, - строгий взгляд женщины остановился на Григории, - почему  вы  ее
не нашли?
   - Собаки потеряли след девчонки, дальше ее на машине повезли.
   - Найти - и без нее не возвращаться!
   - Мы все сделаем, мама.
   Наступила зловещая тишина, которую нарушали  лишь  старомодные  ходики  с
гирями в виде еловых шишек, тикавшие в углу веранды.
   И тут тишину буквально разорвало телефонным звонком.  Даже  камнеподобная
Вырезубова  вздрогнула.  Все  трое   посмотрели   на   телефонный   аппарат,
притаившийся  на   старомодном   холодильнике.   Заработал   компрессор,   и
пожелтевшее, как слоновая кость, сооружение завибрировало.
   - Может, кто-нибудь из вас возьмет трубку? - ледяным  голосом  произнесла
женщина. Илья опередил брата.
   - Алло, слушаю!
   В пылу погони, от расстройства,  что  девушка  улизнула,  Илья  не  сразу
понял, с кем разговаривает, в то время как Федор  Иванович  считал,  что  на
другом конце трубки сидят и ждут его звонка.
   - Ваша родственница нашлась, -  он  говорил  осторожно,  боясь  сразу  же
выдать неприятную новость.
   - Родственница?
   - Да.
   - А кто это?
   - Федор Иванович, звоню из больницы.
   - А, Федор Иванович! - воскликнул Илья и хлопнул себя по лбу. -  Как  там
анализ?
   - Анализ в полном порядке, никаких болезней. Я бы сам хотел  иметь  такую
кровь в венах.
   - Спасибо вам, Федор Иванович, как-нибудь еще цветами отблагодарим.
   - Родственница ваша, говорю, нашлась. Илья не знал, что  и  ответить.  Он
зажал микрофон ладонью и зашептал:
   - Говорит, родственница наша отыскалась. Гриша, что гово...
   Брат лишь развел руками.
   - Может, я ошибаюсь, и родственница ваша дома. Или ее нет? - заранее зная
ответ, спросил Федор Иванович.
   - Нету ее дома... - растерянно ответил Илья. - Она.., она гулять пошла.
   - Боюсь, дела обстоят не лучшим образом, ее к нам в больницу привезли.
   - Она так  и  говорит,  что  наша  родственница?  -  с  дрожью  в  голосе
поинтересовался Илья.
   - Нет, знаете ли, тут такое  произошло...  Ее  машиной  немного  ударило,
лежит теперь без сознания, в реанимации, так что разговаривать не может.  Ее
даже не знали, как записать. А потом я анализ сделал, смотрю,  те  же  самые
результаты. Вот и подумал, что она ваша родственница,  -  Федор  Иванович  с
тревогой вслушивался в тишину, наступившую на другом конце провода. -  Алло,
вы меня слышите?
   - Да-да.
   - Я анализ сделал и сразу вам позвонил. Думал, волнуетесь, ищите. Видите,
как бывает? - в душе заведующий лабораторией был рад, что не слышит  криков,
причитаний, радовался, что разговаривать выпало с мужиком, а не с  женщиной.
С бабами в подобном случае хлопот не оберешься. Когда ты  рядом,  еще  можно
как-нибудь успокоить, дать понюхать нашатырь, а по телефону что ты сделаешь,
если женщина в обморок грохнет?
   - Вы с врачами говорили?
   - Нет, куда там, сейчас только дежурный хирург есть, я не успел.
   - Знаете что, Федор Иванович, давайте  не  будем  зря  панику  поднимать.
Может, это и не она.
   - Молодая, наверное, ей и двадцати нет, блондинка крашеная,  красивая,  -
принялся описывать Федор Иванович.
   - Похожа, но посмотреть надо, а то боюсь, матери скажу, она  расстроится.
Пока мы сами не убедимся, лучше волну не гнать. Вы нас  подождите,  если  не
трудно.
   - Я уже и так домой опоздал часов на пять.
   - Мы приедем,  проверим  и  мигом  вас  домой  завезем.  Федор  Иванович,
набравшись наглости, попросил:
   - Если у вас есть, то с десяток роз прихватите для  супруги  моей.  Я  ей
обещал пораньше вернуться...
   - Не вопрос. Только не десять, Федор Иванович, четное  только  покойникам
дарят, мы вам одиннадцать привезем или  тринадцать.  Ждите,  не  уходите  из
лаборатории.
   На лице Ильи читался испуг и в то же время радость. Он  трясущейся  рукой
положил трубку на рычаги аппарата.
   - В Клину она, в больнице. Все сходится. Только одно  плохо,  этот  дурак
догадался, что мы с ней связаны. Хотя не бывает худа без добра, иначе бы  не
позвонил.
   Григорий слышал весь разговор и поэтому понимал, в чем  дело.  Вырезубова
же в тонкости не вникла, но знала,  если  она  приказала  сыновьям  отыскать
девку, те ее отыщут. А расспрашивать, требовать объяснений - лишь  авторитет
терять.
   - Она нашлась, мама. Мы сейчас в Клин, в больницу поедем.
   - Давно бы так, - сказала женщина таким  тоном,  будто  с  самого  начала
знала, что беглянка находится именно в Клину, в больнице.
   Загудел мотор микроавтобуса, и тревожный свет фар заплясал по двору.
   - Цветы для козла срежь, - зло крикнул Илья брату, когда тот хотел  сесть
рядом с ним.
   - Сколько?
   - Тринадцать ему, козлу, чертову дюжину.
   Чертыхаясь, брат Ильи побежал в розарий, особо не считая, срезал цветы.
   Григорий на ходу рванул дверку и прыгнул в машину с  огромным  букетом  в
руках. Он был настолько возбужден, что даже не чувствовал  боли,  хотя  шипы
роз впились ему в ладони.
   - Гони! Быстрее гони!
   - Если ошибка произошла?
   - Посмотрим на девку и сразу узнаем, наша она или чужая.
   - Вот уж не повезло! Уж лучше бы ее машиной переехало!
   - Ты уверен, что этот козел никому о нас не рассказывал?
   - Козел - это  Федор  Иванович?  Думаю,  нет.  Какого  черта  ему  языком
трепаться, если он левую работу делал?
   При подъезде к больнице Илья сбросил скорость и  вопросительно  посмотрел
на брата.
   - На стоянку не езжай, лучше фургон в переулок загоним,  за  склады,  там
его никто не увидит. Не хрен глаза мозолить!
   - Ты лучше продумай, что  с  козлом  делать  станем.  Григорий  ненадолго
задумался, затем провел ребром ладони по шее.
   - Может, не стоит?
   - Проболтается, - и тут же добавил, чтобы успокоить брата:
   - На месте посмотрим, может, это и не она.
   - Лучше бы она, - уточнил Илья, - нету мочи дольше искать.
   Они подогнали микроавтобус так  близко  к  стене,  что  Илье  из-за  руля
пришлось выбираться через правую дверку. Зато фургона не было  видно  не  то
что с улицы, а даже с переулка, он прямо-таки сливался  с  кирпичной  стеной
огромного приземистого склада.
   - Вот что  бывает,  когда  о  последствиях  не  думаешь,  -  назидательно
произнес Илья, и братья, помогая  друг  другу,  принялись  перелезать  через
невысокий сетчатый забор, огораживавший больницу.
   До центрального входа, единственного, открытого в  такое  позднее  время,
идти было далековато. Найти окна лаборатории труда не составило, только  они
и  горели  во  всем  нижнем  этаже,  где  располагались   службы   больницы.
Операционные и палаты занимали второй и третий этажи.
   Илья приподнялся на цыпочки и глянул в окно. Он увидел Федора  Ивановича,
сидевшего за столом и читавшего газету.
   - Один? - поинтересовался Григорий.
   - Один сидит, как сыч, нас дожидается.
   - Недолго ему встречи ждать осталось, - хохотнул Григорий.
   И братья, пригнувшись, двинулись к служебному  входу,  который,  как  они
знали, не запирают ни днем ни ночью после  того,  как  в  больнице  случился
пожар. Никто не видел, как они пришли в больничный двор, никто не видел, как
они вошли в здание.
   Больничный коридор встретил братьев Вырезубовых запахом хлорки,  влажным,
спертым воздухом. В такой атмосфере жить невозможно, в ней можно или болеть,
или работать.
   - Мерзкое место! - заметил Илья, прижимая к груди огромный букет роз.
   - И не говори.
   В  темноте,   да   еще   войдя   с   незнакомого   входа,   трудно   было
сориентироваться.
   - Где он сидит? - шептал Илья.
   - Хрен его знает!
   Наконец братья обнаружили, что  из-под  одной  двери  пробивается  тонкий
лучик света. Он выхватывал из темноты стертые кафельные плитки пола.
   - Сюда! - Илья негромко постучал костяшками пальцев о  старую  деревянную
дверь. И тут же толкнул плечом.
   Федор Иванович, обернувшись, увидел не братьев, те пока еще находились  в
полумраке, а целую охапку шикарных роз. Он сам  забыл  о  своей  просьбе,  и
цветы у него тут же вызвали ассоциацию с похоронами. Такие же розы  украшали
комнату в день тещиных похорон.
   - Ой!
   Холодок прошелся по душе заведующего лабораторией, и только  потом  он  с
облегчением перевел дыхание, обрадовался, увидев  хитро  усмехающегося  Илью
Вырезубова.
   - Свое слово держим, - басил Илья, передавая цветы Федору Ивановичу.
   Странная  натянутость  чувствовалась  в  отношении  братьев   к   старому
знакомому, будто бы они пришли, не надеясь  застать  того  живым.  Но  Федор
Иванович все списывал на волнение. Каждый разволнуется,  если  ему  сказать,
что близкая родственница угодила в реанимацию.
   - Как она? - поинтересовался Григорий.
   - В себя пока не приходила, - осторожно ответил Федор  Иванович,  -  хотя
кто ее знает? Времени прошло  достаточно...  Если  хотите,  я  вас  сведу  с
дежурной медсестрой, она должна знать больше моего.
   - Нет, что вы, не надо ее беспокоить. Погодите минутку,  разговор  с  ней
уже ничего не изменит,  -  Федор  Иванович  принялся  пристраивать  цветы  в
трехлитровую банку. Чисто машинально сосчитал розы,  получилось  двенадцать.
Заведующий лабораторией считал вслух, и поэтому последняя  произнесенная  им
цифра обескуражила Илью.
   - Не может быть, мы же тринадцать везли!
   - Четное получается, - развел руками Федор Иванович, - как на похоронах.
   - Не могли мы ошибиться, - вставил Григорий, - уж  мы-то  толк  в  цветах
знаем, никогда бы такой ошибки не допустили, - и вдвоем  братья  пересчитали
цветы.
   - Точно, двенадцать, - растерянно сказал  Илья,  -  первый  раз  со  мной
такое.
   - Ничего страшного, я в приметы не верю.
   - Вы же не себе цветы оставляете, подарите,  а  женщины  подобные  мелочи
чувствуют.
   Федор Иванович быстро нашел выход из  создавшейся  ситуации,  вынул  один
цветок и поставил его в высокий стеклянный мерный цилиндр.
   - Теперь все правильно - в одном букете одиннадцать, а в другом  -  один.
Формальности соблюдены.
   Братья  переглянулись.  Им  не  надо  было  много  говорить  друг  другу,
взаимопонимание наступало, стоило лишь встретиться глазами.
   - Вы про анализ говорили.
   Федор Иванович, гордый тем, что сумел совершить открытие, достал карточку
с результатами анализа.
   - Я каждую цифру, которую определил, в памяти по несколько дней  держу  -
привычка такая. А вдруг понадобится? Один анализ, второй..,  цифры  совпали,
вот я и понял, что девушка и есть ваша родственница.
   - Ошибки быть не может?
   - Никогда, - убежденно сказал Федор Иванович. Он уже сообразил, братья не
так уж сильно любят свою родственницу, иначе бросились бы  в  палату,  чтобы
увидеть пострадавшую собственными глазами.
   Григорий вчетверо сложил листок и сунул в карман.
   - Спасибо. Нам бы ее посмотреть.
   Федора Ивановича немного покоробило, что братья не называют  родственницу
по имени, но потом он нашел этому объяснение.
   "Стесняются, думали инкогнито анализ сделать, но не получилось."
   - Хотелось бы посмотреть хоть одним глазком, - мечтательно произнес Илья.
   - Я вас проведу. Только в реанимации порядки строгие, без  белых  халатов
туда нельзя.
   - Разве нас кто-нибудь увидит?
   - Увидит, не  увидит,  какая  разница?  -  улыбнулся  Федор  Иванович.  -
Бактерии и вирусы спрашивать разрешения не станут.
   Белых халатов в лаборатории хватало. Отыскали два самых больших, и братья
Вырезубовы облачились в них. На головы надели белые хирургические колпаки  и
выглядели теперь как заправские хирурги-мясники.
   - Вам не влетит, что вы нас провели?
   - В больнице все свои. Я вас и показывать никому не стану. Палата в конце
коридора, дежурная не увидит, я ей что-нибудь совру.
   Мужчины вышли из лаборатории, и Григорий внимательно проследил  взглядом,
куда спрячет ключи Федор Иванович после того, как закроет двери. Они исчезли
в кармане брюк.
   Время было позднее - после отбоя, и больные из других отделений уже давно
спали. Лишь запах табачного дыма еще не до  конца  выветрился  с  лестничных
площадок.
   "Реанимация?, - известила табличка над перегородкой из стеклоблоков.
   - Я первым пойду, - Федор Иванович шагнул за дверь.
   Дежурившая медсестра, заслышав шаги в коридоре, тут же выглянула из своей
ниши. Завидев Федора Ивановича, удивилась: тот, как заведующий лабораторией,
работал в одну смену, днем.
   "С женой поругался, наверное, вот и задерживается?, - подумала девушка.
   - Федор Иванович, - негромко позвала она, - что это  вам  не  спится,  не
отдыхается?
   - Сама знаешь, припахали меня. Тут родственники приехали к нашей больной,
я их заведу, все аккуратно будет.
   В полумраке коридора трудно было рассмотреть двух  мужчин  в  белоснежных
халатах и колпаках. Удостоверившись,  что  заразу  по  реанимации  разносить
никто не собирается, девушка вернулась и села за стол.  Вся  ответственность
теперь лежала на Федоре Ивановиче. Понятно, не юридическая, а моральная.
   Негромко скрипел старый, разболтанный паркет.
   - Здесь, - Федор Иванович приоткрыл дверь в палату с двумя кроватями.
   Братья Вырезубовы скользнули  следом  за  ним.  Григорий  тут  же  оценил
обстановку: вторая кровать пуста.
   Он подошел  к  Рите  Кижеватовой  и  удовлетворенно  хмыкнул.  Ошибки  не
произошло, перед ним находилась беспомощная беглянка. Даже если бы  ее  лицо
было  обезображено  швами  и  бинтами,  перевязанные  запястья  красноречиво
напоминали о веревках, которыми связывали проститутку по кличке Лиса.
   - Она, - сказал Илья и тронул девушку за плечо. Та застонала, но глаз  не
открыла.
   - Она в себя никак прийти не может, - стараясь подпустить  в  свой  голос
побольше сочувствия, отвечал заведующий лабораторией.
   - Ее машиной сбило?
   Федор Иванович абсолютно органично воспринимал  то,  что  братья  говорят
шепотом, хотя, как медик, понимал, девушка не отреагирует, даже если  у  нее
над ухом станут кричать. Другое же  объяснение  тихому  разговору  ему  и  в
голову не приходило.
   - Да, я узнал. Ее милицейская машина подбила. Она шла по дороге, а  потом
под колеса бросилась. Но  точно  я  вам  сказать  не  могу.  Может,  позвать
медсестру, она в курсе?
   - Не стоит.
   В темной комнате практически терялись из вида лица, руки, были  различимы
лишь белые халаты и колпаки.  От  этого  братья  казались  Федору  Ивановичу
какими-то фантастическими существами, лишенными ног,  кистей  рук  и  голов.
Лишь иногда ярко-белые зубы вспыхивали в полумраке.
   - Мы с братом немного пошепчемся, а вы возле нее побудьте.
   Илья с Григорием отошли к окну и тихо-тихо  принялись  объясняться.  Даже
если бы Федор Иванович и напрягал бы слух, ему бы не удалось  расслышать  ни
единого слова. А он, в общем-то, особо и  не  стремился  к  этому.  Мало  ли
существует на свете семейных тайн? Он уже подозревал, что девушка была давно
сумасшедшей, и братья лишь стеснялись признаться в этом, потому и не привели
на анализ. Федор Иванович даже придумал подходящую версию, что  родственница
убежала из дома, а через пару дней ее отыскали, вот и  хотели  выяснить,  не
подхватила ли она за время странствий венерическую болезнь.
   - Кончать его надо, - вынес приговор Григорий.
   - Не хочется, но придется, - согласился с ним Илья. - И бабу кончим.
   - Ты уверен, что нас никто не засек?
   - Медсестра нас хрен разглядела, вот только баба днем нас видела у него в
кабинете.
   - Так то днем... - братья пожали друг другу руки, таким образом  скрепляя
желание покончить и с Федором Ивановичем, и с девушкой.  Затем  ладонь  Ильи
скользнула в карман джинсов, и он сжал в пальцах  узкую  шелковую  удавку  -
черную ленту, один конец которой кончался скользкой петлей.
   Григорий подошел к кровати, склонился над Ритой. Затем позвал:
   - Федор Иванович, а это что такое?
   Заведующий лабораторией, не догадываясь о своей дальнейшей  судьбе,  тоже
нагнулся, что бы рассмотреть, что же так заинтересовало Гришу. Илья  в  этот
момент оказался у него за спиной, и петля  захлестнулась  на  шее.  Григорий
ловко закрыл медику  рот  рукой.  Удавка  затянулась  с  неимоверной  силой,
впившись в горло, мгновенно исчезла в складках  горла.  Еще  бы  немного,  и
перерезала бы не только мышцы, но и пищевод с трахеей.
   Несколько раз Федор Иванович дернулся, его глаза,  наполнившиеся  ужасом,
видели уже начинавшее расплываться довольное лицо Григория.  Федор  Иванович
тяжелел в руках Ильи, но тот продолжал  держать  даже  тогда,  когда  колени
подогнулись и заведующий лабораторией готов был рухнуть на пол.
   - Готов, наверное, - Григорий приложил пальцы к сонной артерии.
   - Ты хоть удавку распусти. До пульса никак не доберусь.
   Пульс не прощупывался. Федор Иванович был мертв.
   При  желании  его  еще  можно  было  откачать,  запустив  сердце,  сделав
искусственное дыхание, но такого желания у братьев Вырезубовых, естественно,
не появлялось.
   - Сдох доктор, - спокойно  сказал  Илья,  вытаскивая  из  кармана  Федора
Ивановича связку ключей, - теперь сучку прикончить следует.
   - Не бросать же его посреди палаты?
   Илья по-деловому принялся запихивать мертвое  тело  под  пустую  кровать,
лишь ноги в черных ботинках остались торчать из-под никелированной спинки.
   В коридоре послышались шаги.
   - Tec! - сказал Григорий, прикладывая палец к губам, и выглянул  в  узкую
щель, предостерегающе поднял руку. Он увидел мужчину, идущего  по  коридору.
Еще несколько секунд оставалась надежда, что тот направляется к лестнице, но
затем стало ясно, его интересует та самая палата.
   - Назад! - прошипел Григорий, и братья спинами прижались к  стене,  стали
так, чтобы открывшаяся дверь скрыла их от глаз визитера.

Глава 12

   - Ты еще не успела раскаяться, что вернулась на работу?  -  сказал  Муму,
когда въехал на машине во двор дома.
   Тамара посмотрела на него с недоумением.
   - По-моему, раскаялся в этом ты, а не я.
   - Я тебе никогда не советовал возвращаться.
   - Вопрос закрыт, - сказала женщина, захлопывая дверцу машины.
   Она понимала, Дорогину не очень приятно, что она строит свою жизнь, почти
не обращая внимания на его желания.
   "Но ведь он сам поступает точно так же?, - тут же нашла  себе  оправдание
Тамара.
   И пока Дорогин загонял автомобиль в гараж, вошла в дом. И тут  Солодкиной
пришлось вспомнить,  что  она  все-таки  женщина  и  хозяйка.  Следовало  бы
что-нибудь соорудить на ужин, а, как она помнила, в холодильнике не осталось
ничего, кроме консервов. Дорогин же их не любил, хотя во всем остальном  был
непривередлив.
   И, словно надеясь на чудо, Тамара открыла дверцу холодильника.
   "Ну конечно же, как я забыла. Пантелеич, молодец, постарался!"
   На полке лежал большой кусок домашнего сыра, два десятка  цветных  яиц  и
стояли две банки - одна с молоком, вторая со сметаной.
   "Будто чувствовал Пантелеич! Я же  его  не  просила,  а  он  все  наперед
предвидит. Жизнь научила."
   Дорогин уже помыл руки и сел к столу.
   - Слушай, может, поможешь мне приготовить, Сергей?
   - Тогда уходи, - Дорогин поднялся, отстраняя Тамару.
   Он умел делать все. Если бы он открыл ресторан,  то  наверняка  его  дело
процветало бы. Он быстро порезал  сыр,  намазал  хлеб  маслом.  Разложил  на
тарелке, тщательно  вымыв,  огурцы  и  помидоры,  которые  предусмотрительно
купил, прежде чем заезжать за Тамарой в больницу. Разлил по стаканам  молоко
и поставил в центр стола начатую бутылку коньяку.
   Затем громко хлопнул в ладони.
   - Можешь заходить, аттракцион закончен. Тамаре оставалось лишь  ахнуть  и
поцеловать Дорогина в щеку, нежно и быстро. Ничего особенного, но смотрелось
все аппетитно и великолепно, как на глянцевой странице дорогого журнала.
   - Ты мастер, Сергей! Я подозревала конечно в тебе кулинарные способности,
но чтобы так быстро...
   - Когда есть сырье, все остальное - дело техники. К тому же я  побаивался
раскрывать свои таланты, иначе бы ты меня, как говорится, запрягла  и  я  не
отходил бы от плиты.
   - А теперь почему не побоялся?
   - Мне тебя жаль, ты устала, я это вижу.
   - Брось. Сейчас поужинаем, затем послушаем хорошую музыку...
   - А потом что?
   - Сам знаешь, - рассмеялась Тамара. В радостном настроении  они  сели  за
стол.
   - Сперва поедим, а потом выпьем, или наоборот? - спросил Сергей.
   - Как хочешь.
   Но ни выпить, ни поесть они не успели. Зазвонил телефон. Тамара досадливо
поморщилась. Сергей бросился к аппарату и  вернулся  с  трубкой,  недовольно
подал ее Солодкиной.
   - Когда-нибудь я обрежу телефонный шнур. Опять твоя больница,  не  успели
уехать, как они звонят.
   - Во-первых: у радиотелефона трубку обрезать сложно. Во-вторых: ..Погоди,
погоди,  Сергей...  -  Тамара  прижала  трубку  к  уху,  ее  глаза   немного
расширилось, а выражение лица стало озабоченным.
   - Да, да, конечно. Я уже добралась, мы уже поужинали. Я успела отдохнуть,
сейчас еду.
   Дорогин отставил налитую  рюмку  и  вытащил  из  кармана  связку  ключей,
подбросил их на ладони. Тамара попробовала схватить их.
   - Нет уж, повезу тебя я. Ты собирайся, а я заверну бутерброды, поужинаешь
в больнице.
   - Я еще не сказала, что еду.
   - Ты не сказала этого мне, а им уже пообещала.
   - Точно, - ответила женщина, отключая телефон. Сборы  были  быстрыми,  на
все ушло минут восемь, и машина уже  мчалась  по  ночной  дороге  в  сторону
Клина. Дорогину даже не дали толком попрощаться.
   - Ты подожди меня здесь, - моя руки, бросила Тома через плечо.
   Сергей даже не понял, сколько предстоит ждать. Может, она  задержится  на
час, может, на два, а может - до утра. Сергей знал, Тамара не обидится, если
он сей час уедет. Надо будет - позвонит, и он за  ней  вернется,  дорога  не
длинная. Он понял, произошло что-то серьезное - внеплановая операция. Тут уж
спорить не выходило, как-никак она врач - клятва Гиппократа  обязывает.  Как
говорили на зоне, никто за язык не тянул, а за базар ответить придется.
   "Вот и приходится отвечать, кто на что учился? - вспомнил расхожую истину
Сергей, опускаясь в кресло.
   Он увидел на столе в кабинете у Тамары шикарный букет цветов и  почему-то
подумал, что это, наверное, какой-нибудь выздоровевший больной постарался. О
том, что у него мог появиться  конкурент,  думать  не  хотелось,  Тамара  не
давала к этому никакого повода. Цветы  были  красивые,  они  выглядели  так,
словно  их  десять  минут  тому  назад  срезали,  они  хранили  первозданную
свежесть. В кабинете распространялся сладковатый, пьянящий запах.
   Ароматов вокруг было слишком много, от них привыкшего к  свежему  воздуху
Муму начинало поташнивать, кружилась голова.
   Сергей подошел к окну,  где  была  открыта  лишь  форточка,  и  распахнул
настежь две фрамуги. Занавеска  мгновенно  улетела  на  улицу,  подхваченная
сквозняком. Слетели бумаги со стола.
   - Черт подери! - пробурчал Дорогин, прикрыл одну створку окна и  принялся
складывать разлетевшиеся листки. Покончив с этим, сел в кресло и замер.
   Сквозь окно виднелось другое крыло больницы.
   "Реанимация... То самое место, то окно, через  которое  я  выпрыгивал  на
улицу, спасая свою жизнь. Да, да, там лежал Резаный, от  которого  я  узнал,
где спрятан воровской "общак". Именно с этого все и началось. Могла  ли  моя
жизнь пойти по-другому? Наверное, нет. Человек не  выбирает  судьбу,  судьба
выбирает человека.
   Мы лишь думаем, что выбираем дорогу, что  можем  пойти  направо,  налево,
назад или вперед. Все предначертано свыше. Если ты поворачиваешь  вправо,  а
тебя тянет повернуть влево, это значит, судьба тобой играет  и  очень  тонко
тебя обманывает."
   Сергей поднялся. Сигареты остались в машине. Он подошел к  столу  Тамары,
выдвинул верхний ящик, увидел пачку дорогих сигарет, тонких, дамских. Он сам
покупал их в Москве несколько дней тому назад.
   Сергей поднял сигарету. Она выглядела в его сильных руках  легковесной  и
немного смешной. Муму даже не стал ее прикуривать, приложил к носу и  втянул
аромат табака, который показался намного приятнее, чем пьяный  запах  пышных
роз.
   "Ведь она мне даже не сказала,  в  какой  операционной  сейчас  работает.
Может, в реанимации?? - и Дорогин поймал себя  на  мысли,  что  почти  забыл
планировку больницы.
   Прикрыл глаза, крепко стиснул зубы, напряг память и мысленно прошелся  по
коридору. Картинки возникали одна ярче  другой.  Он  даже  вспомнил  оконный
переплет с отслоившейся краской, маленькую трещинку на тонком стекле,  потек
краски, похожий на птичье перо.
   И он медленно пошел по коридору, прислушиваясь к собственным шагам.
   "Куда я иду? - подумал мужчина, сворачивая в соседнее крыло. - Зачем  мне
это надо? Прошлое не вернуть, лучше к нему не прикасаться. Но ведь всплыл же
Абеба, и я вспомнил тюрьму, вспомнил нары,  маленькое  зарешеченное  окошко.
Вспомнил лица сокамерников, вспомнил все,  о  чем  запрещал  себе  думать  и
вспоминать. И вот теперь я опять здесь, в Клину, в больнице, в том же  самом
коридоре... Меня влечет к прошлому. Я не  должен  был  здесь  появляться,  я
собирался провести вечер дома с книжкой в руках или в кресле у телевизора. А
я здесь, против своей воли. Но, если я оказался здесь в это время и  в  этом
месте, значит, это судьба, значит, она привела меня сюда, а значит,  в  этом
есть  некий  смысл,  который  я  пока  не  понимаю,  который  пока  от  меня
ускользает."
   И Муму, прикасаясь рукой к стене, выкрашенной бледно-зеленой краской, так
же, как делал, когда только  выкарабкивался  из  реанимации,  шел  и  шел  в
полумраке длинного больничного коридора. Ему уже казалось, что  он  в  самом
деле вернулся в прошлое. Запах тот же,  прежний,  вечный  запах  больницы  -
хлорка, лекарства.
   За поворотом показалась слабо освещенная ниша, стол  дежурной  медсестры.
Он не помнил, как зовут девушку, но помнил ее лицо, широкое  и  веснушчатое.
Как-то раз видел вместе с Тамарой.
   Девушка  испуганно  вскинула  голову,  но,  увидев  перед  собой  Сергея,
приветливо улыбнулась. Она тоже не помнила его имя, но знала в лицо. Он  был
ей настолько симпатичен, что она даже не напомнила  ему,  что  в  реанимацию
входить без белого халата не полагается.
   - Добрый вечер, - Дорогин оперся о письменный стол. - Тамара там?
   - Нет, - качнула головой медсестра,  -  она  в  хирургическом  отделении.
Хотите чаю?
   - Нет, не надо, я только что поужинал, - Сергей усмехнулся  и  хотел  уже
развернуться.
   - Тут дорога короче, - напомнила ему медсестра,  -  можете  пройти  через
реанимацию, я дверь от черной лестницы на ключ не закрывала.  Жарко  сейчас,
оставила открытой.
   - Знаю. Я эту больницу изучил хорошо, имел счастье в ней полежать.
   "Повезло же Тамаре, - подумала девушка, - а я,  сколько  к  пациентам  ни
присматриваюсь, ни одного стоящего не встретила."
   Дорогин, осматриваясь, не спеша пошел по коридору.
   "Вот та палата, в которой мы лежали с Резаным, - он остановился у  двери,
чуть приоткрытой.  Прикоснулся  к  ручке,  прислушался  к  ощущениям.  Холод
металлической ручки был приятен. - Интересно, кто там сейчас лежит  на  моем
месте - мужчина или женщина, старый человек  или  молодой?  Из  этой  палаты
редко кто выходил живым, сюда помещали полуобреченных.  Я  ведь  тоже  тогда
находился в шаге от смерти?, - он толкнул дверь и вошел в палату.
   Там царил полумрак. Одна кровать была пуста, а на второй, на  той  самой,
на которой в свое время лежал Муму, он увидел  девушку.  Вернее,  догадался,
что это девушка, ее длинные волосы хорошо читались на фоне белой подушки.
   Девушка чуть слышно постанывала. Муму машинально поднял дамскую  сигарету
и сунул в губы, ими же примериваясь к очень тонкой сигарете.  Это  и  спасло
его. Илья Вырезубов бросился на Сергея,  натянув  в  руках  черную  шелковую
удавку, а Григорий схватил Сергея за ноги,  бросившись  на  него,  как  пес.
Удавка захлестнулась, прихватив к шее и руку Сергея. Тонкая дамская сигарета
сломалась.
   Все происходило молча, слышалось лишь натужное сопение Ильи, который  изо
всех сил тянул на себя шелковый шнурок.
   - Души, души шакала! - шипел Григорий. Все трое уже  лежали  на  полу,  и
Сергей понял, просто так ему не вырваться, нападавшие сильны, причем  сильны
чрезвычайно. Так бывают сильны дикие звери,  уже  схватившие  добычу  и  уже
осознавшие, что она в их когтях, цепких и безжалостных, а  гибель  жертвы  -
это вопрос лишь времени, нескольких секунд или нескольких  минут  судорожных
конвульсий, сдавленных стонов.
   Сергей пошел на хитрость. Он  на  долю  секунды  расслабил,  затем  резко
протолкнул руку вперед, и шелковая  удавка  оказалась  у  него  под  мышкой.
Теперь она уже была не страшна. Он локтем изо всей  силы  ударил  одного  из
нападавших в лицо. Послышался стон и хруст, похожий на звук  ломаемой  сухой
ветки.
   - Ах, ты так! - Сергея укусили за ногу, словно  хотели  отгрызть  от  нее
кусок плоти.
   И  тогда  каблуком  Сергей  нанес  удар.  Он   все   делал   механически,
инстинктивно, спасая свою жизнь. Муму заметил лишь то, что напавшие одеты  в
белые халаты и в дурацких, какие носят хирурги, белых колпаках на головах.
   Сергей зацепил ногой штатив от капельницы и поймал  его,  когда  тот  уже
падал. Сил подняться на ноги  не  было,  голова  кружилась,  но  пальцы  уже
сжались на холодном металле штатива. Сергей  видел,  как  к  нему  метнулись
силуэты, словно два  белых  медведя  в  голодную  полярную  ночь  Он  ударил
штативом наотмашь. Бить было крайне неудобно,  и  удар  получился  не  очень
сильным. Штатив скользнул по плечу  Ильи  и  со  звоном  врезался  в  спинку
кровати. Второй раз взмахнуть штативом у Дорогина уже  не  было  сил,  и  он
подумал, что, возможно, проиграл.
   - Что там такое? - послышался крик медсестры и торопливый цокот каблучков
по поскрипывавшему, рассохшемуся паркету.
   Странное дело, именно девичий крик и цокот каблучков сделали то, чего  не
смог сделать Дорогин. Нападавшие бросились к двери, столкнулись и,  чуть  не
выломав створку, вылетели в коридор.  Здесь  они  сшибли  с  ног  медсестру.
Девушка, ударившись головой о стену, потеряла сознание.  И  вот  уже  только
топот ног по бетонной лестнице затихал вдали.
   Дорогин поднялся. Его пошатывало, но он все же побежал. Остановился, чуть
не споткнувшись о  распростертую  на  стертом  паркете  медсестру.  Ее  лицо
заливала кровь.
   - Урод! - шипел Григорий, тяжело дыша в затылок Илье.
   - Это ты урод!
   Братья сбежали на первый этаж. Илья торопливо вытащил из  кармана  ключи,
похищенные у Федора Ивановича. Они влетели в  лабораторию,  и  Илья  тут  же
закрыл дверь на ключ.
   - В окно! В окно! - хрипел Илья.
   Григорий, уже  стоя  на  подоконнике,  вспомнил  о  цветах,  которые  они
привезли заведующему лабораторией. Держась  за  раму,  нагнулся  и  выхватил
букет из трехлитровой банки. Братья прыгнули в  темноту  и  побежали,  треща
кустами.
   Лишь только к медсестре подоспели дежурившие в реанимации врачи,  Дорогин
тут же бросился к лестнице. Головокружение уже прошло, лишь кровь стучала  в
висках да нестерпимо болела укушенная нога - кровь уже хлюпала в ботинке.
   Сергей даже не задумывался, на какой этаж  сбежали  нападавшие,  он,  как
охотничий пес, полагался лишь на свое чутье. Муму не ошибся ни  на  шаг,  не
сделал ни одного лишнего поворота и с  разбегу  ударился  в  закрытую  дверь
лаборатории, из-под которой лился свет. Дверь была  заперта.  Несколько  раз
Дорогин ударил в нее плечом. С той стороны лишь жалобным  звоном  отозвались
ключи, выпавшие из замочной скважины.
   - Ушли! - выдохнул Сергей и, почувствовав, что  нет  больше  сил  стоять,
опустился на корточки возле стены.
   Вниз уже бежали люди, звенели ключи. Сергей  сидел  не  поднимая  головы.
Кто-то его спрашивал:
   - С вами все в порядке?
   - Да, - глухо отвечал Муму.
   Но лишь только  распахнулась  дверь,  лишь  свет  упал  на  пол,  Дорогин
поднялся и заглянул в лабораторию. Первое, что он увидел, это одинокая роза,
стоящая в высоком мерном стакане, точно такая, какие те, которые он видел  в
кабинете у Тамары Солодкиной,  та  самая  роза,  о  которой  забыл  Григорий
Вырезубов, выхватывая букет из трехлитровой банки.
   Распахнутое окно, ветер, колышущий  занавески,  окровавленная  медсестра,
дежурившая в реанимации... Дорогин не мог понять, что произошло, кто на него
набросился, откуда взялись посторонние, одетые в белые халаты и колпаки.
   Он тряхнул головой и осмотрелся. Тамары рядом не было.
   "И немудрено, она же в операционной, и никто не бросит операцию,  случись
даже пожар."
   И тут он вспомнил, как зовут девушку-медсестру  -  Лиля.  Имя  совсем  не
подходило к ее внешности. Типичное русское, веснушчатое лицо, русые  волосы,
голубые глаза, пухлые губы. А имя Лиля предполагало нечто другое, во  всяком
случае в воображении Дорогина: жгучая брюнетка, карие глаза,  смуглое  лицо,
осиная талия. И никакого платья, черные брюки и облегающий свитер.
   - Лиля, - сказал Дорогин, беря сидевшую в кресле медсестру за руку.
   Девушка одной рукой прижимала ко лбу грелку со льдом, обернутую в марлю.
   - Двое, в белых халатах...
   - Я это и сам видел, но лиц было не рассмотреть. Откуда они взялись?
   Девушка непонимающе смотрела на Дорогина.
   - Они неслись по коридору быстро, как... -  медсестра  запнулась,  -  как
бешеные кони.
   - Ты видела, как они пришли в реанимацию?
   - Конечно видела, их привел Федор Иванович. Они втроем зашли в палату.  Я
еще хотела вас окликнуть, когда вы подошли к двери...
   - Какой Федор Иванович? - спросил Муму. Кто-то за его спиной подсказал:
   - Завлаб, мы сидим в его кабинете.
   И тут установившийся было покой  в  больнице  разорвал  истошный  женский
крик. Такое в больнице случается нечасто, медики  -  народ  тертый,  и  даже
самую хрупкую медсестру не испугаешь ни видом крови, ни открытым  переломом,
когда из мяса торчат разведенные обломки костей.
   Крик повторился, на этот раз еще более громко.
   "Я так и знал, - подумал Дорогин, - это проклятое место!"
   - Господи, сюда, скорее!
   Дорогин последним поднялся по лестнице. Уже  никто  не  обращал  на  него
внимания, кровь из прокушенной лодыжки пропитала джинсы.
   - Милицию вызывайте!
   Сергей остановился в двери. Свет в палате уже горел, и он увидел мертвого
мужчину,  лежавшего  под  кроватью,  с  которой  был  убран  матрас.  Сквозь
панцирную сетку Дорогин увидел  тощую  шею  с  темно-красной,  почти  черной
полосой, выпучившиеся, остановившиеся глаза, вываленный синеватый язык.
   "Это и есть Федор Иванович?,  -  подумал  Дорогин  о  человеке,  которого
увидел впервые.
   В больнице пришлось задержаться до утра, отвечать на вопросы, подписывать
протокол, объяснять, почему он, Сергей Дорогин, оказался ночью в реанимации,
какого черта его понесло в палату. Но сколько ни допытывался следователь, он
так и не смог уяснить, что же было  нужно  убийцам  от  Сергея,  почему  они
хотели его задушить. Так же было  неясно,  почему  им  понадобилось  убивать
заведующего лабораторией Федора Ивановича, да еще не у него  в  кабинете,  а
наверху, в реанимации. Вопросов было куда больше, чем ответов.
   - Я знаю теперь ровно  столько,  сколько  знаете  вы,  -  сказал  Дорогин
следователю. -  И  поверьте,  мне  тоже  не  хотелось  бы,  чтобы  эта  ночь
повторилась.
   По глазам следователя Дорогин понял, его не подозревают. Ведь он сам чуть
не погиб, а допрашивают его лишь потому, что следователю больше не  за  кого
зацепиться, никто, кроме него и Лилии, не видел убийц. Но что толку, если  и
он, и медсестра  запомнили  лишь  белые  халаты  и  белые  колпаки.  Тут,  в
больнице, весь персонал так ходит.
   Время для завтрака  еще  не  наступило,  а  по  коридорам  вовсю  сновали
больные,  забывшие  о  своих   недугах,   и   наперебой   обсуждали   ночное
происшествие. С каждой минутой оно обрастало все новыми и новыми выдуманными
подробностями, становясь от этого более запутанным.
   От услуг хирургов Сергей отказался наотрез,  сколько  ему  ни  предлагали
зашить прокушенную ногу. А Тамаре было достаточно лишь двух слов:
   - Сиди молчи.
   Дорогин не проронил ни звука, когда игла впивалась в кожу.
   - Ты уверен, что тебе не нужна заморозка?
   - Делай свое дело. Взялась за работу - действуй.
   - Тебе на самом деле очень больно?
   - Нет, не очень, - превозмогая боль, произнес Дорогин, - ведь это делаешь
ты, у тебя рука легкая. А на мне, как тебе известно,  все  заживает  как  на
собаке.
   Тамара горько усмехнулась, аккуратно и  быстро  продергивая  иглу,  делая
последний стежок. Она сама же перевязала рану.
   - А если он бешеный? - пошутил Сергей.
   - Тогда тебе, Сергей, предстоит очень неприятная процедура: каждый день я
буду делать тебе укол в живот.
   - Ты хорошо шьешь кожу, но совсем не умеешь шить одежду. Почему?
   - Потому что ленивая. И твое  тело  -  лучший  материал,  с  которым  мне
доводилось работать.
   Тамара и  Сергей  понимали,  что  все  их  шутки  натянутые,  вымученные,
вынужденные, ведь ночью был убит человек и чуть не убили самого Дорогина.
   - Послушай, - вдруг вспомнил Сергей, - кто тебе подарил цветы?
   - Какие?
   - Те, что стоят у тебя в кабинете.
   Тамара замолчала, а затем тихо-тихо произнесла:
   - Федор Иванович. Еще днем... Он  мертвый,  а  его  цветы  стоят  в  моем
кабинете, живые цветы.
   - Я у него на столе видел, по-моему, точно такую же розу.
   - Да-да... - подтвердила наблюдение Дорогина Тамара, - ты  что,  ревнуешь
меня?
   - К мертвецу ревновать, к сожалению, бессмысленно, - ответил Сергей.
   И они тотчас оставили эту тему, почувствовав неловкость, словно подобными
разговорами оскорбляли память покойного.
   "Может, рассказать об этом следователю? - подумал Дорогин. -  Нет  -  это
только мое больное воображение, запоздалая ревность."
   Из больницы Сергей и Тамара сумели вырваться уже  к  полудню.  Нестерпимо
хотелось спать, хотя мужчина и женщина понимали, коснись головы подушек: они
долго не смогут заснуть, будут ворочаться, думать, вспоминать,  сопоставлять
факты, анализировать, пытаясь добраться до истины.
   - Придется ужинать в обед, - сказал Сергей, доставая из сумки бутерброды,
которые съездили в больницу и благополучно нетронутыми вернулись в дом.
   Возможно, именно полбутылки  коньку  сделали  свое  дело.  Нервы  немного
успокоились, напряжение спало, и Тамара улыбнулась Сергею,  впервые  за  всю
ночь и утро.
   - А теперь ты мне скажешь правду, - сказала она строго.
   - Какую? - брови Дорогина удивленно поползли вверх.
   - Почему они хотели тебя убить?
   - Не знаю.
   - Хорошо. Давай начнем с другого конца: кто эти двое?
   - Я тебе честно говорю, - Сергей приложил руку к сердцу, - я  знаю  ровно
столько,  сколько  и  ты,  может,  даже  меньше,  потому   что   ты   умеешь
фантазировать, а я исхожу из фактов.
   Тамара подозрительно смотрела на Муму.
   - Ты, наверное, мне врешь.
   - Я тебе много давал поводов для таких предположений?
   - Ты, Сергей, не то чтобы врешь мне. Ты не говоришь всей  правды,  щадишь
меня. Наверное, вновь появились твои враги?
   - Тамара, этого не может быть. Я сам не знал, что окажусь  этой  ночью  в
палате, где когда-то лежал вместе с Резаным. Я не  знал,  куда  шагну  через
десять секунд. Я просто шел по коридору, и мне  захотелось  посмотреть,  кто
лежит в палате, где когда-то лежал я: мужчина или женщина.
   - Рассказывай, - зло произнесла Тамара и тут же остановилась.  -  Сергей,
но вышло так, что там лежали и мужчина, и женщина?
   - Точно, - Дорогин подался вперед, - это  дурацкое  совпадение  мыслей  и
реальности.
   - Простых совпадений не бывает, - строго произнесла Тамара.  Ей  хотелось
верить, что Дорогин не обманывает, но она знала, Сергей всегда  щадит  ее  и
рассказывает правду в самый последний момент, и то выдает такими  маленькими
дозами, когда отвертеться просто невозможно. А начни его расспрашивать,  все
сведет к дурацким шуткам.
   - Как твоя нога, не болит?
   - Я уже забыл о ней.
   - Снова врешь, она должна болеть. Как-никак три шва.
   - Ты разве почувствовала, что у меня ранена нога, когда я вел  машину?  -
усмехнулся Дорогин.
   - Почувствовала, но не сказала. Ты не лихачил, как обычно.
   - Настроение не то...
   - И все же,  -  Тамара  пыталась  доискаться  до  правды,  -  почему  они
набросились на тебя? Зачем им понадобилось убивать Федора Ивановича?
   - Я ни разу в жизни не видел его живым.
   - Он безобидный человек, у него не было врагов, не было больших денег,  -
рассуждала Тамара. -  Почему  его  убили  наверху,  а  не  в  кабинете?  Ему
оставалось до пенсии три года.
   - Может, знал что-то лишнее? - предположил Дорогин. - За такие вещи  тоже
убивают. По-моему, кое-что вырисовывается, - Муму хлопнул ладонью по столу.
   - Что именно?
   - Кто эта девушка в реанимационной палате?
   - Никто не знает. Поступила вчера без документов, родственники ее до  сих
пор не отыскались,  в  сознание  не  приходит.  Сумасшедшая,  бросилась  под
милицейскую машину, так говорят гаишники, была не в себе,  полуголой  бежала
по осевой. А когда ее попытались остановить, прыгнула под колеса.
   - Ничего себе экземплярчик! - вздохнул  Дорогин.  -  Хреново  с  ней  все
начиналось и хреново закончилось, правда не для нее, а для Федора Ивановича.
   - Он-то здесь при чем? - изумилась Тамара.
   - Он привел убийц в ее палату.
   - Да, теперь у него не спросишь, зачем он это сделал.
   - Ее кто-нибудь разыскивал?
   - Нет, никто, я уже об этом говорила.
   - Хотел удостовериться.
   - Ты допрашиваешь меня, как следователь.
   - И ты меня, кстати, тоже.
   - Мы просто пытаемся разобраться.
   - Ты ассистировала на ее операции? Тамара сидела и терла виски.
   - Я, конечно, могу ошибаться, но мне кажется, она проститутка. Ее  где-то
держали связанной. Наверное, убежала, на руках остались следы от веревок.  И
вот еще что, - вспомнила Тамара, - мне показалось, что  совсем  недавно  она
пережила страшный испуг.
   - С чего ты решила?
   - Так, показалось.  Лицо  у  человека  меняется,  гримаса  ужаса  на  нем
застывает. Такое впечатление, что человек замерз. Ее или пытались убить, или
она увидела что-то страшное. А может, ее хотели изнасиловать,  и  она  чудом
убежала?
   - Тонкую материю ты задела, Тамара. Все это домыслы.
   - Нет. Ты представь, где-нибудь в лесу ее привязали к дереву  и  пытались
изнасиловать, а она чудом вырвалась и пыталась бежать. Выскочила на  трассу,
тут ее и сбила машина. На дороге вполне могла оказаться любая другая машина,
не обязательно милицейская.
   - Все, хватит! - воскликнул Сергей, поднимаясь из-за стола. - Я чувствую,
наступил тот самый момент, когда смогу заснуть.
   Тамара почувствовала, что ее веки тоже слипаются. Но едва  она  закрывала
глаза, как видела ужасную картинку: панцирная сетка, а под ней лежит мертвый
Федор Иванович со страшной полосой на шее.  Такая  же  полоса,  только  куда
более светлая, виднелась и на шее Дорогина. На запястье уже  успел  налиться
синевой след от удавки.
   - Пойдем, к черту все. Мы-то живы, и ладно.
   - Почти живы.
   - Мне всегда везет, порода такая.
   - Не зарекайся, все так говорят до поры до времени. Тебе,  Сергей,  нужно
быть поосторожнее. У тебя нечеловеческий  талант  попадать  во  всевозможные
передряги, словно нюхом чуешь, куда  пойти,  чтобы  случилась  неприятность.
Тебе, наверное, это приносит удовольствие?
   - Тамара, сегодняшней ночью, когда шел по больнице, я думал  примерно  то
же самое. Ведь ты скорее всего хочешь мне посоветовать, что если меня  тянет
свернуть направо, то, мол, сворачивай налево? Ничего из этого не  получится,
слева тоже западня. Это игра судьбы, а не  мое  желание.  Наверное,  так  уж
написано у меня на роду.
   - У тебя на лбу это написано, - женщина подошла к Дорогину, взяла  голову
в свои руки и поцеловала в  затылок.  -  У  тебя  на  голове  шишка,  -  она
принялась ощупывать руками гематому. - Погоди, это не сейчас  случилось,  ты
получил ее раньше-.
   Сергей тяжело вздохнул.
   - От тебя ничего не скроешь. Да, случилось, да, было.
   - Почему ты мне ничего не сказал? А вдруг это связано?
   - Абсолютно не связано, Тамара. Я не маленький мальчик, чтобы  жаловаться
на ссадины и ушибы. Кстати, тебе привет от Варвары Белкиной.
   - Это она заехала тебе по голове хрустальной пепельницей?
   - Если бы заехала Белкина, я бы с тобой не разговаривал.  Да  и  с  какой
стати колотить меня хрустальной пепельницей? Приставать бы начал, так она не
отказала бы.
   - Может, она тебя совращала, соблазняла, а  ты  не  поддавался,  вот  она
разозлилась и стукнула?
   - Я бы перед ней не устоял, - перевел все в шутку Дорогин.
   В  спальне  задвинулись  шторы,  и  днем  наступила  ночь.  Рука   Тамары
скользнула под шею Дорогину. Женщина шепнула ему на ухо:
   - Не дергайся, просто лежи. Нам и так хорошо отдыхать вместе.

Глава 13

   Наталья Евдокимовна Вырезубова ни минуты не сомневалась  в  том,  что  ее
сыновья не ударят лицом в грязь. Ведь это она велела им убить девку и теперь
с нетерпением ждала возвращения  детей.  Она  приготовила  им  сытный  ужин,
благо, холодильник полон. У нее  имелись  свои  рецепты,  ведь  ни  в  одной
поваренной книге не  прочтешь,  как  нужно  готовить  человечину.  Возможно,
опытом могут поделиться какие-нибудь американские или африканские каннибалы,
но у них другие специи, которых в Москве днем с огнем не найдешь. И  готовят
там на открытом огне, а у Натальи Евдокимовны имелась в распоряжении газовая
плита с электродуховкой да микроволновка, которой она пользовалась лишь  для
того, чтобы разогреть готовое блюдо. Новшествам женщина не доверяла.
   Она хлопотала на кухне, заглядывая то в одну,  то  в  другую  кастрюльку.
Вырезубова прекрасно знала вкусы каждого из сыновей. Плюша  любил  пожирнее,
Григорий предпочитал, чтобы жира  было  поменьше,  он  любил  мучные  соусы,
обильно сдобренные специями.
   "Ну вот,  приедут,  соберу  на  стол,  накормлю.  А  потом  они  мне  все
расскажут,  ничего  не  утаивая,  как  в  церкви  священнику,  в  мельчайших
подробностях."
   То, что осталось - обрезки кожи, сухожилия, куски человечьего жира, - она
собрала  на  разделочную  доску.  Образовалась  довольно  высокая  горка.  С
разделочной доской в руках Наталья Евдокимовна вышла  во  двор  и  по-мужски
свистнула, тонко и протяжно. Граф и Барон наперегонки бросились  к  хозяйке,
едва не сшибив друг дружку. Они нежно рычали, заглядывали женщине  в  глаза,
приседали на задние лапы.
   Наталье Евдокимовне показалось, что еще пару мгновений -  и  псы,  как  в
цирке, встанут на задние лапы, а потоми их еще пару минут, так  и  заговорят
человеческими голосами. Зря, что ли, человечину жрут? Она даже представляла,
что каждый из псов скажет:
   "Я лучший!? - прорычит густым басом  Барон.  ?Нет,  я  лучший!  Я  всегда
прибегаю первым!?.
   -  Ну  ладно  вам,  -  с  немного  деланной  злостью  произнесла  Наталья
Евдокимовна.
   И собак, и сыновей она держала в  строгости,  каждый  должен  знать  свое
место и заниматься своим делом.
   Она взяла кусок мяса, из которого  свисали  сухожилия,  и  бросила  между
собаками. Те наклонили морды, ударившись лбами, но драться  при  хозяйке  не
стали, хотя готовы были разорвать друг друга на части.
   - Правильно, - произнесла Наталья Евдокимовна назидательно, -  со  своими
ссориться нельзя. Мы сила, когда все вместе, как пальцы на руке: нас пятеро,
и каждый должен делать свою работу. Я - указательный палец, -  и  она  щедро
вознаградила псов за выдержку.
   Когда псы расправились с остатками человечины, когда вылизали траву  -  а
сделали они это с  молниеносной  быстротой:  ведь  каждому  хотелось  урвать
побольше, - Наталья Евдокимовна сходила на кухню и взяла два  больших  куска
вареного мяса, из которых торчали голубоватые, раскрошенные  топором  кости.
Она знала, постоянно кормить собак сырым мясом  нельзя,  пробуждается  дикая
злость. Сырое мясо - это угощение, деликатес, а набивать желудок надо  мясом
приготовленным.
   "Где же мои дети?? - думала она, глядя на псов.
   Огонь  под  кастрюлями  был  погашен,  кастрюлька  с  соусом  укутана   в
полотенце. Хозяйка вымыла руки, расставила на столе приборы и  прислушалась.
Ее тонкий слух уловил рокот мотора. Псы тоже поняли,  что  едут  хозяева,  и
подались к воротам.
   "Свои своих чуют?, -  с  блаженной  гримасой  на  лице  подумала  Наталья
Евдокимовна, направляясь к воротам, чтобы отпереть их и встретить детей, как
положено.
   Но встречи героев не получилось. Уже сразу по лицу Ильи  она  догадалась:
стряслось неладное. Братья избегали  смотреть  матери  в  глаза  и  пытались
спрятаться друг за друга.
   - Ну, что? - односложно спросила женщина, и черные короткие брови сошлись
над переносицей, а жесткие седые волосы  прямо-таки  засверкали,  словно  их
густо намазали жиром.
   - Мама, мы хотели, - первым заговорил Илья, - но ты знаешь...
   - Вы убили ее или нет?
   - Мы не успели, нам помешал какой-то урод. Мы все  сделали  как  следует,
прошли в палату... Заведующего лабораторией, Федора Ивановича,  мы  порешить
успели...
   - Меня он не интересует.  Вы  меня  ослушались,  я  сказала  убить  сучку
поганую, а она жива?
   - Мама, вы знаете, она сошла с ума, -  быстро  заговорил  Илья,  -  Федор
Иванович нам сказал, что она...
   Женщина шагнула к сыну и наотмашь  ударила  ладонью  по  щеке.  Удар  был
сильный, голова Ильи дернулась в сторону. Он знал, что прятаться от матери -
делать себе хуже. Он стоял и молчал, как солдат, сбежавший с поля боя, перед
судьями трибунала.
   Наталья Евдокимовна подула на раскрасневшуюся ладонь правой руки, а потом
левой заехала по щеке второму сыну.
   - Почему мать не уважили? Если я сказала, должно быть сделано!
   - Мы вернемся, мама, мы сучку прикончим, на  куски  порвем,  только  надо
хорошо обдумать!
   - Вам туда соваться больше нельзя. Вас кто-нибудь видел?
   - Нет, никто! Медсестра выскочила в коридор, но она не успела,  мы  ее  с
ног сбили. Но за нами гнался мужик. Мы его почти придушили,  но  он  хитрый,
сволочь, сильный, как медведь. Мы вдвоем, а он один...
   - Слабаки! Останетесь без ужина, все псам отдам! Братья поняли,  что  они
виноваты и защиты искать не у кого.
   У них на глазах  мать  вынесла  две  большие  кастрюли  с  человечиной  и
выплеснула их в два алюминиевых таза. Затем разделила  соус,  обильно  полив
горячее мясо.
   - Смотрите, как они будут жрать вашу пайку. Они ее заслужили, а вы ляжете
спать голодными. Быстро мыть посуду, а потом в оранжерею, цветы поливать.
   Пока  сыновья  усердствовали  на  кухне,   выполняя   поручение   матери,
выслуживаясь перед  ней,  Наталья  Евдокимовна,  словно  каменное  изваяние,
сидела на скамейке и  не  мигая  смотрела  на  восходившую  луну.  Чем  выше
поднималось ночное светило, тем  сильнее  загорался  в  ее  глазах  недобрый
огонек.
   Наконец камень дрогнул, губы ожили, растянувшись в отвратительной улыбке.
Женщина сцепила пальцы  и  хрустнула  суставами.  Она  не  спешила  отрывать
сыновей от работы, дождалась, пока они сами не пришли и не стали  перед  ней
понурив головы.
   - Что еще надо сделать, мама?
   - Посуду помыли? Цветы полили? Где лежит сучка?
   - В реанимации, на третьем этаже.
   - Завтра один из вас завезет меня в больницу, а второй останется дома.
   - Вам плохо, мама? - спросил Григорий, но тут  же  встретился  глазами  с
матерью и замолчал, потому что в глазах ее читалось: ты полный идиот!
   - Мне может быть плохо только оттого, что вы такие болваны, и к  тому  же
непослушные.
   Больше в этот вечер мать не проронила ни слова. Братья  недоумевали.  Они
сидели в одном белье на кроватях и шепотом беседовали.
   - Что она задумала? - шептал Григорий.
   - Мама умная, она всегда что-нибудь придумает. Помнишь, когда нас в армию
хотели забрать, а ты собрался закосить под сумасшедшего,  так  она  тебе  не
дала. Закоси ты тогда под сумасшедшего, не получил бы теперь прав и не ездил
бы на машине, ходил бы пешком.
   - Да, она умная, - согласился второй брат,  вспомнив,  как  изощренно  их
мать, деревенская женщина, провела медкомиссию.
   Им не терпелось расспросить мать, узнать, что же такое она придумала.  Но
братья боялись сами спрашивать ее об этом. Тайна не  давала  им  покоя.  Они
ворочались, не могли заснуть.
   Они слышали, как на рассвете скрипнула дверь в комнате  матери,  слышали,
как та отворила ворота, и лишь после этого бросились смотреть, куда  же  она
направилась. Вырезубова с пластмассовым ведерком шла к  ближайшей  роще.  На
ногах у нее были резиновые сапоги, мокрые от утренней росы.
   - Ты что-нибудь понимаешь? - спросил Илья.
   - Ни хрена я не понимаю, но знаю, что мать никогда не ошибается.
   Наталья  Евдокимовна  вернулась  через  час.  Братья  уже  были  одеты  и
старательно подметали двор, хотя там не виднелось ни  соринки,  ни  пылинки.
Пластмассовое ведерко было накрыто лопухом,  мать  прошествовала  с  ним  на
кухню, а затем с пластмассовым тазиком села и  принялась  перебирать  грибы,
раскладывая их на две кучки.
   От удивления Илья выпустил  метлу  из  рук  и  стал  как  соляной  столб.
Григорий осторожно, мелкими шажками подошел к матери и тронул ее за плечо.
   - Мама, что вы, это же ядовитые грибы!
   - Думаешь, я не знаю? -  не  оборачиваясь,  ответила  женщина,  продолжая
сортировку.
   - Их надо выбросить.
   - Нет, их надо съесть. Вот эти  съедите  вы,  -  она  показала  на  кучку
подберезовиков и сыроежек, - а эти съем я.
   - Мама, как можно, вы же умрете! - братья уже готовы были  схватить  мать
за руки, чтобы остановить безумство.
   Но она лишь звонко расхохоталась, запрокинув голову, демонстрируя  белые,
без единой дырочки зубы. Затем Наталья Евдокимовна принялась за стряпню. Она
готовила грибы в двух кастрюлях, старательно следя за тем, чтобы  не  мешать
ядовитые и съедобные одной и той же ложкой. Она старательно сбрасывала  пену
в умывальник и тут же смывала  ее  тугой  струей.  Зачерпнула  ложкой  бурый
отвар, подула, попробовала и сказала:
   - Немного недосолены.
   Взяла на кончик ножа соль и сбросила  в  кастрюлю.  Тщательно  размешала.
Опять продегустировала и довольно улыбнулась.
   У братьев  от  страха  дрожали  руки.  А  потом,  оставив  хорошие  грибы
вариться, мать принялась за  еду.  Она  ела  ядовитые  грибы,  тщательно  их
разжевывая. Когда тарелка опустела, женщина  тяжело  вздохнула  и  приложила
руку к животу.
   - Мама, может, не надо?
   - Поздно,  -  ответила  женщина,  -  готовь  машину,  сейчас  едем.  Пока
доберемся до Клина, мне станет плохо. Надеюсь, не надо  учить  тебя,  Гриша,
что следует говорить?
   - Что я должен сказать?
   - Скажешь, мать наелась супа из грибов,  которые  собрала  сама.  А  мать
видит неважно, и скорее всего ей попался ядовитый гриб. Ты же не видел,  как
я их чистила и варила.
   - Хорошо, хорошо, мама.
   - Вам уже плохо? - с состраданием в голосе спросил Илья.
   - Пока еще нет. Плохо будет сучке, мой желудок все это переварит.
   Женщина забралась в машину,  со  страдальческим  лицом  сложила  руки  на
животе. Уже в дороге  Григорий  заметил,  мать  невероятно  бледна,  на  лбу
высыпал крупный пот. Только взгляд оставался таким же твердым и жестким, как
прежде.
   - Можно было, мама, грибы и не есть, я бы соврал.
   - Нельзя, ты дурак, врать не умеешь. А так ты испугался, я же вижу.
   - Мама, мама, я очень за вас боюсь, - Григорий гнал машину нещадно.
   - Это все из-за вас, идиоты! Вы оба в отца, лучше бы я  девчонок  родила,
они куда смышленее, - Наталья Евдокимовна говорила  эти  слова,  корчась  от
сильной рези в животе.
   Григорий не возражал. Стрелка спидометра подрагивала между сотней  и  ста
двадцатью. Микроавтобус с аляповатой надписью ?Живые цветы? влетел  во  двор
больницы на бешеной скорости и завизжал тормозами так истошно, что  врачи  и
больные бросились к окнам посмотреть, что там случилось.
   Григорий бежал к двери, размахивая руками и громко вопя:
   - Скорее, на помощь! Там моя мама  умирает,  ей  плохо!  -  он  влетел  в
приемный покой и чуть  не  сбил  с  ног  врача,  оттолкнулся  от  одного  из
санитаров, схватил носилки. - Скорее, она умирает! Что вы  медлите,  это  же
мама, самый дорогой человек! Или вы своих матерей не любите? - прочувственно
выкрикивал мужчина.
   Врачи уже спешили к микроавтобусу, помогая женщине выбраться  из  машины.
Наталье Евдокимовне не надо было притворяться, ей на самом деле было  плохо.
Прямо у носилок началась рвота.
   Врач потрогал пульс и выкрикнул:
   - Сердцебиение слабое, пульс нитевидный! Вырезубову сразу же отправили  в
реанимацию, а Григорий как заведенный рассказывал врачу то, о чем  условился
с матерью: про ядовитый гриб, про суп и про слабое зрение пожилой женщины  и
еще о том, какая она добрая.
   Неподдельные  слезы  текли  по  его  щекам,  даже  видавшие  виды   врачи
расчувствовались и принялись успокаивать  рыдающего,  отчаявшегося  мужчину.
Кончилось тем,  что  ему  сделали  укол  успокоительного,  но  он  продолжал
плакать, правда уже не навзрыд, а молча.
   Женщине сделали промывание  желудка,  поставили  капельницу.  Температура
была высокой, но, как понимал дежурный  врач,  состояние  пациентки  хоть  и
тяжелое, но большой угрозы для жизни нет. Редко случается, когда так  быстро
привозят человека, отравившегося грибами. Суп обычно едят в обед, а человека
привозят либо ночью, либо утром следующего дня, когда уже  произошла  полная
интоксикация  организма  и  пациента  приходится   выводить   из   состояния
клинической смерти.
   Григорий сидел закрыв голову руками. Доктор подошел, стал в шаге от него,
тронул за плечо.
   Григорий вскинул голову.
   - Доктор, она будет жить? - с мольбой в голосе прозвучал вопрос.
   - Вы женаты? - задал вопрос доктор.
   - Нет, еще не успел.
   - Тогда можете быть уверены,  она  еще  будет  стол  накрывать  на  вашей
свадьбе, будет танцевать. Только попросите, чтобы грибы гостям не готовила.
   - Я прослежу, доктор-- и только сейчас до Григория дошло,  что  врач  над
ним подшучивает. - Как она сейчас?
   - Бывало и похуже. Вовремя вы ее привезли.
   - Ей в машине стало плохо, - импровизировал Гриша. - Мы в город ехали,  и
тут, на тебе, мама за живот схватилась, побледнела, говорит, грибы ела. Меня
как током ударило, сразу же в больницу. Вот оно как бывает-случается.
   - Правильно поступили. Вам еще за руль садиться  нельзя,  можете  уснуть:
вам укол успокоительного сделали. Кстати,  как  ее  фамилия?  Формуляр  надо
заполнить, а то у нас одна пациентка третий день без фамилии лежит.
   Григорий  уже  успокоился.  Он  понял,  все  сложилось  именно  так,  как
задумывала мать.
   - Ее в реанимацию положили? - допытывался он.
   - А куда же. Вы же сами такой переполох подняли, что мать умирает.
   - Это хорошо, - абсолютно искренне сказал Вырезубов.
   С одной стороны, ему хотелось оставаться здесь, быть поближе к матери, но
с другой - он был напуган.
   - Чего ей покушать привезти? - допытывался он у женщины в белом халате.
   - Она сейчас под капельницей, ничего ей не надо. Ей еще пару раз  желудок
промоют, и, думаю, скоро вы сможете ее забрать.
   - К ней можно?
   - Нет, в реанимацию у нас посетителей не пускают. Если вы слышали, у  нас
несчастье случилось, так что теперь порядки стали строже.
   - Какое несчастье? - тут же принялся разыгрывать из себя неосведомленного
Григорий.
   Медсестра осмотрелась по сторонам, нет ли поблизости кого из  начальства,
и шепотом рассказала Григорию об убийстве Федора Ивановича и о том, как  муж
одной из сотрудниц, бывший каскадер, дрался с двумя злодеями. Григорий, хоть
был и глуп, труслив, но не до такой степени, чтобы не расспросить,  кто  эта
сотрудница и что за каскадер, который в одиночку вступил в схватку  с  двумя
злодеями,  сильными,  по  выражению   сестры,   как   медведи.   Девушка   с
удовольствием рассказывала, радуясь тому, что  трагедия  пойдет  на  пользу,
хоть как-то отвлечет сердобольного сына от беды, которая постигла его мать.
   - У вашей мамы острое отравление, - сказал врач, входя в приемный  покой.
- Но самое страшное позади, теперь ей нужен только  покой.  Если  бы  вы  ее
привезли после обеда, даже не знаю, смогли бы мы ей помочь или же нет.
   Григорий в уме восхитился сообразительностью матери, принялся благодарить
врачей. Когда он вышел на улицу и обернулся, то увидел на  окне  лаборатории
высокую розу в мерном стакане.
   "Вот же черт, - выругался он про себя, - про нее-то мы  с  Ильей  забыли!
Правильно все же мы завлабу цветы привезли,  четное  количество,  а  он  еще
спорил.
   Пойду порадую братца, а то извелся весь - по  двору  бегает,  как  Барон,
когда того блохи кусают."
   Ощущение того, что он посвящен в происходящее, а брат  -  нет,  придавало
Грише уверенность в себе. Братья всегда соперничали друг с другом  во  всем,
особенно в том, что касалось матери. Каждому хотелось показаться в ее глазах
умнее, выше, сильнее, лучше, каждому хотелось быть более ласковым и  нежным,
ведь мать отдала им всю себя.
   - Женаты ли вы... - бурчал Григорий, устраиваясь за рулем. - А зачем  мне
жена, если мама так хорошо готовит? Приведи в дом  чужого  человека...  -  и
Григорий вспомнил о грибном супчике, который ждал его на плите.
   Но тут же к горлу подкатил  ком,  в  животе  забурчало.  Ему  вспомнилась
кастрюлька с коричневым варевом,  поверх  которого  плавала  обильная  пена,
будто в супчик сыпанули стирального порошка.

Глава 14

   По факту убийства заведующего лабораторией  больницы  города  Клина  было
возбуждено уголовное дело. То, что это убийство, следователь  не  сомневался
ни  минуты.  Судебно-медицинская  экспертиза  подтвердила,  что  завлаб  был
задушен удавкой.
   Следователь Сергеев, а именно ему было поручено это дело, опрашивал  всех
знакомых погибшего завлаба. Естественно, как и всякий следователь, он  искал
мотивы убийства и недоброжелателей. Но по всему  выходило,  что  у  завлаба,
проработавшего на одном месте двадцать один год, явных  врагов  не  имелось,
как не было и явных недоброжелателей. Тогда почему так жестоко  расправились
с пятидесятивосьмилетним мужчиной? Причины должны были  найтись,  просто  до
них следовало докопаться.
   Но за какую ниточку следователь Сергеев ни пытался потянуть, все они ни к
чему не вели, обрывались  прямо  в  руках.  С  женой  погибшего  следователь
Сергеев как ни пробовал поговорить, это ему не удавалось: женщина  пребывала
в безутешном горе. И дети завлаба тоже  ничего  не  могли  сказать.  Все  их
воспоминания, рассуждения не только не проясняли ситуацию, а  запутывали  ее
еще больше.
   Во  второй  половине  дня  Сергеев  появился  в  больнице.  Он  сразу  же
направился  в  кабинет  главврача;  Разговор  был  долгим,   главврач   явно
нервничал, тер виски, теребил мочку правого уха, постоянно прятал  руки  под
стол.
   - Нет, нет, что вы! У него был один строгий выговор, и то,  если  мне  не
изменяет память... - глядя в сторону от следователя, говорил главврач, - это
случилось лет шесть тому  назад.?  В  лаборатории  были  утеряны  результаты
важного анализа. А так, скажу вам откровенно, Федор Иванович  был  человеком
незаменимым,  крайне   дисциплинированным   и   очень   обязательным.   Если
требовалось его присутствие на работе, то я даже об этом не просил. И  никто
не просил. Федор Иванович  появлялся  в  своей  лаборатории  еще  до  начала
рабочего дня, а если требовалось, то и в выходные. Случалось, он выходил  на
работу во время отпуска.
   "Если он такой хороший, - подумал следователь Сергеев,  -  то  почему  он
такой мертвый? И с какой стати его задушили?"
   - А как вы думаете, -  следователь  оттолкнулся  от  пола,  и  кресло  на
колесиках проехало полметра к другому краю стола, -  может,  Федор  Иванович
имел доступ к наркотическим веществам?  Все-таки  завлаб,  лекарства  в  его
руках?.
   - Какие наркотики? О чем вы, уважаемый? Спирт у него в  лаборатории  был,
это  точно,  это  вам  все  могут  подтвердить.  За  прошлый  год  по  моему
распоряжению дважды проводились неплановые  проверки,  спирт  был  весь,  до
одного грамма,  на  месте.  Нет,  что  вы,  Федор  Иванович  был  честнейшим
человеком.
   - Что за люди к нему наведывались? Круг его знакомых?
   - Знакомые как знакомые, как у  вас  или  у  меня,  -  благодушно  сказал
главврач.
   - Погодите, - одернул его следователь, -  мы-то  с  вами,  Иван  Кузьмин,
живы, а Федор Иванович - мертв. Значит, были у  него  знакомые,  были  и  не
очень хорошие.
   - Ну, знаете ли, уважаемый, это всего лишь предположения, их еще доказать
надо.
   - Убегали же двое, убегали, - настойчиво заметил следователь.
   - Вот их и ищите, - парировал  замечание  сотрудника  милиции  умудренный
опытом главврач.
   - Вот и пытаемся, -  пробурчал  следователь  и,  поддавшись  магии,  тоже
принялся теребить мочку уха.
   Главврач заметил это движение следователя и улыбнулся.
   Улыбнулся и Сергеев, отдергивая руку.
   - Эта девушка, которая дежурила у входа в реанимацию, где она сейчас?
   - Если хотите, я ее вызову. Она живет в общежитии,  здесь,  в  Клину.  Но
она, по-моему, ничего не помнит.
   - Это по-вашему, - следователь начинал злиться. - А кстати,  что  это  за
странная больная в реанимации, в той палате, где все произошло?
   Главврач передернул плечами.
   - Если бы я знал! Ваши коллеги, кстати, привезли, вот все  бумаги.  Лучше
их расспросите. Не наше дело, врачей, выпытывать у милиции,  где  они  взяли
пострадавшую. Но, насколько мне известно, она  сама  бросилась  под  колеса,
была не в себе.
   - Насколько сильно она пострадала?
   - Сильно, - сказал главврач,  подвигая  к  себе  высокую  стопку  историй
болезни и быстро по корешкам пробежал пальцами. Он ловко вытащил  из  стопки
тонкую историю болезни, где в графе ?Ф. И. О.? не было вписано ни  слова.  -
Вот, можете ознакомиться, - он подал папку следователю Сергееву.
   Тот принялся читать. Следователь и сам не знал,  почему  ему  показалось,
что смерть  Федора  Ивановича  напрямую  связана  с  этой  девушкой.  Да  и,
собственно говоря,  другие  версии  не  вытанцовывались,  а  эта  лежала  на
поверхности.
   - Вы нас извините, я оставлю в реанимации своего  человека,  -  передавая
историю болезни главврачу, сказал следователь,  -  на  входе  в  реанимацию,
пусть дежурит, пусть охраняет.
   - Кого и от кого? - вскинул седые брови главврач.
   - Охраняет вашу реанимацию и палату с вашей незнакомкой.  Объясните  мне,
пожалуйста, что это? - он указал на строку в истории болезни.
   - Это обозначает, что пациент пока не приходит в себя. Мы сделали снимок,
вот он, - главврач хотел показать снимок следователю, но тот движением  руки
дал  понять,  что  все  равно  ничего  не  понимает.  -  Мы  диагностировали
черепно-мозговую травму.
   - Когда она придет в себя?
   - Кто ж  его  знает...  -  глубокомысленно  произнес  главврач.  -  Лучше
поговорите с хирургом, который ее оперировал.
   - Еще успею.
   Через час сержант  в  форме  и  с  оружием  сидел  возле  стола  дежурной
медсестры у входа в реанимацию. Дело это было  невеселое,  да  и  медсестра,
дежурившая днем, оказалась немногословной, не молода,  и  сержанту  двадцати
семи лет от роду  она  была  абсолютно  не  интересна.  Толстая,  обрюзгшая,
выглядевшая лет на десять старше своих сорока. Она то и дело снимала трубку,
прижимала ее к уху, а затем бормотала, чертыхаясь:
   - Опять показалось! Вот уж телефон, будь он неладен, звонит так тихо, что
не услышишь.
   - Да он и не звонил, - сказал сержант.
   - Как это не звонил? Вы мне будете рассказывать! Я через двое суток здесь
дежурю.
   - И что, скажите, все время он вот так?
   - Кто он?
   - Ваш телефон.
   - Постоянно. Я уже говорила заведующему реанимацией, чтобы новый  аппарат
дали. Он все обещает, обещает, а толку с обещаний - как с козла молока.
   Сержант покивал головой. Ему все это было неинтересно. Сегодня он  должен
был идти в отпуск, надеялся, что поедет на рыбалку с  друзьями,  выпьет  там
водки,  отдохнет  как  человек.  Все-таки  ехали  без  жен,  чисто   мужской
компанией: два прапорщика из милиции и шофер.
   Компания,  в  общем-то,  подобралась  хорошая.  Но  уехала  компания  без
сержанта, и теперь он злился на то, что  судьба  забрала  у  него  отпуск  и
забросила в пропахший хлоркой, полутемный больничный коридор.
   - Девушка, которая здесь до вас дежурила, жива, здорова?
   - Жива. Куда она денется, стерва? Выпьет ночью с врачами спирта, а наутро
хоть бы что. А я вот... - и немолодая женщина горько  поморщилась,  -  выпью
пятьдесят граммов, а голова потом как чугунная, раскалывается, шевельнуть не
могу.
   - Это бывает, - тоном знатока произнес сержант. Понемногу  между  молодым
мужчиной и немолодой женщиной начинали налаживаться отношения, тем более что
дежурить им предстояло до следующего утра.
   - Может, чайку выпьем? - сказала женщина,  ногой  выдвигая  из-под  стола
алюминиевый электрочайник.
   - Чайку можно.? Правда, я бы лучше по этой жаре пивка холодненького  пару
бокалов кувыркнул.
   - Что-что? - спросила женщина.
   - Пива, говорю, литр с удовольствием влил бы себе вовнутрь.
   - Пива?
   - Губит людей не пиво, - хмыкнул сержант, - губит людей вода.
   - Если не хотите, мое дело предложить...
   - Почему же, выпьем стаканчик.
   Уже через пятнадцать минут  сержант  с  дежурной  медсестрой  пили  слабо
заваренный чай и ели батон с вареньем.
   Естественно, ни сестра, ни сержант не слышали, как пациентка, поступившая
утром с острым отравлением грибами, лежавшая под капельницей, тихо, стараясь
не скрипнуть кроватью,  приподнялась  и  внимательно  осмотрелась.  Дверь  в
палату была наполовину приоткрыта. Наталья Евдокимовна смотрела на  девушку,
лежащую в углу под капельницей. В бутылке было еще до половины раствора,  он
медленно тек девушке в вену. ?Стерва! Стерва! Я до  тебя  добралась!?  Врачи
появились в два часа. Температура у Натальи Евдокимовны была чуть выше нормы
- тридцать семь и два, давление немного повышенное, а пульс отчетливый.
   - Ну что, - сказал врач, - наверное, мы вас переведем на второй этаж. Как
вы на это смотрите? Поправляетесь вы быстро, вам еще  раз  промоют  желудок,
сделают пару уколов, дадут таблеток, и думаю, завтра вы уже окажетесь дома.
   - Нет, доктор, мне плохо, - произнесла, глядя  не  мигая,  как  питон,  в
глаза врачу, Наталья Евдокимовна Вырезубова.
   - Что вас беспокоит?
   - Я то и дело теряю сознание.
   - Что же вы хотели - интоксикация, - ввернул красивое слово врач.
   У Натальи Евдокимовны  закатились  глаза,  на  лбу  высыпал  пот,  и  она
откинулась на подушку. Врач опять померил  давление,  пощупал  пульс,  пожал
плечами. Наталья Евдокимовна была бледна, как ткань подушки. Он взглянул  на
медсестру, сделал назначение, но тут же узнал, что этих лекарств в  больнице
нет уже две недели.
   - Ладно, тогда уколы, - сказал он, переходя к девушке.
   Наталья Евдокимовна прислушивалась, скосив глаза, наблюдала за  врачом  и
медсестрой. Но ничего нового для себя она не узнала.
   - Почаще надо к  ней  подходить,  почаще.  Пульс  у  нее  уже  достаточно
отчетливый, температура невысокая, с минуты на минуту может в себя прийти, -
сказал он второму врачу. - Так что за ней надо поглядывать.
   - Хорошо, Пал Палыч, как скажете, так и сделаем. И главврач  мне  сказал,
чтобы эту пациентку мы держали на контроле.
   А затем Пал Палыч шепотом спросил:
   - Это здесь, что ли, Федора Ивановича нашего?
   - Здесь, а то где же! Вон под той кроватью лежал, - второй врач кивнул на
кровать Натальи Евдокимовны.
   Та застонала сквозь зубы, изображая из себя совсем слабую и больную.
   - Ладно, пусть полежит до утра здесь.  Кто  знает,  каких  грибочков  эта
женщина откушать изволила?
   Пал Палыч Кругляков  сделал  назначения  для  девушки  и  покинул  палату
реанимации.
   Когда шаги стихли, Наталья Евдокимовна  вновь  поднялась.  На  щеках  уже
появился румянец, от прежней слабости не осталось и следа.
   "Ну вот, кажись, я своего добилась, останусь здесь до утра. А  ночью  все
дела решу."
   Серые  ?Жигули?  с  милицейским  номером  ждали  следователя  Сергеева  у
служебного входа в больницу.  И  он  вышел  с  кожаной  папкой  под  мышкой,
посмотрел по сторонам, отыскивая своего водителя. Машина стояла на месте,  а
салон был пуст.
   "Черт бы тебя подрал, говорил же находиться на месте! Вечно эти новенькие
делают что им в голову взбредет, будто таксистом работает, а не  в  милиции,
будто мы не бандитов ловим, а проституток возим, - и тут же следователь себя
одернул, - тот, кто возит проституток, наверное, и на  минуту  в  туалет  не
отскочит, помочится в ближайших кустах."
   И тут он увидел своего водителя. Молодой парень с редкими  черными  усами
сидел в беседке под деревом и, оживленно  жестикулируя  руками,  рассказывал
что то молоденькой медсестре. Та хохотала  и  время  от  времени  хлопала  в
ладоши.
   "Небось рассказывает, как бандитов ловит, как под  пулями  ходит,  жизнью
рискует!"
   В руке следователя появился свисток на  черном  шнурке  для  ботинка.  Он
сунул свисток в рот так  же  привычно,  как  курильщик  вставляет  очередную
сигарету, и звонко свистнул. Парень подскочил на месте.
   - Водитель, ко мне! - словно отдавал команду собаке, крикнул следователь.
   Парень даже не успел ничего сказать девушке  и  стремглав,  через  кусты,
бросился к машине. Сергеев уже занял свое место. Водитель вскочил в ?Жигули?
и, еще не зная, куда ехать, сорвался с места,  резко  развернул  автомобиль,
взвизгнули тормоза, и лишь потом спросил:
   - Куда едем, что случилось?
   Съездить следователь решил  в  дом  доктора  Рычагова,  где  жили  Тамара
Солодкина и Сергей Дорогин. Можно было, конечно,  вызвать  Дорогина  звонком
или даже повесткой, но тогда могло бы не получиться откровенного  разговора.
Сергеев понимал, Дорогин отмотал изрядный срок за колючей проволокой,  мужик
битый, Уголовный кодекс знает не хуже прокурора. Так что к  нему  с  пустыми
руками не подъедешь. А если по-дружески подойти, то вполне может  быть,  что
Дорогин сможет рассказать что-нибудь любопытное, если, конечно, захочет.
   Первую фразу Сергеев знал: ?Вам, Сергей, привет от полковника  Терехова?.
Он был уверен, что фамилия Терехов сделает Дорогина разговорчивым, хотя и не
знал почему.
   Просто Терехов ему сказал:
   - Ты, капитан, передай от меня Сергею привет, скажи, что я  его  люблю  и
помню.
   - А еще что передать, товарищ полковник?
   - Этого хватит. Если хочешь с ним  хорошо  поговорить,  не  дави.  Он  не
гнется и не ломается, в огне не горит и в воде не тонет.
   Последнюю фразу полковник Терехов сказал с  внутренней  улыбкой,  которую
следователь Сергеев  не  видел,  но  почувствовал  по  интонации  в  голосе.
Сергеева интересовал лишь один вопрос: почему Дорогин этой ночью оказался  в
реанимации, что он там делал? Его хотели убрать как случайного свидетеля или
за ним охотились?
   Через пятнадцать минут ?Жигули? уже стояли  у  ворот  двухэтажного  дома.
Ворота открыл старик с огромной метлой на длинной палке. Сразу понятно,  это
не  хозяин.  Сергеев  показал  удостоверение,  Пантелеич  при  этом  глубоко
вздохнул и покачал головой. Он уже привык, что  в  дом  наведываются  важные
люди, и следователь из Клина показался ему мелковат, да и машина у него была
не шибко представительная: без антенн, без черных  стекол,  с  проржавевшими
порогами и треснутой фарой.
   - Въезжайте, коль уж приехали, - Пантелеич распахнул ворота безо  всякого
уважения к милицейскому чину.
   "Жигули? въехали во двор, и тут же на крыльце появился Сергей Дорогин. На
шее у него виднелась узкая полоска бинта.
   - Ну вот и я, - сказал следователь, протягивая руку. И  тут  же  вспомнил
фразу, которую хотел  сказать  первой,  но  запамятовал.  -  Вам  привет  от
полковника Терехова.
   Глаза Дорогина  прояснились,  из  холодных  стали  теплыми,  а  на  губах
мелькнула улыбка.
   - Тогда проходите, - словно, если бы ему не передали привет,  он  оставил
бы капитана во дворе. - Присаживайтесь. Кофе хотите?
   - Здравствуйте, -  сказала  Солодкина,  ничуть  не  удивившись  появлению
капитана в своем доме.
   - Мы можем здесь поговорить?
   -  Можем,  -  сказал  Дорогин.  Следователь  посмотрел  на   Тамару,   та
повернулась к нему и, глядя в глаза, тотчас спросила:
   - Поймали?
   - Пока нет, ведутся розыскные мероприятия.
   Это  прозвучало  так,  будто  вообще  ничего  не  делалось  -   дежурная,
обтекаемая фраза.
   Дорогин хмыкнул. Если уж он не смог их задержать, то следователь  Сергеев
навряд ли сумеет.
   - Скажите, вы не вспомнили лица?
   - Напавших я не видел.
   - Расскажите еще раз, как вы оказались в реанимации,  потому  что,  читая
протокол, я этого не понял.
   - Ваше дело, капитан, верить мне или  нет,  но  другого  я  не  расскажу,
потому что другого не было.
   И Сергей  абсолютно  честно  рассказал  то,  как  он  оказался  в  палате
реанимации, на этот раз добавив, что сам когда-то лежал  в  той  же  палате.
Объяснение показалось убедительным, да и  показания  дежурной  медсестры  не
расходились с рассказом Дорогина.
   - Я думаю, эти двое приходили, чтобы убить девушку.
   - Почему же они тогда убили не ее, а врача?
   - Я им помешал. Если бы я не оказался в тот момент там, девушка  была  бы
мертва.
   - Кстати, как она? - спросила Солодкина.
   - По-прежнему не приходит в сознание. А насчет ее судьбы не беспокойтесь,
я выставил пост, вход на  служебную  лестницу  перекрыт,  и  никто  чужой  в
реанимацию не попадет.
   Следователю и в голову не могло прийти, что враг находится не за  стенами
больницы, а притаился и ждет удобного момента в палате, на соседней кровати.
   Следователь морщил лоб.
   - Как вы думаете, за что хотели убить девушку?
   - Думаю, не за деньги, на богатую не похожа. Тамара считает, что она была
проституткой.
   - Мне тоже так кажется, - вставил Сергеев.
   - - Может, ее насиловали, - предположил Сергей, - а она  сумела  убежать?
Вот насильники и попытались ее убить.
   - Ее никто не насиловал, - сказала Тамара.
   - Может, пытались изнасиловать... В любом случае, ее  хотели  убить,  как
свидетеля.
   - Понимаете, в чем дело, - следователь сцепил пальцы и вытянул руки перед
собой, - дело-то возбуждено по  факту  смерти  заведующего  лабораторией.  С
девушкой ничего не случилось, она имеет к убийству такое же  отношение,  как
кровать или капельница. Если двое убийц  пришли  с  доктором  в  реанимацию,
значит, они были знакомы.
   - Не обязательно. Они могли его подкупить,  могли  показать  какие-нибудь
удостоверения, вроде вашего. Вы же спокойно входите в реанимацию?
   - Не совсем спокойно, - усмехнулся Сергеев, -  меня  заставляют  надевать
белый халат.
   - Те двое тоже были в белых халатах и белых колпаках. Если  бы  в  палате
горел свет, я бы, естественно,  увидел  больше.  Но  все  произошло  слишком
быстро и неожиданно.
   - Вы уверены, что нападавшие были без перчаток? - спросил следователь.
   - Я вообще не вспоминал об этом. Меня никто не спрашивал, - пожал плечами
Муму. - Но то, что они были с голыми руками, - это точно.
   - Больница - такое место, где людей проворачивается тьма,  так  что  я  с
уверенностью  не  могу  сказать,  чьи  отпечатки  мы  обнаружили.  Из   всех
отпечатков в милицейской картотеке есть только ваши.
   - Не сомневаюсь.
   -  Я  еще  много  интересного  узнал  о  вас,  -  прищурившись,   сообщил
следователь, - но, поразмыслив, решил, что все уже в прошлом, иначе не стали
бы вы возвращаться из Германии в Россию.
   - Иногда я уже жалею об  этом.  А  ты,  Тамара,  не  жалеешь?  -  спросил
Дорогин.
   - Сейчас жалею, а буду ли жалеть завтра - не знаю. Следователь поднялся и
напоследок положил на стол свою визитку.
   - Если к вам заедет кто-нибудь подозрительный или вы что-то вспомните, то
звоните, не стесняйтесь, в любое время дня и ночи.
   Визитка так и осталась лежать на столе рядом с пустой чашкой.
   Серые ?Жигули? с проржавевшим днищем уехали в  Клин.  Дорогин  с  Тамарой
остались одни.
   - Слава Богу, не надо идти сегодня на работу.
   - Наконец-то до тебя дошло, что в этом есть своя прелесть.
   - У меня такое чувство, - сказала женщина,  -  что  снова  все  произошло
из-за тебя.
   - Нет  уж,  -  Дорогин  мотнул  головой,  -  все  произошло  из-за  тебя.
Во-первых, ты вновь устроилась на  работу,  а  во-вторых,  я  повез  тебя  в
больницу. Так что потихоньку мы меняемся ролями: неприятности из-за тебя,  а
расплачиваюсь за них я, - Муму сказал это шутливо, чтобы не обидеть Тамару.
   И она это почувствовала.
   - Поедем сегодня в Москву, я обещал проведать Белкину?
   - Поехали. Все равно делать нечего. Но только не ври, Белкина  -  не  тот
человек, к которому можно  приехать,  чтобы  просто  проведать.  У  нее  нет
свободного времени, значит, у вас с ней какие-то дела.
   - Ты лишней не будешь. К тому же это скорее мои  дела,  которые  случайно
пересеклись с ее делами.
   И Дорогин рассказал Солодкиной  забавную  историю,  связанную  с  эфиопом
Абебой. Конечно, он умолчал о драке  в  бандитском  притоне,  в  его  подаче
поиски эфиопа  выглядели  увеселительной  прогулкой,  скорее  занимательной,
нежели опасной.
   - Как-никак  по  пушкинским  местам  пришлось  проехаться,  без  фантазий
Белкиной я бы туда носа не показал, - закончил Дорогин.

***

   Наталья  Евдокимовна  обладала  удивительным  слухом.  Она  слышала,  что
происходит в соседней палате, о чем  ведут  разговор  медсестра  и  сержант,
охраняющий вход в реанимацию. Ей казалось, что она даже слышит,  как  бьется
сердце у девушки на соседней кровати, как, шелестя, проносится  целлофановый
пакет по асфальтированной дорожке больничной аллеи.
   Она ждала. Она умела  это  делать,  в  отличие  от  сыновей.  Она  ждала,
прислушиваясь, принюхиваясь, приглядываясь.
   Она поднялась с кровати так тихо и осторожно, что не  скрипнула  ни  одна
пружинка, не зашуршали даже перья в подушке. Она медленно подобралась к окну
по покрытому светлым линолеумом полу и посмотрела вниз. Она еще  не  решила,
как прикончит девушку.
   Можно было прикрыть лицо девушки подушкой, крепко прижать и так подержать
несколько минут. А затем  проверить,  что  она  мертва,  вернуться  на  свою
кровать и спокойно проспать до утра.
   Но еще один вариант она придумала сегодня вечером, когда втайне  от  всех
поднялась и выглянула в окно. Прямо под ним лежала широкая  асфальтированная
от мостка,  на  которой  виднелось  три  канализационных  люка,  похожих  на
черепашьи панцири.
   - Да-да, только так, -  прошептала  Наталья  Евдокимовна,  приближаясь  к
девушке.
   Лицо той было бледным, губы  время  от  времени  вздрагивали.  И  Наталья
Евдокимовна даже склонилась, прислушиваясь к невнятному лепету.
   - Что ты там шепчешь, стерва? Жить  тебе  осталось  совсем  мало,  совсем
чуть-чуть. Жаль, что не доведется попробовать твоей печени. Ну ничего,  надо
спасать мальчиков. Ты же, стерва, можешь очухаться и тогда  все  расскажешь.
Надо же, умудрилась провести  меня,  ушлую  женщину,  которую  даже  сыновья
обманывать  боятся!  А  я  попалась  на  твою  тупую  уловку...  За  это   и
поплатишься!
   Наталья Евдокимовна сдернула  тонкое  одеяло,  посмотрела  на  девушку  с
нескрываемым отвращением. Затем подсунула под нее руки.
   Рита в этот момент открыла глаза. Она мгновенно увидела и узнала женщину,
но сил что-либо выкрикнуть у нее не было.
   - Нет! - прошептала она, не понимая, сон это или явь. -  Где  я?  Уйдите,
уйдите, оставьте...
   Эти слова Наталья Евдокимовна расслышала  прекрасно.  И  тогда,  просунув
руку  под  шею  девушки,  она  ладонью  зажала  ей  рот.   Игла   капельницы
выскользнула из вены, и с кончика иглы мерно, медленно, как слезы,  закапали
на белый линолеум крупные капли раствора.
   Легко, как ребенка, Наталья Евдокимовна подняла Риту,  которая  несколько
раз дернулась, пытаясь вырваться, и понесла ее на руках.
   - Я пойду покурю, - сказал сержант, - если что, позовете меня.
   - Если что, -  засмеялась  медсестра.  -  Место  для  службы  у  вас  тут
спокойное.
   - Ничего себе, спокойное, - несколько зло сказал милиционер?  -  человека
убили, причем хорошего человека!
   Медсестре стало стыдно за свои слова, ведь Федор Иванович всегда  одолжал
ей деньги до получки.
   - И я не прочь  покурить,  -  призналась  медсестра.  Но  милиционеру  не
улыбалась перспектива  делить  те  десять  минут,  пока  тлеет  сигарета,  с
некрасивой, полной женщиной. Он хотел не  только  курить,  но  и  сходить  в
туалет, а сообщать об этом медсестре стеснялся, все-таки был моложе  ее  лет
на пятнадцать.
   - Давайте уж по очереди. Я схожу, потом вы.
   - Что ж, как хотите, -  обиженно  произнесла  женщина  и  задвинула  ящик
письменного стола, в котором держала дешевые сигареты. У милиционера же были
подороже, и она рассчитывала, что тот ее угостит.
   "Что  ж,  сорвалось  так  сорвалось?,  -  подумала  она,  вслушиваясь   в
неторопливые шаги сержанта.
   Тот тянул время, как мог, даже к  туалету  он  шел  медленно,  словно  на
расстрел.
   Наталья Евдокимовна, застывшая возле окна с Ритой Кижеватовой  на  руках,
слышала этот разговор.
   - Ну иди, иди, покури. Мне сподручнее будет, - прошептала она.
   Рита все еще была очень слаба и не до  конца  понимала,  что  происходит.
Ладонь, прикрывавшая ей рот, мешала ей дышать, и она укусила  Вырезубову  за
палец. Но пожилая женщина не вздрогнула, не отняла руку, словно это был укус
комара.
   Она подумала: ?Ах ты, стерва, еще кусаешься!?.
   И после этого резко, словно забрасывала мешок картошки  в  кузов  машины,
швырнула девушку в окно. И тут  же  отскочила  назад,  чтобы  не  пораниться
брызнувшими осколками стекла.
   Ужасный звон, грохот разнесся по реанимации. Затем раздался глухой  удар,
и все затихло.
   - Где, что там случилось? - послышался  сдавленный  крик  медсестры.  Она
вскочила, зацепившись карманом об угол стола, и бросилась по коридору, но не
к палате, а туда, куда пошел милиционер. - Там... - кричала медсестра.
   Сержант уже бежал  по  коридору,  на  ходу  застегивая  ширинку.  Он  еще
надеялся, что звон  стекла  и  крик  медсестры  не  имеют  отношения  к  его
подопечной. Но жизнь его научила: неприятность, если  она  может  случиться,
случается обязательно, как ни страхуйся.
   Теперь в коридоре реанимации царило зловещее молчание, жуткое.  Произойди
такое на  других  этажах  больницы,  непременно  повыскакивали  бы  больные,
поднялась бы паника.
   Внизу хлопнуло окно и раздался сдавленный женский крик. С тяжелым сердцем
сержант открыл дверь палаты. Первое, что  он  увидел,  была  пустая  кровать
девушки, имени и фамилии которой никто не знал. В лицо  милиционеру  тут  же
ударил холодный ночной воздух. Занавески,  подхваченные  сквозняком,  сперва
рванулись в комнату, а  затем,  когда  направление  ветра  переменилось,  их
вытянуло в закрытое окно.
   Свет полной луны залил пол, на нем заблестели стеклянные осколки. Один из
них, длинный и тонкий, словно лезвие ножа, лежал у  подножия  капельницы.  -
Осторожно! - сержант остановил медсестру, которая хотела пройти в палату, и,
аккуратно ступая между осколков, приблизился к окну.
   Он увидел то, чего опасался: раскинув руки в форме  креста,  лицом  вниз,
головой на  чугунном  люке  лежала  девушка.  В  лунном  свете  поблескивала
небольшая лужа крови. На глазах у сержанта лужа  становилась  все  больше  и
больше, и вот уже тоненький ручеек потек на свежий асфальт.
   Сержант негромко, забористо выругался, понимая, что на ближайшие  полгода
ему спокойной жизни не видать, командир  поставит  его  на  самые  отвратные
места во всем городе. Второй мыслью у сержанта было: ?Кто ее выбросил??.
   О самоубийстве девушки он и не помышлял.
   Из задумчивости его вывел негромкий звук - поскрипывали пружины кровати.
   "Она же была не одна в палате!? - сержант подбежал к Наталье Евдокимовне.
   Та лежала,  накрытая  простыней  до  самого  подбородка,  и  смотрела  на
милиционера холодными стеклянными глазами.
   - Что случилось?  -  спросила  она  скрипучим  голосом,  опередив  вопрос
сержанта. - Окно закройте, холодно... - зубы женщины выбивали частую дробь.
   -  Успокойтесь,   Наталья   Евдокимовна,   -   приговаривала   медсестра,
присаживаясь у кровати на корточки.
   Женщина медленно села, спустила ноги на пол и поднялась.  Но  тут  же  ее
качнуло, она приложила ладонь ко лбу.
   - Голова кружится, - и Вырезубова  очень  умело  разыграла  удивление.  -
Стекло разбилось? Сквозняк, что ли?  -  и  тут  ее  взгляд  упал  на  пустую
кровать. - А ее куда увезли?
   - Вы побудьте с ней и ничего не трогайте, - сказал милиционер и выбежал в
коридор.
   Подергал дверь на черную лестницу. Та,  как  и  положено,  была  закрыта.
Длинные  гвозди  никто  не  вытаскивал  из  косяка,  их  шляпки   оставались
утопленными в дерево.
   "Нет, что это я... Сюда никто не мог пройти. А  туда?  -  сержант  глянул
вдоль длинного коридора, заканчивающегося открытой дверью. - Но там сидел я,
сидела сестра. Неужели она кого-нибудь пустила, пока меня не было?"
   Он понимал, рассуждения ни к чему не приведут, происшедшее было странно и
необъяснимо. С тяжелым сердцем сержант подошел  к  столу  медсестры  и  снял
телефонную трубку. Она,  как  ему  показалось,  весила  килограмма  три,  не
меньше. Глухим, замогильным голосом сержант сообщил следователю  Сергееву  о
том, что произошло в больнице.
   - Никого не выпускать из здания! - зло  прокричал  в  трубку  Сергеев.  -
Сейчас приеду!
   - Я здесь один, вызовите следственную бригаду, - попросил милиционер.
   Здание больницы, в которой имелась дюжина входных  дверей,  один  сержант
конечно же охватить не мог. Но он сориентировался быстро, попросил медсестру
обзвонить своих коллег на других этажах, чтобы следили  за  передвигавшимися
по зданию людьми. Сам же выбежал на улицу.
   Возле  лежавшей  на  чугунных  люках  девушки   он   обнаружил   доктора,
заспанного, от которого явственно попахивало спиртом.
   - Мертва?
   - Мертвее не бывает. Второй раз в жизни с таким сталкиваюсь,  -  вздохнул
врач. - С виду голова целая, а взялся  ощупывать,  так  оказалось,  что  вся
черепная кость ходит под пальцами - одни осколки.
   Из окон выглядывали любопытные. Сержант удивился: в  основном  попадались
женские лица. Среди них он отыскал и медсестру, та пыталась увести  от  окна
Наталью Евдокимовну.
   "Вот же люди, - в сердцах подумал  сержант,  -  чего  пялятся?  Наверное,
радуются, что  кому-то  сейчас  хуже,  чем  им.  Они  живы,  а  она  мертва.
Прямо-таки заколдованная палата!? - думал сержант, неодобрительно поглядывая
на врача, с интересом изучавшего голову мертвой девушки.
   Милиционер сперва посмеивался,  когда  коллеги  напутствовали  его  перед
дежурством: ?Нехорошее там место, палата  дурная,  вечно  в  ней  что-нибудь
случается?.
   "Сбылось, потому что я в это не верил. Скорей бы уж пережить  официальную
часть допроса и распекание начальства. Но что я мог  сделать?  Сидеть  возле
нее на кровати? Так врачи сами запретили..."
   Сержант окинул взглядом большое здание больницы.
   "Где-то внутри вполне может притаиться убийца.  А  может,  он  уже  успел
выбежать? Но куда? Как?"
   Милиционер вспомнил рассказ напарника о том, как какой-то мужик выпрыгнул
с третьего этажа и убежал прямо из этой самой палаты.
   "Может, убийца сделал точно так же? Выбросил девушку и выпрыгнул следом?"
   Он осмотрелся. После такого прыжка на земле газона наверняка должны  были
остаться глубоко вдавленные следы. Но  трава  оставалась  ровной,  нигде  не
примятой, на ней серебрилась роса. Сержант, выросший в  деревне,  знал,  что
невозможно пройти по скошенному лугу, чтобы  не  оставить  за  собой  темные
следы - смазанную ночную росу.
   К приезду следователя у сержанта уже твердо сложилось мнение, что никакое
это не убийство, а несчастный случай или, в крайнем случае, -  самоубийство.
Но каждый мужчина смог бы поднять девушку  и  швырнуть  в  окно.  Это  он  и
выложил  следователю  Сергееву,  приехавшему  все  на  тех  же  неприглядных
?Жигулях?.
   Слова сержанта походили на правду. Следов возле тела не  нашлось,  допрос
Вырезубовой мало что прояснил. Как утверждала женщина, она даже  не  слышала
звона разбитого стекла, проснулась от холода, когда сержант уже находился  у
кровати. Пожилая женщина была настолько слаба, что  без  посторонней  помощи
даже не могла подняться  со  стула.  Стоило  ей  встать,  как  ноги  тут  же
подгибались, и Сергеев после допроса сам проводил ее до кровати.
   Вырезубову конечно же перевели в соседнюю палату. В той  же,  где  раньше
лежала Рита Кижеватова, орудовали эксперты. Сергеев с нетерпением  дожидался
результатов их работы.
   Уже на рассвете, сидя в холле больницы на  старых,  продавленных  диванах
напротив выключенного телевизора, попивая кофе из термоса, Сергеев и эксперт
обменивались соображениями.
   - Черт знает что такое! -  говорил  эксперт.  -  На  подоконнике  никаких
следов не осталось, будто ее подняли и швырнули в  окно.  Но  патологоанатом
говорит, что скорее всего перед гибелью она пришла в сознание.
   - В том-то и дело, что скорее всего. А это значит, могла и не прийти.
   - Сумасшедшая, что с нее возьмешь? Они временами такие штуки вытворяют...
   - Следов, конечно, могло и не остаться, ноги у  нее  чистые,  сухие,  шла
босиком. Но не  может  же  быть,  чтобы  она  стала  перед  окном,  а  затем
подпрыгнула и рыбкой вылетела сквозь стекло...
   - Полная ерунда получается, - вздохнул Сергеев, - какой факт  ни  возьми,
получается - самоубийство. Но не верю я в такие совпадения. Если  ее  хотели
убить, значит, ее убили. Не сама она в окно выпрыгнула.
   Эксперт пожал плечами.
   - Меня домыслы и мотивы интересовать не могут по  определению.  Посмотрим
еще, что патологоанатом скажет.
   - Меня, - , вздохнул следователь Сергеев, - его  отчет  мало  интересует.
Какая разница, на сколько частей раскололся череп девушки? Вот  если  бы  он
мог при помощи вскрытия узнать ее имя...
   Труп уже забрали, сделали фотографию и место под окном обследовали.
   Мимо Сергеева и эксперта прошла уборщица и неодобрительно  посмотрела  на
мужчин, которые позволяли себе курить в холле больницы.
   - Извините, больше не будем,  -  улыбнулся  уборщице  Сергеев  и  спрятал
дымящуюся сигарету в кулак.
   - Поедем, - предложил эксперт, - чего здесь  время  зря  тратить?  Теперь
слово за патологоанатомами.
   Мало веря в то, что узнает  что-то  новое,  Сергеев  отправился  в  морг.
Вскрытие уже было закончено, и патологоанатом сидел  за  письменным  столом,
примостившимся напротив окна. От помещения, где стояли каталки с мертвецами,
стол отделяла лишь полотняная медицинская ширмочка.
   Врач правой рукой писал отчет, а в левой руке сжимал домашний  бутерброд.
Еще одно такое же изделие, состоявшее из двух ломтей батона и колечек  сухой
колбасы, лежало на тарелке.
   -  Угощайтесь,  -  не  отрывая   глаз   от   кончика   ручки,   предложил
патологоанатом.
   - Спасибо, я позавтракал,  -  сдерживая  тошноту,  подкатившую  к  горлу,
ответил Сергеев.
   Патологоанатом, не раз таким образом проверявший людей  на  брезгливость,
отложил ручку. Ему не терпелось поделиться своим открытием. Редко случается,
когда  вдобавок  к  перечислению  переломов,  повреждений  мягких  тканей  и
внутренних органов можно добавить что-нибудь экзотическое - то, что укрылось
от взглядов других экспертов.
   Патологоанатом   понимал,   девяносто    девять    процентов    писанины,
содержавшейся в его заключении, это никому не нужная информация, в вот  один
процент, считал он, дорогого стоил.
   Медик напустил на себя важный вид. Полез в письменный стол  и  извлек  из
него небольшой прозрачный полиэтиленовый  пакетик,  в  котором,  как  сперва
показалось Сергееву, ничего и не было.
   - Что это?
   - Вы повнимательнее посмотрите. Как говаривают, мал золотник, да дорог.
   Сергеев расположил пакетик на листе белой бумаги, зажег настольную лампу.
Теперь он вполне отчетливо рассмотрел то, чем так гордился патологоанатом, -
небольшой лоскуток ссохшейся кожи и  два  толстых,  иссиня-черных  кучерявых
волоска.
   - Что это такое?
   - Обнаружил у нее под ногтем большого пальца, - усмехнулся медик.
   - Они принадлежат ей?
   - Что вы! - улыбка не сходила с губ патологоанатома. -  Во-первых,  такие
волосы на женском теле растут только в двух местах - под мышками и на лобке.
Под мышками она, как большинство молодых женщин, регулярно брила, а на лобке
волосы у нее другого цвета - абсолютно рыжие. - Поймав  недоверчивый  взгляд
Сергеева, патологоанатом предложил:
   - Желаете убедиться?
   Следователь чуть заметно мотнул головой, мол, это лишнее.
   - Кого-то она ногтем  большого  пальца  ковырнула  основательно.  Тут  не
только кожа и волоски, но и кусок мяса. Себя так даже по  неосторожности  не
ковырнешь. На мой взгляд, это волоски с другого места - с груди, со спины, с
шеи. Только у мужиков на этих местах  растут  густые  волосы.  И  чутье  мне
подсказывает, такая растительность на теле может быть только у кавказцев. Не
посчитайте меня, ради бога, расистом, я  всего  лишь  озвучил  общеизвестный
факт.
   Патологоанатом славился своей настырностью и дотошностью.
   - Значит, это кусок плоти убийцы? Она защищалась?
   - Вот и нет, - улыбка медика стала еще шире, ему доставляло  удовольствие
разочаровывать следователя. - У нее под ногтями этот кусок  плоти  пролежал,
как минимум, три дня. Так что оказался он там раньше, чем девушка  попала  в
больницу.
   "Наверное, медик прав, - подумал следователь. - Ему-то не известно о том,
где подобрали  девушку,  значит,  ее  точно  собирались  насиловать,  а  она
защищалась и впилась насильнику в шею, в грудь, в спину."
   Теперь вырисовывалась более или менее стройная картина преступления.
   - Спасибо, - следователь пожал руку медику и напомнил ему:
   - Не забудьте описать этот факт в своем отчете.
   - Надеюсь, что я помог  вам,  -  патологоанатом  откусил  солидный  кусок
бутерброда и, усердно жуя, принялся писать дальше.
   "Ее заметили на шоссе, - рассуждал Сергеев, шагая по утреннему городу,  -
значит, изнасиловать ее пытались тоже где-то рядом. Может,  в  лесу,  может,
прямо в автомобиле. Непонятно как, но ей удалось вырваться.  Судя  по  тому,
как девушка  была  одета,  судя  по  симптомам,  умопомрачение  у  нее  было
временное, сумасшедшей до этого она  не  являлась.  Да-да,  скорее  всего  -
проститутка. Остановила машину, договорилась о цене, но  просчиталась.  Вряд
ли она работала с сутенером, тот наверняка бы записал номер машины,  устроил
бы подстраховку. Ее уже искали бы. Одиночка работала сама на себя. Значит, -
Сергеев остановился, - она не могла снимать клиентов прямо на трассе или  на
заправке, ее бы быстро вычислили бандиты. Тогда, где же?"
   И тут Сергееву вспомнилось место  на  въезде  в  Москву,  где  ему  часто
приходилось   видеть   голосующих,   желающих   автостопом   добраться    до
Волоколамска, до Клина.
   "Довольно безопасное место для проститутки, которая  боится  засветиться.
Шансы, конечно, невелики, но стоит попробовать. Она занималась этим не раз и
не два, значит, ее кто-нибудь мог запомнить. Это,  конечно,  в  том  случае,
если она жила в Москве..."
   И тут же, чтобы не тянуть, чтобы не полагаться на бюрократическую машину,
Сергеев  решил  позвонить  полковнику  Терехову,   чтобы   тот   помог   ему
организовать опрос на выездах из Москвы.

***

   Дорогин ехал в Москву не просто повидать Варвару Белкину. Для нее у  него
имелась приятная новость: Абеба объявился. Сам позвонил Сергею, тот сразу же
узнал голос своего тюремного приятеля.
   Акцент у Абебы никуда не подевался.
   - Мне ?афганец? на Киевском сказал, что ты меня ищешь?
   Дорогин решил не сразу выкладывать, зачем ему понадобился эфиоп,  похожий
на Пушкина, того и гляди, спугнешь. Бомжи боятся милиции  и  журналистов.  А
если же поговорить, заинтересовать  деньгами  или  выпивкой,  то  непременно
согласится.
   - Ты где прячешься?
   - Есть еще в Москве места, где  можно  отсидеться,  -  уклончиво  ответил
Абеба. - Если бы не ты меня искал, хрен бы я  позвонил.  Меня  теперь,  если
поймают, порешить могут, - не без гордости добавил эфиоп.
   - Где встретимся?
   - Приезжай на Киевский. ?Афганец? нас свел, возле него и увидимся.  Днем,
когда народу там побольше.
   Выбор места удивил Дорогина. Появляться в подземном переходе, куда  могут
наведаться галичане, было далеко не лучшим вариантом.
   - Не боишься? Абеба засмеялся.
   - Все, конец связи. Увидимся.
   Тамара пока не была посвящена в детали. Она просто радовалась  тому,  что
едет вместе с Сергеем в Москву, что увидит Варвару, приобщится  к  столичной
жизни.
   Белкину отыскали в редакции газеты ?Свободные новости плюс?, но не сразу,
пришлось подождать возле двери главного редактора. Голоса начальника  вообще
не было слышно, он лишь оборонялся от лучшей своей журналистки.
   - Если вы мне не дадите редакционную машину  на  три  дня,  то  считайте,
материала в пятничный номер не получите.
   - Варвара, - обреченным шепотом возражал главный редактор, - машина у нас
одна на всю редакцию. Я уж не говорю, что мне надо по судам да по  редакциям
ездить. Три дня - это слишком большой срок. У тебя же, Белкина,  своя  есть.
Ты потом мне счет на бензин принеси, я оплачу. Честное слово!
   - У моей машины колесо отвалилось.
   Главный редактор смерил Белкину взглядом и понял, эту  женщину  ничто  не
угробит - ни оторвавшееся на полном ходу колесо, ни лобовое  столкновение  с
карьерным самосвалом.
   - Я подумаю.
   Единственным-желанием главного редактора было выдворить ее из кабинета, а
потом спрятаться, исчезнуть на те злосчастные  три  дня,  когда  требовалась
машина. Белкина сумеет выкрутиться, в этом редактор не сомневался.
   "Но пусть выкручивается не за мой счет!? - твердо решил он.
   - Если вы задумали убежать, -  напрямик  заявила  Белкина,  -  то  вы  не
мужчина.
   - Варвара, ты мила, красива, талантлива и настойчива,  -  убеждал  скорее
себя, чем журналистку, главный редактор.
   Варвара хоть и слышала то, в чем была  абсолютно  убеждена,  главному  не
верила. Она знала, начальники просто так подчиненных не хвалят.
   - Но и мне, - закончил мысль главный, -  предоставь  право  считать  себя
мужчиной. Никуда я не убегу.
   - Слово коммуниста? - ухмыльнулась Белкина.
   - Не напоминай о тяжелом прошлом. Хочешь, перекрещусь?
   - Разве евреи крестятся?  -  удивилась  Белкина.  За  главным  редактором
водилось множество грехов: и коммунистом раньше был, и  выпить  любил,  и  с
молоденькими девушками жена его постоянно ловила, но евреем  он  никогда  не
был.
   - Белкина, я не знаю, хорошо это или плохо, но и мама моя, и  папа  -  из
российской глубинки, где ни единого живого еврея в глаза не видели.
   - Жалко мне вас, - ухмыльнулась Белкина. - Есть две вещи, от обвинения  в
которых никогда не оправдывайтесь: первая - если скажут,  что  вы  еврей,  и
вторая - если про вас пустят  слух,  будто  вы  гомосексуалист.  Чем  больше
оправдываться станете, тем меньше вам будут верить.
   - Кто говорит, что  я  гомосексуалист?  -  к  щекам  главного  редактора,
любителя молоденьких девушек, прилил румянец.
   - Так и это за вами водится? - Белкина покачала головой.
   - Я не... - начал главный  редактор,  уже  забыв  о  том,  почему  в  его
кабинете сидит Белкина, о том, что она просительница и подчиненная, и тут же
осекся, вспомнив совет журналистки: если  про  тебя  пустили  слух,  что  ты
гомосексуалист, никогда не оправдывайся, только хуже будет.
   - Мой урок, смотрю, вы усвоили. А за хорошие советы надо платить - машина
на три дня в мое полное распоряжение.
   - Черт с тобой, - выдавил из себя главный  редактор  ?Свободных  новостей
плюс?.
   - Вы чем-то расстроены?
   - С тобой, Белкина, поговоришь и через полчаса понимаешь, ты  даже  негра
можешь убедить в том, что он еврей и гомосексуалист.
   -  Профессия  такая,  -  будто  извиняясь,  Белкина  сделала  безобразный
реверанс, потому как другим реверанс в джинсах  получиться  не  может.  -  И
смотрите, не подведите меня.
   - Белкина, ты невозможна!
   - Сама знаю, тем и пользуюсь.
   Одержав над  главным  редактором  моральную  победу,  Варвара  выплыла  в
коридор, даже не удосужившись закрыть за собой дверь. Если бы  ее  начальник
был просто мужчиной, а не главным редактором газеты, Белкина ни  за  что  не
вела бы себя с ним  так.  Но  ей  доставляло  удовольствие  показывать,  кто
главный в доме, на ком держится газета. Саму ее  заманить  в  начальническое
кресло было невозможно,  не  та  порода.  Варвара  любила  поспать  с  утра,
работала только тогда, когда ей этого хотелось, и панически боялась отвечать
за других людей. Она и за себя не всегда могла ответить.
   - Дорогин! - низким, чувственным голосом воскликнула  Белкина,  раскрывая
объятия и делая шаг навстречу Муму. Затем покосилась,  увидав  Солодкину.  -
Вот так всегда, - она игриво изобразила  разочарование,  -  только  соберусь
обнять мужчину, руки раскину, а потом подумаю, вдруг жена рядом? Надо сперва
осматриваться и уж потом раскрывать объятия.
   Белкина, насколько могла, нежно поцеловала Солодкину в щеку, а затем  уже
чисто по-мужски пожала руку Сергею Дорогину.
   - Муму, наверное, ты хочешь сказать, нас ждут великие дела?
   - Абеба нашелся.
   - Поздравляю.
   - Меня или себя?
   - Обоих.
   Солодкина вообще не понимала, о чем идет разговор.
   - Сам позвонил, сегодня с ним встречаюсь.
   - Где? Когда?
   Пришлось Дорогину выложить все. Варвара умела вытаскивать из людей тайны.
   - Я, наверное, кажусь тебе, Сергей, занудой, расспрашиваю  тебя,  как  на
допросе?
   - Временами бывает.
   - Зануда знаешь кто? Тот, кому легче отдаться, чем  объяснить,  что  тебе
этого не хочется.
   В последнее  время  Белкина  не  только  писала  газетные  статьи,  но  и
сотрудничала  с  телевидением.  Там  платили  больше.  Каждый  материал  она
умудрялась продавать дважды - ив газеты, и, как любила говорить,  ?в  ящик?.
Главный редактор ?Свободных новостей плюс? был не против: лишняя реклама его
журналистке и его газете. Все, что касалось увеличения тиража, являлось  для
него святым.
   Но тележурналист - создание еще более коварное, чем  журналист  газетный.
Ему не только нужно расспросить человека, залезть в душу, он еще и  любитель
подсматривать. Каждый телевизионщик знает, что позирующие перед камерой люди
неубедительны. Зритель же любит, когда ему позволяют заглядывать туда,  куда
другим заглядывать непозволительно.
   - Значит, в подземном переходе на Киевском?
   - Да, - сказал ничего не подозревающий Муму.
   Варвара в душе прокляла себя за то, что она прежде всего журналист, а уже
потом приятельница Муму. Как приятельница,  она  обязана  была  предупредить
его, что, возможно, сегодня появится в переходе с оператором и  камерой,  но
как тележурналист знала, сцена встречи сидевших на одной  зоне  эфиопа,  как
две капли воды похожего на Пушкина, и русского каскадера - это  слезоточивый
материал для телезрителя.
   "Как-нибудь потом с  Дорогиным  объяснюсь.  Он  мне  простит?,  -  решила
Белкина.
   Муму, ничего не подозревая, строил дальнейшие планы:
   - Я с ним договорюсь, он согласится. Только скажи, Варвара,  сколько  ему
смогут заплатить за съемку? Даром он тебе вряд ли и пальцем пошевелит.
   Все, что  касалось  денег,  которые  приходилось  тратить  на  съемки  из
собственного кармана, Белкина строго лимитировала.
   - Двадцати баксов хватит?
   - Думаю, хватило бы и бутылки, - вставила Солодкина, уже разобравшись,  о
ком идет речь.
   - Нет, бутылка водки - это мало, как  и  двадцать  баксов,  впрочем...  -
очередной приступ совести замучил Белкину. - Я же не  просто  бомжа  снимать
стану, а человека в образе, можно сказать, уникального актера. Творца одного
образа. Он исполнит роль не кого-нибудь,  а  всенародно  любимого  классика.
Сейчас спрос на Пушкиных не меньше, чем на дедов морозов перед Рождеством.
   - Значит, так, Белкина, будь сегодня в три часа дня поближе к  телефонной
трубке. Я с Абебой в переходе встречусь, и  мы  сразу  тебе  позвоним,  лишь
только договоримся. Я еще один сюжетец для тебя припас.
   - Денежный?
   - Сама решай. Я знаю, где находится  притон  для  бомжей.  Там  настоящих
рабов держат, которые двум  бандитам  милостыню  собирают.  Дело  поставлено
широко. Их автобусом по рабочим местам развозят.  Бомжи  колоритные,  всяких
хватает - и инвалиды, и герои конфликтов, всякой твари по паре наберется.
   - Идет. Я с трубкой сегодня расставаться не буду.  Дорогин  посмотрел  на
часы.
   - Можно пойти где-нибудь позавтракать или  пообедать.  Вы  же  с  Тамарой
давно не виделись, не болтали по-женски?
   Белкина была не прочь отправиться в кафе, но тогда она потеряла бы время.
Ей еще предстояло до трех часов дня найти камеру и оператора, а  это,  между
прочим, дорогое удовольствие. Лишь под честное слово Белкиной, что получится
кусок неплохого репортажа, владелец частной студии  мог  позволить  подобную
оперативность.
   - Я побежала, - фальшиво  улыбаясь,  бросила  Белкина  и,  чувствуя  себя
сволочью, расщедрилась:
   - В другой раз пообедаем, я все оплачу.
   - Не в деньгах счастье, Варвара, - напутствовал Дорогин.
   - К черту! - невпопад ответила журналистка, посылая воздушный поцелуй.
   "И почему они до сих пор со мной якшаются? - думала Белкина,  устраиваясь
за рабочим столом. - Наверное, человек я  хороший,  -  не  без  удовольствия
подумала она, - и сволочной конечно. Но  что  поделаешь,  профессия  у  меня
такая!"
   Этой фразой Белкина всегда объясняла свои поступки, и хорошие, и плохие.
   - Машина, камера, оператор... - несколько раз про себя повторила Белкина,
поигрывая клавишами телефонного аппарата, но  пока  еще  не  нажимая  их.  -
Дадут? Не дадут? - если бы у нее в руках  была  ромашка,  она  бы  принялась
обрывать лепестки. - Пусть  только  не  дадут!  -  усмехнулась  журналистка,
вдавливая кнопки в телефонный аппарат так,  будто  выщелкивала  таблетки  из
упаковки. - Телестудия? - проворковала она в микрофон. - Игоря, пожалуйста.
   - Белкина? - послышался обрадованный, но  в  то  же  время  настороженный
голос.
   - Конечно я!
   - И конечно, тебе нужны машина, камера, оператор.., и не через неделю,  и
не завтра, а прямо сейчас?
   - Ты угадал.
   - Это несложно было сделать. Неужели ты думаешь, что  я  держу  съемочную
бригаду в боевой готовности круглые сутки и только  жду  не  дождусь  твоего
звонка?
   - Новости, Игорь, имеют обыкновение случаться в самое неподходящее время.
Не могу же я спрогнозировать ураган, цунами или пожар?
   - Ты сама, Варвара, и ураган, и цунами, и пожар в одном лице.
   - Ты дашь технику?
   - Если я скажу нет, ты позвонишь моим конкурентам?
   - Конечно. Мне разницы нет, на чьей технике снимать, деньги и у тебя, и у
них те же самые.
   - Что ты собралась снимать? Насколько мне известно, в Москве катаклизмы в
ближайшие пару часов не предвидятся.
   - - Тебе нужен отвальный материал к юбилею Пушкина?
   - ?Отвальный? и  Пушкин  у  меня  в  голове  плохо  сочетаются.  Если  ты
заинтересовалась поэзией, то лучше позвони на канал ?Культура?. Технику тебе
дадут, но они нищие, заплатят три копейки.
   - Неужели, Игорь, я способна делать то,  что  не  понравится  зрителю?  Я
работаю на массовую аудиторию, а не на филологов и любителей поэзии. Пушкина
знают все, хотя мало кто его читал, если не  считать  выброшенных  из  жизни
школьных лет. - На другом конце провода раздумывали молча. - Игорь, ты  даже
не заметил, что я еще не завела разговор о деньгах?
   - Ты, Варвара, своего не упустишь, заведешь его обязательно.
   - Даешь технику?
   - На сколько?
   - До восьми вечера, - Белкина прикинула, что успеет снять еще один  сюжет
на чужой технике.  Ей  запало  предложение  Муму  наведаться  в  притон  для
бомжей-рабов: чернуху зритель любит.
   - Ты меня убиваешь.
   - Даешь, или я обращусь к твоим конкурентам? Но тогда уж учти, в кадре  я
обязательно скажу людям, что это ты не дал мне техники.
   - Ты не скажешь. Я человек добрый, не  могу  отказать  шикарной  женщине.
Жди, группа выезжает к тебе. Мне только осталось  найти  оператора,  все  на
съемках.
   - Ты найдешь, Игорь, я не сомневаюсь.
   - Найду.., для тебя.
   - Для общего дела. Для Пушкина.

***

   У Белкиной была хорошая память на лица, но имена, фамилии она забывала. К
зданию, где располагалась редакция газеты ?Свободные новости плюс?, подкатил
миниатюрный автобусик, причем такой маленький, что, казалось,  попади  он  в
пробку, его можно будет поднять двум здоровым мужикам и вынести на свободную
улицу по тротуару в руках. На лобовом стекле  красовалась  броская  надпись:
?Пресса?.
   - Привет, - сказала Белкина, мучительно вспоминая, как же зовут шофера.
   На заднем сиденье дрых оператор, руками,  даже  во  сне,  он  прижимал  к
животу камеру. Телеоператоры такой народ, что дорожат  камерой  больше,  чем
солдат автоматом.
   -  Добрый  день,  Варвара,  -  с  уважением  отозвался  шофер.   Белкиной
польстило, что хотя бы ее имя помнят.
   В салоне явственно пахло спиртным.
   - Э, - Варвара тронула за плечо оператора, тот от  прикосновения  сильнее
вцепился в камеру и пробурчал что-то невнятное, но наверняка обидное.  -  Он
пьяный, что ли? - изумилась Варвара.
   Оператор сбросил с лица рукав куртки, которым прикрывал глаза  от  света,
и, сев, пробурчал, недовольно глядя на журналистку:
   - Не пьян, а выпивши.
   - Не вижу разницы.
   -  Пьяный  -  работать  не  может.   А   ежели   человек   выпивший,   он
работоспособен. Вот я и есть - выпивший человек.
   - Это в рабочее время?
   - Белкина, еще одно слово, и я выйду из машины, потому как меня  вытащили
из-за праздничного стола как раз  в  тот  момент,  когда  сказочно  красивая
женщина готова была сказать мне ?да?.
   - ?Да? - это насчет чего же? - полюбопытствовала Варвара.
   Оператор посмотрел на журналистку с  легким  превосходством,  мол,  какие
могут быть вопросы? Какая женщина сможет  отказать  классному  телеоператору
лечь с ним в постель.
   - Естественно, вопрос касался секса.
   - Приличные люди днем этим не занимаются. Кстати, как и выпивкой.
   - Еще как занимаются, я например, - зевнул оператор. - Мне сказали, что у
тебя срочная работа, и я,  дурак,  поверил.  Оказывается,  ты,  Варвара,  из
журналисток переквалифицировалась в лектора общества анонимных алкоголиков и
старых дев. Можно подумать, сама не пьешь и мужчин к себе не подпускаешь!
   - Пьяных - нет.
   Варваре хотелось выругаться матом и прогнать  полупьяного  оператора.  Но
положение дел это не исправит. Где сейчас найдешь замену?
   "Вот в каких условиях приходится работать, прямо-таки  в  приближенных  к
боевым?.
   - Поезжай на Киевский вокзал.
   Микроавтобусик качнулся и покатил по улице. Оператор забросил в рот сразу
три подушечки жевательной резинки и мерно задвигал челюстями.
   - Выпивки - море, компания - классная, женщины - предел  мечтаний.  И  я,
вместо того чтобы сидеть за столом и обнимать  блондинку,  качу  черт  знает
куда!
   - Заткнись! - незлобно бросила Белкина,  достала  зеркальце  и  принялась
накрашивать губы.
   - Заткнуться можно, но лучше мне от этого не  станет.  Женщина  ждать  не
станет. Я ее завел, а теперь она с другим удовлетворится, - нечестно.
   - Ты лучше проверь камеру, а то, знаю я вашего  брата,  потом  выяснится,
что аккумулятор сел, а на кассете всего  пять  свободных  минут  под  запись
осталось.
   Оператор покачал головой.
   - Со мной такого не случается. Один раз я такой пьяный был, что ничего не
помнил. Сам  назавтра  удивлялся,  когда  запись  смотрел.  Хоть  бы  камера
дрогнула, хоть бы один кадр запорол! Идеально было снято. А я, между прочим,
такой нулевой был, что если бы за камеру не держался, то упал  бы.  Это  мне
потом рассказывали...
   - Что снимал?
   - Ночную службу в кафедральном соборе.
   - Святотатство. Нашел чем хвастать!
   -  Это,  Варвара,  называется  профессионализм,  -  продолжал  хвастаться
оператор,  любитель  спиртного.  -  Меня  за   пьянку   с   государственного
телевидения выгнали. Теперь жалеют, когда встречают, говорят: ?Ты,  Николай,
пьяный снимаешь лучше, чем некоторые трезвенники?.
   Уже  на  стоянке,  возле   вокзала,   Варвара   предупредила   оператора,
собравшегося было вынести из машины камеру и штатив к ней.
   - Камеру открыто не неси, мы засаду устроим, - так  и  не  вспомнив,  как
зовут шофера, Белкина добавила:
   - Подожди тут, я сейчас, разведаю.
   Она спустилась в подземный переход. Тут же  ей  на  глаза  попались  двое
дюжих омоновцев. Они стояли на пути людей, спускавшихся в переход, и даже не
думали посторониться, хотя мешали движению.
   "Уроды! - подумала Белкина. - У обоих написано  на  лицах,  что  они  тут
хозяева, а все остальные - незваные гости!"
   Варвара, проходя мимо, специально толкнула одного из них плечом и даже не
извинилась. Возле входа в метро, в инвалидной коляске сидел парень без  ног,
в камуфляже, с военной ушанкой на коленях. Ветеран афганской войны следил за
омоновцами. Улучив момент, когда  они  оба  не  смотрели  на  него,  Морозов
выхватил из шапки три самых крупных купюры и ловко, одним движением, свернул
их в три тонкие трубочки. Когда омоновцы вновь посмотрели на  него,  инвалид
уже  вытаскивал  из  пачки  сигарету,  поправляя  в  пачке  мизинцем  тонкие
трубочки, свернутые из крупных банкнот.
   "Ловкий парень!? - подумала Белкина, проходя мимо Морозова.
   В подземном  переходе  торговали  всем,  что  только  может  понадобиться
человеку, пробегающему по городу. Средства  против  тараканов  соседствовало
рядом с гигиеническими прокладками, сигареты - с упаковками мужских  трусов,
жевательная резинка - с презервативами.
   Белкина присмотрела нишу между встроенными киосками.
   "То, что надо для засады?, - подумала тертая жизнью журналистка.
   Взгляд споткнулся о надпись на пачке презервативов. Надпись была  сделана
по-польски, а худо-бедно, Белкина этот язык знала.  Производители  резиновых
изделий сообщали, что их продукция имеет ?банановый вкус?.
   "Извращенцы проклятые! -  усмехнулась  Белкина.  -  Нет,  чтобы  написать
"Банановый аромат" или "запах"!"
   Второй киоск торговал женским бельем  и  колготками.  Тут  Варвару  ждало
следующее открытие: среди лифчиков и  кружевных  трусиков  выставленными  на
продажу вновь оказались презервативы в нежно-розовых и голубых упаковках.  В
общем-то,  ничего  странного  не  было  в  том,  что  средства  контрацепции
продаются вместе с  женским  бельем,  они  хоть  и  предмет  чисто  мужского
гардероба, но к женщинам отношение имеют самое непосредственное. Но надпись,
сделанная на  них  на  чистом  русском  языке,  настораживала:  презервативы
предназначались для анального секса.
   "Презик, вообще-то, - чисто мужская  штучка.  А  уж  если  дело  касается
анального секса, траханья  в  задницу;  то  это  уже  исключительно  мужские
забавы. Логичнее было бы продавать их в киоске, торгующем мужским бельем. Но
у бизнеса свои правила, - рассудила Белкина, -  и  случайного  товара  среди
женского белья оказаться не может. Раз продают, значит, покупают."
   Предположение,  что  такую  гадость  могут  покупать  женщины,  отпало  у
Белкиной сразу же. Затем она улыбнулась, парадокс нашел объяснение:
   "Ну конечно же все правильно, - рассудила журналистка, - посмотрела бы  я
на гомика, который в отделе, где полно  мужиков,  попросил  презерватив  для
педерастов. Его бы, не отходя от кассы, отмудохали так, что на  месяц  охоту
трахаться отшибло б. А женщины в этом  смысле  -  народ  мирный,  к  педикам
равнодушный и даже сочувствующий - общность судьбы?.
   И тут же, в подтверждение догадки Белкиной,  у  киоска  появился  молодой
парень с выбеленными волосами, не очень высокий,  но  стройный,  чрезвычайно
опрятный. От него густо пахло хорошим  одеколоном,  длинные  ресницы  слегка
подкрашены тушью. За спиной у него висел маленький рюкзачок в виде плюшевого
Мишки.
   - Мне вот это, - парень быстро ткнул  пальцем  в  презерватив  и  тут  же
отдернул руку, словно укололся или обжегся.
   - Если берете сразу три  пачки,  то  обойдется  дешевле,  -  предупредила
продавщица.
   - Дайте шесть.
   Отливающие нежной голубизной пачечки гомик сжал в кулаке, снял  рюкзак  и
устроил своего плюшевого Мишку на мраморный  подоконник  киоска.  Расстегнул
молнию, которая стягивала рот медвежонку.
   "Трогательная сцена!"
   Белкина с легким отвращением  наблюдала  за  тем,  как  гомик  засовывает
плюшевому медвежонку в рот пачки презервативов.
   "С одной стороны, они трогательные ребята, но то, чем они  занимаются,  у
меня энтузиазма не вызывает. Наверное,  наши  чувства  взаимны,  им  так  же
противны женщины, как мне гомики.  Не  в  смысле,  конечно,  разговоров  или
работы, среди них дураки попадаются  реже,  чем  среди  нормальных  мужиков.
Каждому свое."
   Варвара выбралась из подземного перехода. Водитель с оператором поджидали
ее возле микроавтобуса. Тренога  штатива  пряталась  в  футляре,  на  камеру
оператор набросил куртку.
   Белкина вытащила из багажного отделения  большой  кусок  легкой  плащевой
ткани, на которой под трафарет  белой  краской  было  набито:  ?Строительные
работы?. Этот занавес она использовала каждый раз, когда приходилось снимать
из засады.
   Варвара знала: главное - действовать уверенно и не  выказывать  волнения,
тогда никто тобой не заинтересуется.  Вместе  с  шофером  она  спустилась  в
подземный переход и клейкой лентой закрепила в нише между киосками занавес с
надписью ?Строительные работы?.
   Белкина махнула рукой  оператору,  стоявшему  на  площадке,  где  бабушки
торговали цветами, и Николай, несмотря на то  что  был  пьян,  легко  сбежал
вниз. Белкина отвела в сторону занавеску, и оператор, согнувшись,  юркнул  в
нишу. Это произошло так быстро,  что  никто  даже  не  обратил  внимания  на
камеру, слегка прикрытую курткой, на треногу штатива в чехле.
   Белкина размотала яркую желтую ленту и перегородила ею вход в нишу, затем
и сама нырнула под занавеску. Прикрытие получилось довольно  уютным.  Мягкий
свет пробивался сквозь витрину, уставленную товарами. Николай уже  развернул
треногу и закреплял камеру. Белкиной, с  ее  крупной  комплекцией,  пришлось
забиться в угол, чтобы оператор смог встать за камерой.
   - Что снимать будем? - шепотом поинтересовался Николай.
   Варвара чуть раздвинула посередине занавеску.
   - Видишь инвалида в коляске?
   - Колоритный мужик.
   Морозов в это время показывал публике свой коронный номер - вальсирование
в инвалидной коляске. Очередная оторопевшая провинциалка с кошельком в руках
стояла на всеобщее  обозрение,  а  возле  нее,  мелькая  спицами,  крутилась
коляска Морозова.
   - Красавица, ты моей женой могла бы быть, а я - твоим мужем!  -  причитал
Морозов. - Мы с тобой на нашей свадьбе так танцевали бы! Дай мне  руку  хотя
бы на минуту, милая!
   И в этот трогательный момент деньги посыпались в потертую ушанку.
   - Его снимай, но не очень долго. А через часик сюда должны подойти двое -
эфиоп, похожий на Пушкина, и... - Белкина задумалась, как бы получше описать
Дорогина, - видный такой мужчина со стильной бородой. Так что ты,  Коля,  не
пропусти момент их встречи - эфиопа  и  бородатого.  Ради  него  мы  сюда  и
приехали.
   - Нам, татарам, все равно, что снимать, - отозвался оператор.
   - Я через полчасика вернусь, - предупредила Белкина.
   - Варвара, пива принеси.
   - Я подумаю, достоин ли ты такой снисходительности, - журналистка нырнула
под занавеску.
   Оператор принялся изучать те самые надписи на презервативах,  которые  до
него изучала Варвара.
   - Тьфу, гадость-то какая! - прочитав про анальный секс, сплюнул мужчина.
   Скучать ему не пришлось. ?Афганец? вовсю веселил публику, деньги сыпались
в ушанку обильно, как желтая листва в старом, заброшенном  парке.  И  вскоре
оператор, к своему удивлению,  обнаружил,  что  инвалид  с  незамысловатыми,
повторяющимися шуточками зарабатывает раза в три больше него,  телеоператора
с именем, работающего в преуспевающей частной телекомпании.
   "Нет уж, - решил Николай, - лучше быть с ногами  и  зарабатывать  меньше,
чем богачом разъезжать в инвалидной коляске!?

Глава 15

   Эфиоп Абеба проснулся с первыми лучами солнца. Ни телевизора, ни радио  у
него не было, поэтому и приходилось рано ложиться спать. На чердаке  старого
дома уже вовсю ворковали голуби. Бомж открыл глаза. Прямо над ним  виднелось
полуциркульное световое окно с грязным, словно натертым  мыльным  раствором,
стеклом.
   Бомж сел,  потер  глаза,  поднял  с  земли  бутылку  зеленого  стекла.  С
сожалением поцокал языком:
   - Так я и знал, всю вчера выпили.
   Удостоверившись, что вина  больше  не  осталось,  он  рискнул  растолкать
приятеля,  спавшего  на  горизонтальном  колене  дымохода.  Вместо  одеял  и
простыней бомжи пользовались старыми газетами.
   - Вася, вставать надо!
   - Какого черта?
   - Кто рано встает, тому Бог подает, - вспомнил эфиоп пословицу.
   Вася был бомжом колоритным. Он носил огромную  седую  бороду.  Седые  же,
тонкие, как паутина, волосы росли лишь над ушами и на затылке. От этого  лоб
бомжа казался философски  высоким.  Лет  ему  было  не  много,  чуть  больше
пятидесяти, но его полная приключений, алкоголя и лишений жизнь наложила  на
лицо отпечаток в виде глубоких морщин.
   Вася сел, почесал задницу и тут же вспомнил о бутылке. Сжал ее горлышко и
попытался выжать из зеленого стекла несколько капель.
   - Эх, пивка бы! - вздохнул Вася, поднимаясь в полный рост.
   Встревоженный голубь вспорхнул с балки и, поднимая крыльями вековую пыль,
пролетел  между  бомжами.  Вася,  охая,   крякая,   добрался   до   лесенки,
подставленной к слуховому окну, вскарабкался, посмотрел на утренний город.
   - Эх, Абеба, как только подумаю, сколько в этом  городе  припасено  пива,
вина, водки, сразу мысли в голове начинают вертеться,  как  бы  получить  от
этого количества хоть маленькую толику. Жить хочется, когда об этом думаю.
   Вася,  произнося  прочувствованную  речь,  расстегнул  штаны  и  принялся
мочиться,  стараясь  попасть  струей  в  оцинкованный  дождевой  желоб.   Он
проследил взглядом за тем,  как  жидкость  стекла  в  водосточную  трубу,  и
глубокомысленно изрек:
   - Вот так и жизнь наша проходит, Абеба!
   - Ты говоришь так каждое утро.
   - Так с каждым утром и день жизни уходит. Абеба тем  временем  мочился  в
другое слуховое окно. Вася приютил эфиопа на чердаке аварийного дома  в  тот
момент, когда эфиоп бежал от галичан. По своей природе Бася обладал скверным
характером, он не хотел ни с кем делить свое убежище, но случай с Абебой был
исключительным.  Вася   почувствовал   себя   кем-то   вроде   американского
президента, подписывающего бумаги на  предоставление  политического  убежища
пострадавшему  от  тоталитарного  режима   зарубежному   диссиденту,   чудом
вырвавшемуся из лап диктатуры. Еще Васино самолюбие грело то,  что  Абеба  -
бомж особый. Мало того, что иностранец, так еще вылитый Пушкин.
   - Голубей сегодня половим?
   - Жалко божьих птичек жрать, - вздохнул Абеба.
   - Что ж сделаешь, если кушать хочется.
   - Может, рыбы сегодня поймаем?
   - Ага! А на что ты ее ловить станешь? Перловку-то мы всю уже сварили.
   Растрепанные, заспанные, немытые бомжи спускались по  старой,  скрипучей,
деревянной лестнице, которая в любой момент могла обвалиться.  Абеба  нес  в
руках  потертый,  старорежимный  саквояж,  в  таком  раньше  акушеры  носили
инструменты. Улицу только-только позолотило утреннее солнце.  Васе  хотелось
петь. Но он знал одно золотое правило: там, где живешь, не рисуйся, тебя  не
должно быть ни видно, ни слышно.
   Когда Василий шел один, он просто был колоритным  седым  мужиком.  А  вот
когда рядом с ним шел Абеба, как две капли воды похожий  на  Пушкина,  то  и
Васька тут же приобретал литературную окраску. Седые волосы, борода, высокий
лоб с залысинами в сочетании с типично русским  лицом  приводили  на  память
графа Льва Николаевича Толстого в те годы, когда  он  на  старости  лет  сам
взялся пахать поле и тачать скверные сапоги.
   Бомжи  спустились  к  Москве-реке  и  уселись  на  гранитных  ступеньках,
уходящих в воду. В саквояже нашелся  небольшой  кусок  хозяйственного  мыла,
украденный из вокзального  туалета,  старый,  с  растрескавшейся  деревянной
ручкой, до половины стершийся  помазок  и  одноразовый  станок  для  бритья,
подобранный на помойке.
   Абеба макнул помазок в реку и принялся тереть его о кусок мыла.
   - Дураки те, кто кремами для бритья пользуются, - говорил при этом Эфиоп,
- хозяйственное мыло - оно  бактерии  убивает,  поэтому  и  одеколона  после
бритья не требуется.
   - Да, - согласился Вася, - одеколон на спирту, лучше выпить.
   Абеба смолчал, хотя не совсем  это  имел  в  виду.  Эфиоп,  заглядывая  в
осколок зеркала, принялся наносить пену на щеки  и  подбородок,  старательно
обходя черные, курчавые бакенбарды.
   Василий в это время тем самым  куском  хозяйственного  мыла  тер  грязные
носки, разложив на гранитной ступеньке.
   - Да, хозяйственное мыло - это вещь. Никакой тебе ?Сейфгард? не докажет.
   Свернув намыленные носки в валик, Вася  принялся  бить  по  ним  каблуком
ботинка. Грязные мыльные брызги летели во все стороны.
   - Ты чего это сегодня решил марафет навести?  Деньгу,  что  ли,  зашибать
пойдешь?
   - Встреча у меня.
   - Свидание? - хохотнул Вася.
   - Нет, с другом встречаюсь, вместе с ним в тюрьме сидели, - важно добавил
Абеба.
   Вася не мог похвастаться таким красочным эпизодом , из своей биографии.
   - А-а, - протянул он.
   - Большой человек теперь мой друг, - важно  сказал  Абеба,  правой  рукой
оттягивая кожу, а левой медленно водя тупым лезвием.
   - И мы с тобой, Абеба, люди не последние. Вася прополоскал носки в  реке,
отжал, сперва просто перекрутив, затем завернул в газету и посидел  на  них.
Влажные носки надел на ноги и пошевелил большим пальцем, вылезшим из дырки.
   Мимо по реке лениво проплывала бутылка,  из  воды  торчало  лишь  зеленое
горлышко, криво заткнутое пластиковой пробкой.
   - Импортная или наша? - близоруко прищурился бомж Вася.
   - Вроде ваша, - ответил  эфиоп.  Слово  ?ваша?  неприятно  резануло  слух
Василия.  Он  не   любил,   когда   Абеба   подчеркивал   свое   иностранное
происхождение.
   - Выловить надо и сдать. Одна бутылочка, вторая, третья.., смотришь  -  и
на пиво насобирали.
   - Вода холодная, - спокойно ответил Абеба, любуясь отражением  в  осколке
зеркала, и добавил:
   - Сплавай за бутылкой, Вася.
   - Эфиоп твою мать! - разозлился бомж. - Для него, Нигера,  понимаешь  ли,
вода холодная, а для меня, значит, теплая? Ты, конечно,  в  Африке  своей  к
теплой водичке привык, папуас долбаный, а я, между прочим, белый человек!  -
злясь оттого, что бутылка уплывает все дальше и дальше,  кричал  Василий  на
пустынной набережной. - Негритос ты вонючий!
   На слово ?негр? Абеба никогда не  обижался,  потому  что,  в  отличие  от
многих русских, знал абсолютно точно: эфиопы к неграм не относятся.  Двойник
Александра Сергеевича Пушкина тщательно прополоскал  помазок  в  зеленоватой
речной воде.
   - Вы там, в своих джунглях,  по  пальмам  лазаете,  уроды  хвостатые,  за
кокосами и за бананами, а как в речку нырнуть,  бутылку  достать,  так  тебе
гордость не позволяет! Конечно, ты в своем  племени  самый  сообразительный,
первым догадался с пальмы слезть. Небось половина твоих родственников еще до
сих пор на деревьях сидит!
   Бутылка, покачиваясь на  речной  ряби,  медленно  скрылась  за  поворотом
гранитного парапета.
   - Обезьяна неграмотная! - в  сердцах  выпалил  Василий.  -  Небось  не  в
джунглях своих ходишь,  а  к  нам,  в  Россию,  в  цивилизацию  приехал!  Ты
паразитируешь, черномазый, на великой русской культуре! Лучше  подумай,  чем
после юбилея Пушкина жить станешь, Гоголя из тебя не получится!
   Пока Василий говорил о неграх, эфиоп Абеба пропускал замечания мимо ушей,
так как сам считал  чернокожих  африканцев  существами  низшего  порядка  по
отношению к эфиопам. Но, когда ему пришлось  услышать  о  том,  что  русская
культура древнее эфиопской, с Абебой случился приступ смеха.
   - Ты чего, вольтанулся, что ли? - озабоченно поинтересовался Вася.
   - Ой,  не  могу!  -  хохотал  Абеба.  Он  хоть  и  был  бомжом,  но  имел
неоконченное высшее образование,  которое  недополучил  в  бывшем  Советском
Союзе. - Во-первых, Вася, запомни, что  эфиоп  и  негр  -  это  две  большие
разницы. Бог, когда делал человека из глины, слепил первую фигурку и слишком
слабо обжег ее в печи. Так  получился  белый  человек,  недопеченный.  Затем
слепил вторую и передержал ее в огне, получилась головешка  -  негр.  А  вот
потом он уже сделал правильную фигурку, обжигал ее  ровно  столько,  сколько
следует. И получился у него эфиоп.
   Васе от такого нахальства стало не по себе. Мало того, что Абеба  упустил
бутылку, так еще и называет его, белого человека, русского, - недопеченным.
   Абеба продолжал:
   - Эфиопия уже существовала во времена Древнего Египта. Ее ни  разу  никто
не завоевывал, понял ты? У нас монгольского ига не было, как у некоторых.
   Вася готов был наброситься на Абебу, но ждал одного: когда Абеба  назовет
его козлом. Просто так морду бить он не мог.
   - Мы уже читали и писали, когда вас, русских, еще и в  проекте  не  было,
когда твои предки с дубинами за мамонтами бегали.
   - Чего ж вы такие бедные?  -  оскалил  желтые,  давно  не  чищенные  зубы
Василий. - Чего ж ты тогда Пушкиным прикидываешься, а не каким-нибудь  вашим
поэтом?
   - Потому что Пушкин эфиопом был, - добавил убийственный аргумент Абеба, -
русские такими умными не бывают.
   - Козел  ты  черномазый!  -  не  дождавшись  оскорбления  в  свой  адрес,
спровоцировал конфликт Василий и на всякий случай сжал в руке ботинок, чтобы
было чем защищаться.
   Абеба тяжело вздохнул, поняв, что бить Василия у него не поднимется рука.
Одно дело - обзывать, ругаться, а другое дело - поднять  руку  на  человека,
приютившего тебя в трудную годину.
   - Плохо ты историю знаешь, - сказал Абеба, - или ее у вас плохо  в  школе
преподают.
   В снисходительном тоне бомж Вася почувствовал превосходство и сразу нашел
этому объяснение.
   "Небось дружок ему деньжат сегодня подкинет. Если не загуляет  Абеба,  то
можно будет сегодня с ним выпить."
   - Извини, друг, - после мучительных раздумий сказал  Василий,  протягивая
руку эфиопу, - извини, что черномазым тебя называл,  ты  не  виноват.  Ты  -
почти белый. Но вот  с  тем,  что  эфиопы  древнее  русских,  я  никогда  не
соглашусь. Русские - самый древний народ в мире.
   Когда Василий произносил эти слова, когда ветер трепал его седую  бороду,
он окончательно сделался похож на Льва Николаевича  Толстого,  хоть  в  кино
снимай. Будто покойный граф встал из  могилы,  приехал  в  Москву  и,  забыв
исчезнуть с третьими петухами, сел на набережной постирать носки и поспорить
о древности русского народа с Александром Сергеевичем.
   - Мир, дружба, - напыщенно произнес Вася, пожимая руку Абебе.
   В глазах читалась одна просьба: не забыть о русском друге, когда появятся
деньги.
   - Хочешь, я бутылку поймаю? - сочувственно предложил эфиоп.
   - Нет, не надо, вода холодная. Вы, африканцы, к холоду не привыкшие.
   Бомжи собрали нехитрые пожитки и побрели вдоль парапета,  высматривая  на
тротуаре бычок подлиннее.
   - Раньше лучше было, - говорил Василий, - наши,  отечественные,  сигареты
сами по себе не тлели. Бросит человек бычок, он и погас.  Во-первых,  пожара
не  случится,  а  во-вторых,  докурить  можно.  А  эти,  американские,  одно
расстройство, до фильтра сгорают.
   - Они селитрой табак пропитывают, - с видом знатока сообщил Абеба.
   Наконец удалось отыскать два довольно больших бычка, которые  не  сотлели
лишь потому, что их загасили о  парапет.  Фильтры  были  перепачканы  губной
помадой.
   - Словно бабу целуешь, - блаженно прикрыв глаза и выпуская дым колечками,
сообщил Василий.
   - Баба бабе рознь, - сообщил Абеба. - Кто знает,  до  меня  бычок  курила
молодая телка или старая корова?
   - Молодая, - расчувствовался Василий. - Ты, Абеба, когда последний раз  с
бабой спал?
   - Сегодня во сне, - ответил эфиоп.
   - А мне даже не снятся, - глухо сообщил Васька. - Белая она у  тебя  была
или черная?
   - Шоколадная. Белая женщина интересна лишь вначале, пока в новинку.  Свою
иметь - оно всегда лучше.
   - А вот мне, когда молодой был, всегда хотелось негритянку  Трахнуть.  Но
тогда в Советском Союзе одни мужики-негры попадались.
   Бычки докурили до самых фильтров, и  на  губах  бомжей  осталось  немного
помады.
   - Пойдем, я знаю, где харчи достать можно, -  Василий  хлопнул  Абебу  по
плечу и подмигнул.
   Друзья по несчастью обошли девятиэтажный  довоенный  дом  и  оказались  у
сетчатой ограды, укрывавшей короб вытяжного вентилятора.  Воздуховод  сквозь
стену уходил в гастроном, рядом с сеткой стояла стопка ящиков  -  картонных,
деревянных, с пестрыми  надписями.  Бомжи  быстро  перебрали  их,  наковыряв
раздавленных и приклеившихся к стенкам фруктов. Набралось  три  с  половиной
помидора, с десяток слив и даже одна наполовину сгнившая груша.
   - Фрукты, они, конечно, не мясо, но, наверное, ты в своих джунглях только
ими и питался?
   Абеба понял,  что  Васе  бессмысленно  что-либо  объяснять  про  реальную
эфиопскую жизнь.
   "Для Васи все, что в Африке, - это джунгли, обезьяны и негры."
   - Да, привык, - решил поддержать приятеля Абеба.
   - А бабы у вас как, с  голыми  сиськами  ходят  и  только  зад  повязками
прикрывают?
   - Ходят, - соврал Абеба.
   - Хорошо у вас... А главное, зимы не бывает. Если бы не  зима,  все  люди
бомжами бы заделались.
   - Заделались бы, - соглашался Абеба. Василий тут  же  сделал  собственный
вывод:
   - Вот почему вы, негры, так плохо живете: все у вас бомжи, никто работать
не хочет. Я вот, сколько живу, ни  разу  не  видел,  чтобы  негр  на  заводе
работал.
   Аргумент был убийственный, и Абеба понял, если он еще с часок поговорит с
Васей, то ссоры опять не миновать. Не  станешь  же  сдерживать  себя  каждую
секунду!
   - Пойду я, - сказал эфиоп.
   - К вечеру тебя ждать? - с надеждой в голосе поинтересовался Василий.
   - Думаю, что к ночи  приду.  Мне  еще  один  приятель,  инвалид,  деньжат
подкинет, погудим, - и  тут  же  Абеба  не  удержался,  чтобы  не  подколоть
Василия:
   - Девочку тебе привести?
   - Лучше бутылку. А еще лучше - бутылку и девочку.
   Абеба отошел совсем недалеко, лишь только бы потерять из виду Василия.  А
затем залез в кусты, где, как знал, стоит парковая лавка.  Днем  она  всегда
была свободна, а по вечерам на ней сидели  компании  подростков.  Вся  земля
вокруг лавки была усыпана пивными пробками и  короткими,  даже  не  сделаешь
затяжки, окурками. Отсюда,  с  лавки,  виднелось  электронное  табло  часов,
укрепленных на торце заводского корпуса.
   Абеба смахнул с лавки грязь и песок,  принесенные  рэперскими  подошвами,
улегся на скамейку, прикрыл  глаза  и  стал  вспоминать  родину,  казавшуюся
нереально далекой как в пространстве,  так  и  во  времени.  Иногда  он  уже
начинал забывать, как  что  выглядело.  Хуже  всего  вспоминались  эфиопские
женщины, вместо них почему-то всплывали странные образы, навеянные фантазией
Василия: негритянки в набедренных повязках с голыми сиськами.
   "Надо будет найти себе женщину?, - с тоской подумал Абеба.
   И понял, что сейчас ему уже все равно, какого цвета будет  женская  кожа.
Для него нет разницы: эфиопка,  негритянка,  белая.  Сам  он  перестал  быть
прежним Абебой, он уже не африканец  и  не  русский  -  получилась  странная
смесь.
   "Дорогин объявился, -  Абебе  не  давала  покоя  предстоящая  встреча.  -
Интересный мужик. Всего пару слов сказал мне насчет Пушкина, а эти слова так
круто мою жизнь повернули. Это благодаря ему я стал не только бомжом, а  еще
одним памятником поэту в  Москве  -  живым,  ходячим  памятником?,  -  Абеба
обрадовался, что нашел для себя определение.
   Он лежал с закрытыми глазами, вслушивался в шелест листвы кустов,  грелся
на солнце и пытался обмануть себя, пытался  вообразить,  что  стоит  открыть
глаза, как увидишь над собой пальмы, платаны, магнолии. Увидишь не синеватое
русское небо, а чуть голубое,  словно  выгоревшее  на  жарком  солнце,  небо
родины.
   "Никогда я уже не вернусь домой, - подумал Абеба. - Там я никто, один  из
многих, а здесь я большой человек, я - Александр Сергеевич Пушкин!"
   Люди,  отвыкшие  от  телевизоров,  умеют  занять  свой  ум.   Они   ведут
неторопливый разговор сами с собой.
   Абеба поднялся со скамейки в половине третьего. У него в  кармане  штанов
имелся неприкосновенный запас, неприкосновенный в том смысле, что никогда не
использовался для пропоя: четыре жетона на  метро.  Абеба  опасался  открыто
ходить по городу, рабы галичан стояли во многих людных местах.
   Лучшим способом бегства было метро, это Абеба уже не раз испытал.  Народу
много, переходы, станции, эскалаторы... Однажды братья его чуть не  поймали,
но спас заветный жетон,  которого  у  галичан,  разъезжавших  на  машине,  в
кармане не оказалось. Юркнул эфиоп сквозь турникет и затерялся в толпе.
   На встречу с Дорогиным Абеба отправился на электричке подземки. Он ехал в
странном одеянии, нечто вроде плаща без рукавов. Отыскал его  Абеба  полгода
тому назад возле мусорного  контейнера  -  кто-то  из  сердобольных  жильцов
выставил ненужные шмотки в черном полиэтиленовом мешке. Надевал  Абеба  плащ
лишь по торжественным случаям, когда появлялся в пушкинских  местах  просить
милостыню. Тогда его наряд дополняли  черный  высокий  цилиндр,  который  он
собственноручно склеил из картона и глянцевой бумаги, и пара  белых  дамских
перчаток. Белизну постоянно приходилось подновлять, вытирая побелку со  стен
подъездов.  Цилиндр,  тулья  которого  складывалась  благодаря  пружине   из
вязальной проволоки, Абеба держал в руке под плащом. Перчатки решил  сегодня
не надевать, хотя ему и хотелось предстать перед  Дорогиным  во  всем  своем
великолепии.
   На станции ?Киевская? он покинул вагон, распрямил плечи и  посмотрелся  в
большое зеркало, укрепленное перед въездом в тоннель.
   - Ай да Пушкин, ай да сукин сын! - проговорил эфиоп и распушил  кончиками
пальцев бакенбарды. Публика косилась на него, слышался шепот:
   - Пушкин!
   - Сумасшедший...
   - Конечно, тут свихнешься, столько раз за день по  телевизору  долдонить,
что да юбилея осталось...
   - Интересно, он морду ваксой намазал или в самом деле черный?
   К таким разговорам Абеба привык, и они его не смущали.
   Он дождался, когда эскалатор заберет толпу, приехавшую  на  поезде,  и  в
гордом одиночестве вознесся к выходу из метро. Абеба встал возле  стеклянной
двери и принялся жестами привлекать внимание ?афганца?. Тот  заметил  эфиопа
не сразу: охмурял очередную жертву. Абеба рискнул высунуть голову наружу, на
всякий случай в кулаке сжимал жетон для турникета.
   - Абеба! - радостно воскликнул ?афганец?, хватаясь за ободья колес.
   - Тут тихо, спокойно? - Абеба испуганно оглядывался. Дорогина он пока  не
видел.
   - Я тебе деньжат припас, - ?афганец? полез за сигаретной пачкой.
   Наконец Абеба убедился, что ему пока ничего не угрожает. Омоновцы маячили
в  другом  конце  перехода,  хорошо  различимые   благодаря   униформе.   Из
нововведений в переходе имелась  лишь  занавеска  с  надписью  ?Строительные
работы?.
   Оператор припал к окуляру. Белкина придерживала край занавески, чтобы тот
не закрывал обзор. Сама она наблюдала за встречей ?афганца? и эфиопа  сквозь
щель.
   - Николай, если ты мне испортишь эти  кадры,  то  я  тебя  убью!  Снимай,
снимай, нам нельзя пропустить момент, когда появится Муму.
   - Какой еще Муму? - переспросил оператор, не отрываясь от окуляра.
   - Мужик, с  которым  они  встретиться  должны..,  кличка  у  него  такая.
Бородач.
   - Ни фига себе, зверинец ты тут развела! Эфиоп под Пушкина косит, инвалид
провинциалок охмуряет, а тут еще тургеневский Муму появится, хотя, по-моему,
его звали Герасимом.
   -  Твое  дело  снимать,  за  все  остальное  я  отвечаю.  Дорогин  возник
неожиданно, даже Белкина  не  успела  заметить,  откуда  он  пришел.  Сперва
увидела Тамару, та стояла к ней спиной, закрывая оператору сектор обзора,  и
потом уж Сергея. Николай не растерялся, выпрямился, поставил камеру на плечо
и продолжал съемки.
   - Муму - который с бородой? - коротко спрашивал Николай.
   - Он самый. Ты его и эфиопа снимай.
   Абеба, уже получивший от Морозова деньги,  сделался  сентиментальным.  Он
бросился навстречу Дорогину и принялся трясти руку, не рискуя обнять.  Абеба
никогда не забывал, что он бомж, а значит, его  объятия  приятны  далеко  не
каждому.
   Абеба выхватил из-под плаща цилиндр, расправил и стал в  картинную  позу.
Любопытного  народу  прибывало.  Тут,  у  входа  в  метро,  достаточно  было
остановиться десятку человек, чтобы перекрыть движение.
   Инвалид Морозов мгновенно из главного действующего персонажа  превратился
во второстепенного.
   - Кто хочет сфотографироваться на память  с  Александром  Сергеевичем?  -
басил ?афганец?, подкатывая к Абебе. - Мужик, у тебя фотоаппарат, сними нас!
   Вспыхнул блиц.
   - Фотку не забудь принести, - крикнул ?афганец?, - в двух экземплярах.
   Омоновцы,  заметив,  что  возле  входа  происходит   странное   движение,
направились туда.
   - Гляди-ка, эфиоп появился, - удивился омоновец.
   - И не боится же, сука! - сказал второй милиционер. - Сейчас его повяжу и
галичанам сдам.
   - Не суйся, - предупредил напарник,  -  народу  сейчас  много,  толпу  он
завел, симпатии не на нашей стороне.
   - Хрен с ним! Но галичанам  сообщить  надо,  это  их  проблемы,  пусть  и
расхлебывают, - омоновец направился к телефонному аппарату.
   - Абеба, тобой  телевидение  интересуется,  хотят  в  передаче  снять,  -
говорил Дорогин.
   - Кто? - насторожился эфиоп.
   - Журналистка одна, Варвара Белкина, если знаешь такую.
   - Она, что ли, Белкина? - эфиоп уставился на Тамару,  с  которой  Дорогин
забыл его познакомить.
   - Нет, не она. Я договориться с тобой хотел, заплатят тебе что-то,  опять
же, реклама... После того как передачу по телевидению покажут,  тебе  деньги
посыплются в цилиндр, только успевай выгребать...
   - Думаю...
   Галичане приехали быстро.
   - Ну, Петро, мы сейчас этого урода уроем, если только не убежал!
   - Убежал - догоним!
   Прыгая через две ступеньки, галичане сбежали в подземный переход.  Следом
за ними торопились трое надсмотрщиков, которые готовы были растерзать  Абебу
за те унижения, которые им пришлось из-за него пережить.
   - Это тот самый мужик, -  прошептал  галичанину  на  ухо  надсмотрщик,  -
который нас положил!
   - Тем лучше для  вас  и  тем  хуже  для  него,  -  процедил  сквозь  зубы
галичанин.

Глава 16

   Первым угрозу заметил ?афганец? Морозов. Но было уже поздно.  Надсмотрщик
стоял  у  него  за  спиной  и  тянулся  рукой,  чтобы  схватить   за   плечо
юродствующего Абебу. Все, что смог  сделать  в  этой  ситуации  Морозов,  он
сделал: крутанул ободья колес назад, свалив  надсмотрщика  на  землю.  Абеба
было рванулся к стеклянным дверям, но ничего из этой  затеи  не  получилось,
сам виноват: собрал толпу, об нее же и ударился.
   Галичане уже сбили Абебу с ног и, подхватив под мышки, хотели пробиться к
лестнице.
   - Снимай, снимай! - шипела Варвара.  Николай,  как  мог,  тянулся  вверх.
Головы любопытных мешали обзору.
   - Ах вы, уроды! - крикнул Дорогин, но ударить галичанина не успел,  сзади
на него  набросились  двое  надсмотрщиков.  В  давке  опрокинули  инвалидную
коляску вместе с Морозовым.
   И, чтобы дезориентировать толпу, один из надсмотрщиков кричал:
   - Так их! Так их! Будут знать, как инвалида обижать, как  у  него  деньги
отбирать!
   Абеба понимал, что  пощады  ждать  не  приходится,  единственный  шанс  -
попытаться вырваться и тут же юркнуть в  метро.  Пытаясь  выдраться  из  рук
галичан, он не разжимал кулак, в котором хранил жетон.
   - А ну, пусти его, подонок! - Дорогин изловчился и, хотя его  держали  за
руки, ударил-таки ногой старшего галичанина в пах.
   - По шее его, по шее! - завопил надсмотрщик, занося руку.
   Тамара, не помня себя от злости, толкнула бандита в плечо.
   - Пустите его!
   Но тот лишь отмахнулся, походя ударив женщину по лицу. Вот этого  ему  не
следовало делать. В момент озверевший Дорогин вырвался из рук державших его,
сбил с ног одного противника и уже дрался со вторым. Эфиоп извивался, норовя
укусить галичанина за шею.
   Оператор, уже забыв об осторожности,  выбрался  из  укрытия  и,  завладев
стулом одной из цветочниц, у которой дерущиеся рассыпали  и  потоптали  весь
товар, снимал сверху.
   Самой здравомыслящий из всех оказалась Белкина. Она, пробыв  в  подземном
коридоре около часа, уже  понимала:  омоновцы  ни  Дорогину,  ни  эфиопу  не
помогут, следовало притащить сюда милицию с вокзала, которая не в курсе дел,
творящихся в переходе.
   - Слышь, придется нам вмешиваться, -  сказал  один  омоновец  второму,  -
потому что потом нас в бездействии обвинят.
   - Кого спасать будем?
   - Ты же сам видел, - усмехнулся омоновец, - они инвалида обидели,  хотели
деньги забрать! Вот мы сейчас нигера и завалим!
   - Осторожнее, - предупредил второй омоновец, - симпатии толпы не на нашей
стороне.
   - Мне чхать на толпу, милицию нигде  не  любят!  И  тут  омоновец  увидел
телеоператора,  который  балансировал  на  стуле,  захваченном  у   торговки
цветами.  Он  изо  всех  сил  тянулся  вверх,  чтобы  запечатлеть  то,   что
происходило в гуще толпы.
   - Вот урод! Останови его!
   Оператор хоть и смотрел в окуляр, но был  он  парень  стреляный  -  сразу
почувствовал приближение милиции. И тут же объектив нацелился  на  омоновца.
Классический кадр - страшное, искаженное  оптикой,  приближенное  к  зрителю
лицо милиционера, похожее на звериную морду. И затем всепоглощающая  рука  -
словно тень луны, находящая на солнце в день  полного  солнечного  затмения.
Микрофон работал и записал не вполне  корректную  фразу  омоновца.  Оператор
качнулся, но камеру из рук не выпустил. Он оказался на  земле,  на  коленях,
прижимая камеру к груди. И тут же, ловко юркнув среди людских ног,  оказался
по другую сторону толпы. И снова омоновец увидел ненавистный огонек  камеры,
извещавший о том, что запись идет.  Оператор,  пьяновато  улыбаясь,  снимал,
подняв камеру на вытянутых руках, отщелкнув экранчик и развернув его к себе.
   А драка тем временем набирала обороты. Один омоновец сумел-таки пробиться
сквозь толпу и выхватил баллончик со слезоточивым газом. Он понимал:  первые
секунды решат все, если ему  удастся  обезвредить  человека  три,  то  тогда
победа  на  его  стороне.  К  тому  же  галичане  и  надсмотрщики   являлись
союзниками.
   Второй милиционер уже не рисковал приближаться к оператору. Омоновец  был
плечистый, крупный, и ему  было  не  так  легко  пробираться  сквозь  людей.
Оператор же прыгал, как кузнечик.
   Омоновец принялся по рации вызывать подкрепление.
   Абеба вырывался, как мог, и стражу порядка никак не  удавалось  направить
баллончик ему в лицо.  Несколько  раз  он  все-таки  нажал  на  головку,  но
досталось галичанам.
   Дорогин не рисковал нападать на милиционера, все-таки это статья, он лишь
отпихивал его плечом.
   Оставив баллончик, милиционер взялся за дубинку. Он махал ей, как  рыцарь
машет мечом, уже не обращая внимания, куда пришелся удар. Вот этого ему и не
надо было делать. Толпа озверела. Его напарник  понял,  что  дела  плохи,  и
поэтому отошел к киоскам. Стараясь не попадаться людям на  глаза,  прикрывая
рацию, он вызывал подкрепление, в душе чертыхаясь  и  проклиная  сегодняшний
день, Дорогина, ?афганца? и телевидение.
   Омоновцу удалось схватить Абебу за плечо и рвануть на себя. Но милиционер
не рассчитал: в его руках остался лишь странный плащ  без  рукавов.  Сам  же
эфиоп рванулся к стеклянной двери метро, памятуя о  спасительном  жетоне,  с
которым он не расставался вот уже  полдня.  Но  и  транспортная  милиция  не
дремала, двери оказались перекрыты. Дежурные опасались, что свалка  и  давка
могут перекинуться на станцию.
   Омоновец подкрепление вызвал, но первой все-таки успела Белкина.  Топоча,
в подземный переход вбежали пять милиционеров, которых  журналистка  подняла
на ноги на вокзале. Долго не разбирались, главное было остановить  драку,  а
там уже смотреть, кто прав, а кто виноват.
   Замелькали дубинки. Варвара с ужасом смотрела, что происходит.
   - Лишь бы камеру не разбили!  -  причитала  она,  то  и  дело  выхватывая
взглядом среди толпы огонек камеры. Оператор продолжал вести съемку.
   Народ, разбегался, но до центра свалки милиционерам еще оставалось метров
пять.
   Один из галичан, сбитый с ног, поднялся на колени и  вытащил  из  кармана
нож с выкидным лезвием. Нажимать на кнопку он  не  спешил,  выжидал  удобный
момент. Не поднимаясь с колен, он, расталкивая людей, подбирался  поближе  к
Муму. Пару  раз  его  бросало  на  землю,  но  он  был  очень  силен,  вновь
поднимался. Он уже наметил цель, двигался к ней, и его уже не  интересовало,
рядом милиция или нет.
   "До этой падлы я доберусь и зарежу! А потом все спишут на толпу. Главное,
что ножа никто не видел. Ударить снизу, в толчее, и сразу же назад.  Упадет,
затопчут, а там будет видно."
   Дорогин почувствовал неладное. Он резко развернулся и встретился взглядом
с галичанином. Щелкнула кнопка, сверкнуло лезвие. Это были всего  лишь  доли
секунды, рука галичанина уже была занесена для удара. Дорогин ударил  первым
-  ботинком  в"  лицо.  Нож  просвистел  мимо,  лишь  порезав  рукав  куртки
случайного  прохожего.  Дорогин  и  галичанин  сцепились.  Они  катались  по
бетонному полу, люди цеплялись за них, падали. Кто-то наступил  Дорогину  на
спину, потом Сергей почувствовал, что его придавливает  к  земле  -  на  нем
лежало трое человек.
   Невероятным усилием он  выскользнул  из-под  тел,  и  галичанина  тут  же
придавило к земле - так, что он не мог пошевелиться. Лицо его было в  крови,
два зуба раскрошились.
   -  Назад!  -  кричали  милиционеры.  -   Разойдись!   Они   растаскивали,
разбрасывали людей. Наконец площадка очистилась. На  ней  оставались  лежать
галичанин и трое надсмотрщиков. Дорогин  стоял,  потирая  ушибленный  кулак.
Инвалидная  коляска  была  перевернута,  колеса  медленно   и   меланхолично
вращались. А под ней, как рыбак  прячется  под  лодкой,  прятался  от  толпы
ветеран афганской войны. Шапку-ушанку истоптали, но, как ни странно,  деньги
в ней остались целы, кокарда сияла первозданной желтизной.
   Лицо у Морозова было такое, словно он надеялся, что его не заметят.
   Абеба распластался на стеклянной двери, бежать ему не удалось. И  справа,
и слева от него появились милиционеры. Эфиоп был самой колоритной фигурой из
всей толпы, и стражи порядка решили, что непорядки начались из-за него. Если
есть драка и рядом негр, значит, драка произошла из-за него.
   Двое омоновцев не рисковали сейчас объяснять коллегам ситуацию. Наручники
защелкнулись на запястьях эфиопа. Дорогин сам протянул  руки,  понимая,  что
ему не отвертеться. Тамара что-то пыталась втолковать  милиционерам,  но  те
лишь отмахивались от нее, мол, разберемся.
   Белкина пересилила страх и стала рядом с телеоператором.
   - Камеру только не разбейте. Она, между прочим, больших денег стоит.
   Кассета уже перекочевала к ней в сумку, в камеру была всунута новая.
   Омоновец сообразил, что оператор снял его, и сразу же рванулся к камере.
   - Я тебе сейчас пленку засвечу! Оператор только улыбнулся.
   - Это магнитная лента, возьми, засвети ее.
   - Открывай камеру!
   Оператор сообразил, что омоновец полный идиот, может  и  разбить  камеру.
Лучше самому отдать кассету, а потом как-нибудь из милиции ее выцарапать.  А
не выцарапаешь - и потеря небольшая. Он знал, за этот  сюжет,  покоящийся  в
сумке Белкиной, заплатят хорошо.
   - Молодец ты, Белкина, - сказал он. - Откуда ты знаешь за  день  наперед,
где начнется землетрясение?
   - Профессия такая, - дежурной фразой ответила Белкина.  -  Не  журналисты
охотятся за новостями, журналисты их сами создают. Секрет лишь  в  том,  как
нужно свести нужных людей в нужном месте - и все произойдет само собой.
   Она сказала это, когда милиция уже вела всех к  зданию  вокзала.  Варвара
бережно поглаживала сумку, в которой покоилась кассета.
   - Все снял? - шепотом спросила Варвара.
   - В лучшем виде! А ты боялась.
   - Еще бы мне не бояться! Разбили бы камеру, мне бы потом никогда  техники
больше не дали!
   - Тебе ее и так не дадут, когда увидят такую шикарную драку!
   Шофер микроавтобуса дремал, положив голову на руль, и не заметил, что его
приятеля-оператора потащили в участок.
   - Сергей, я не исчезаю,  -  крикнула  Белкина  перед  дверью  участка,  -
вызываю подкрепление!
   Омоновец нервно дернулся, услышав эту  фразу,  но  Белкиной  уже  и  след
простыл.
   - Кого ненавижу, так это журналистов, - сказал он милиционеру с вокзала.
   - Кто ж их любит? Лезут, куда не просят. Небось и драки бы не  случилось,
не появись камера.
   -  Это  точно,  -  усмехнулся  оператор.  Галичанин   скалился,   изрыгая
нечленораздельный мат. Двух передних зубов не хватало, и  слова  смешивались
со слюной. Один из милиционеров нес подобранный нож с выкидным лезвием.
   Пока шло составление  протокола,  Белкина  вызвонила-таки  по  мобильному
телефону полковника Терехова и доходчиво изложила ему  суть  происшедшего  в
подземном переходе. О том, как она сама оказалась там, и то, что с  ней  был
оператор, журналистка умолчала. Полковник же, хоть и  был  умным  человеком,
но, как каждый милиционер, не любил журналистов больше, чем свое начальство.
Исключение составляла  только  Белкина,  и  то  не  благодаря  профессии,  а
благодаря тому, что была обаятельной женщиной. Мечтой  полковника  Терехова,
которой не суждено было осуществиться, о которой он никогда не говорил вслух
и боялся формулировать ее мысленно в  присутствии  жены,  было  переспать  с
Белкиной.
   И журналистка это чувствовала, а потому и эксплуатировала  полковника  по
полной программе, ничего не обещая взамен.
   - По гроб  доски  буду  вам  обязана,  если  приедете  и  поможете,  -  с
придыханием произнесла Белкина в трубку. - Все, что хотите, к вашим услугам.
   - Хочу... - ответил Терехов с чувством, - сейчас приеду.
   И действительно, еще не все протоколы были составлены, еще  шел  разговор
на повышенных тонах, а к вокзалу  уже  подкатила  черная  ?Волга?,  зарулила
прямо под знак.  Белкина  опрометью  бросилась  от  микроавтобуса  к  машине
полковника. Она знала, в участок надо войти вместе с ним, тогда и  ее  слова
будут стоить не меньше, чем слово полковника.
   Терехов поступил мудро, приехал не один, а с непосредственным начальником
милиции, расположенной на вокзале. Полковник Терехов был человеком  умным  и
сообразил: единственное, чем можно козырнуть и  вызволить  друзей  Белкиной,
так это обещание. И он пообещал, похлопывая по плечу второго полковника.
   - Знаешь, Василий Никитич, я тебе могу сказать одно: никто об этой драке,
кроме участников и нас с тобой, знать не будет. В эфире  сюжет  пройдет,  но
без едких комментариев в адрес милиции. Понимаешь, если мы  сейчас,  вернее,
не мы, а ты со своими ребятами начнешь сажать, у тебя будут неприятности.  Я
эту Белкину знаю, такая стерва, такая стерва...
   - Это что, та самая Белкина, из-за которой прокурор повесился?
   - Она самая.
   - Ничего себе! - и полковник уже с нескрываемым восхищением  и  уважением
посмотрел вначале на Терехова,  а  потом  на  Белкину,  которая  перебралась
поближе к оператору, предусмотрительно оставив кассету в машине.
   - Ты ее хорошо знаешь?
   - У меня к ней свой подход.
   - А нельзя ли сделать так, что бы сюжет вообще не появился на экране?
   - Тут даже я бессилен.
   - Ладно, сейчас разберемся.
   Через  десять  минут  дело  было  закончено.  Оставили  лишь  галичан   и
надсмотрщиков, отпустили даже ?афганца?, колесо в его коляске было  погнуто,
катилось с ужасным визгом и скрипом.
   - Как это я раньше не додумался на  ломаной  коляске  побираться,  больше
подадут. Скрип у людей нервы выматывает. Правда, Пушкин?
   - Правда.
   Вся одежда на эфиопе была изорвана. Плаща, который  прикрывал  рвань,  он
лишился, цилиндр истоптали, также отсутствовал один башмак. Но в  глаза  это
не сильно бросалось - босая нога и без носка черная, как-никак эфиоп.
   Когда все оказались на улице у микроавтобуса, Абеба потер ладонь о ладонь
и сказал:
   - Выпить бы сейчас за победу.
   - Кого мы победили?
   - Свой страх.
   - Не знаю, как ты, Абеба, а я с самого начала не боялся, - сказал ветеран
афганской войны. - В горах  хуже  приходилось.  Особенно  ночью.  Ничего  не
видно, только грохот и вспышки.
   - Думаешь, я сегодня много чего видел? Меня как схватили, а я  ногой  как
дал! Видишь, ботинок даже прочь улетел?
   Про ноги ?афганцу? слушать не хотелось, и он отвернулся.
   Дорогин понял, что надо сменить тему.
   - Обсуждать драку - последнее дело. Правильно говорят:  что  после  драки
кулаками размахивать? А не выпить ли нам,  друзья?  -  вновь  поймав  взгляд
Тамары, которая после драки еще не проронила ни слова, он сказал:
   - Всем женщинам, участницам конфликта и нашим боевым подругам, - цветы.
   - Я! - выкрикнул Абеба.
   - Что ты?
   - Я знаю, где можно купить самые хорошие и дешевые цветы.
   - Про дешевые мог бы и помолчать, - Дорогин взял его под  руку,  отвел  в
сторону, вручил деньги.
   - Десять минут, - ответил Абеба, - и я вернусь.
   Ждите.
   Часов у Абебы не водилось уже лет  десять.  Но  на  вокзале  этого  добра
хватает,  и  никто  из  прохожих   не   откажет   подсказать,   если   эфиоп
поинтересуется, который сейчас час. Даже забавно - эфиоп не просто грязный и
вонючий бомж, а изображает из себя Пушкина, светоча русской поэзии.
   В районе, прилегающем к Киевскому вокзалу, народу много. Каждый  из  этих
тысяч людей чем-то занят.  Кто-то  ожидает  поезда,  кто-то  спешит,  кто-то
курит,  а  некоторые  просто  бездельничают,  наблюдая  за   суетой.   Эфиоп
торопился. Он двигался настолько быстро, насколько мог.  Люди  расступались,
едва завидев грязного, оборванного человека выдающейся внешности.
   - Вон, смотри, негр идет, - показывали пальцами колхозники, приехавшие из
глухой провинции, откуда-нибудь из Кривого Рога в столицу России.
   - Точно, негр!
   - Пушкин идет! - хохотали другие.
   - Фу, какой вонючий,  мерзкий  бомж!  -  брезгливо  отворачивали  носы  и
старались не смотреть в сторону Абебы интеллигентного вида женщины.
   С Абебой никто не хотел столкнуться,  отскакивали  в  стороны,  наступали
друг другу на ноги, иногда извинялись, а иногда ругались матом.
   - Куда прешь, как на буфет!
   - Да вот, извините, тут этот.., видели, вон чернокожий побежал?
   - Где?
   А шевелюра Абебы уже плыла шагах в десяти, выныривая, как куча травы,  на
течении реки. Абеба спешил к цветочным киоскам.  Он  мог  там  купить  самые
лучшие и самые недорогие цветы, благо, был знаком почти со всеми торговцами.
А с кем не был знаком лично, то был уверен, что его все равно знают,  больно
уж он приметный персонаж вокзальной жизни.
   - Абеба! Абеба! - услышал он надтреснутый голос и увидел бомжа  в  пальто
неопределенного цвета и в белых туфлях с черными лакированными носами.
   Абеба замер.
   - Жук, ты что ли! - бомжи поздоровались, как старые приятели.
   - Я слышал, тебя менты замели, говорили, что ты попал под замес?
   - Кто говорил?
   - У нас тут все говорили, что тебя взяли и даже  браслеты  защелкнули  на
лапах.
   - Было дело...
   - Слушай, Абеба, тут у  меня,  -  бомж  отвел  полу  драного  пальто,  из
внутреннего  кармана  торчало  горлышко  бутылки.  -  Смотри,  какая   штука
?Черноголовка?.
   Спрашивать, где бомж взял дорогую бутылку, смысла не было.  Захочет,  сам
расскажет, а если не захочет, то из него и клещами информацию  не  вытащишь,
будет держаться, как комсомолец на допросе. Жуку  было  лет  сорок  пять,  а
выглядел он на все семьдесят. Пальто он  носил  поверх  грязной,  засаленной
черной майки с потускневшим и запачканным изображением черепа и двух молний.
Такие майки носят металлисты и байкеры.
   На шее у Жука поблескивала толстая цепь из нержавеющей стали.
   - Чего тебе рассказать, Жучара? - поинтересовался Абеба.
   - Хочу спросить, кто тебя вытянул из кутузки?
   - Я в кутузке и не был. В обезьяннике подержали полчаса, а потом за  меня
заступились.
   - Кто это за тебя заступился? - Жук с недоверием посмотрел  на  Абебу,  а
тот постучал себя кулаком в грудь.
   - Есть у меня друзья, есть!
   - Так, может, выпьем? - глядя в глаза эфиопу, сказал Жук.
   - Оно, конечно, можно, но я спешу по делам.
   - Какие у тебя еще дела? Давай зайдем за киоск или в сторонку отскочим  и
по-быструхе шарахнем?
   Выпить Абебе хотелось так, как может хотеться лишь страждущему в пустыне.
У него с утра макового зернышка во рту не было, а похмелиться он  так  и  не
успел, да и не за что было. А тут - блестящая возможность поправить ситуацию
и решить насущные вопросы.  Голова  болеть  перестанет,  в  глазах  вспыхнут
веселые искры.
   - Давай, - рубанул рукой воздух эфиоп. И только  тут  вспомнил,  что  еще
полминуты назад спешил, что он выполняет поручение -  купить  цветы.  -  Ну,
давай понемногу, а потом я вернусь, и у меня к тому же деньги будут.
   - У тебя деньги? Откуда?
   - Будут, будут, - сказал Абеба и прошипел:
   - Я памятник воздвиг себе нерукотворный...
   - Хватит тебе, козел, надоел  уже!  Дергаешься,  как  обезьяна,  а  толку
никакого! - и два  бомжа  заспешили  в  укромное  местечко,  известное  лишь
сотрудникам милиции да таким же убогим попрошайкам, как они сами.
   До вокзала было рукой подать, слышались  голоса,  крики,  сигналы  машин,
грохот поездов, а вокруг не было никого.
   - Ну, давай, - свинтив пробку, Жук откупорил бутылку и  принялся  вливать
спиртное себе в рот, скосив глаза к переносице, чтобы  не  отхлебать  больше
половины, но и себя не обделить.
   У Абебы обильно текла слюна, и он едва успевал ее сглатывать.
   - Стоп, машина! - сказал Жук, подавая остатки водки корешу.
   Абеба повторил трюк собутыльника, жидкость  без  остановок  перелилась  в
горло. Жук подал Абебе окурок, они присели на бетонные плиты,  затянулись  и
почувствовали, как блаженство растекается по телу.  Минут  через  пятнадцать
Жук напомнил:
   - Ты, Абеба, спешил куда-то, говорил,  бабки  у  тебя  будут.  Хорошо  бы
добавить, а? Пивком полирнуть или винчиком.
   - Точно! - Абеба вскочил, как ужаленный пчелой. -  Эх  ты,  гад,  Жучара,
чего раньше не сказал? - и Абеба помчался в сторону вокзала.
   Братья Вырезубовы уже решили все свои дела.  Коробки  со  свежесрезанными
розами отдали Тарасу, учтиво называя его ?дядя Тарас? и на  ?вы?.  Хохол  же
поинтересовался, как  поживает  Наталья  Евдокимовна,  и  когда  узнал,  что
женщина в больнице, посочувствовал  братьям,  попросил,  чтобы  те  передали
поклон матери.
   - С удовольствием передадим, дядя Тарас, - сказал Григорий.
   - Минут через пятнадцать подскочите за деньгами, мне как раз подвезут.
   - Хорошо.
   Хохол направился к киоску, а  братья  Вырезубовы  прошлись  по  цветочным
рядам, брезгливо морщась, - они всегда так  смотрели  на  цветы,  выращенные
другими, - и направились к своему автомобилю.
   С Абебой Вырезубовы столкнулись лоб в лоб.
   - Здорово, братья! - крикнул эфиоп, заглядывая в глаза  то  Григорию,  то
Илье.
   - Здорово, - сказал Илья.
   Григорий посмотрел в сторону и сплюнул под ноги, - ?друзья, прекрасен наш
союз!? - выкрикнул Абеба знаменитую фразу из Александра  Сергеевича.  -  Мне
цветы нужны, - позарез нужны, женщинам нужны цветы! У меня  и  деньги  есть.
Ну, конечно, если недорого...
   - Тебе нужны цветы? - братья переглянулись, и этот взгляд все решил.
   - Ты знаешь,  как  обрадуется  мама?  -  почти  шепотом,  с  придыханием,
произнес Григорий.
   - Мама?
   - Да-да, обрадуется! Это для нее будет такой подарок, просто закачаешься!
А?
   - Точно, брат, - Илья потер руку об  руку.  -  Ладно,  нужны  цветы,  так
пойдем. Сколько тебе?
   - Штук пятнадцать, два букета.
   Абеба абсолютно  не  ориентировался  ни  в  стоимости  цветов,  ни  в  их
качестве. Единственное, что он знал,  так  это  то,  что  братья  Вырезубовы
привозили к вокзалу самые хорошие и дешевые розы.
   - Иди за нами, только не так близко, - наморщив лоб и скривив  губы,  зло
буркнул на эфиопа Григорий. - Иди за нами шагах в десяти. А ты, Илья, сбегай
к хохлу, деньги возьми.
   - Деньги завтра возьмем!
   - И то верно, - сказал брат.
   Они направились к машине, оглядываясь  по  сторонам.  За  ними  никто  не
наблюдал, кроме пьяноватого бомжа, приятеля эфиопа.
   - Знаете что, друзья, я не покупал цветы уже лет десять.
   Братья опять переглянулись, и каждый из них подумал примерно  одно  и  то
же: ?Ну, чертов эфиоп, больше ты их уже  никогда  покупать  не  станешь,  мы
постараемся?.
   - Да, мама будет  рада.  Завтра  заберем  ее  из  больницы  и  приготовим
подарок.
   - Что-что?  Какой  подарок?  -  эфиоп  забежал  наперед  и  посмотрел  на
Григория. - - Я тебе сказал, где идти! - как на собаку, рыкнул  Илья.  -  На
десять шагов позади нас!
   Когда троица добралась до фургона, братья опять переглянулись. Илья залез
в кабину, а Григорий, поигрывая связкой  ключей,  подошел  и  открыл  заднюю
дверь микроавтобуса.
   - Залезай, бери в коробке, в длинной. Эфиоп  на  четвереньках  пополз  по
днищу, микроавтобус немного качнулся.
   - В какой коробке? Здесь же ничего нет! - эфиоп открыл одну, вторую,  обе
были пусты.
   - Сюда, сюда ползи, - позвал его Илья Вырезубов, сидевший на водительском
месте. - Вот, нагнись, загляни в эту.
   Последняя коробка лежала у стенки. Эфиоп потянулся к ней грязными черными
руками. Илья вытащил  из-под  сиденья  монтировку,  и,  когда  Абеба  поднял
картонную  крышку  и  в  его  глазах  возник  недоуменный  вопрос,  дескать,
последняя коробка пуста, как новенький гроб без покойника, коротко  взмахнул
ею. Илья нанес удар, резкий и точный,  но  не  очень  сильный,  все-таки  он
боялся проломить эфиопу череп. Ойкнув, Абеба осел, а затем распластался.
   Григорий уже был в салоне.
   - Веревку давай и скотч! Скорее! - подгонял он Илью.
   Тот вытащил из  ящика  белый  бельевой  шнур  и  широкую  ленту.  Вначале
Григорий связал эфиопу руки и ноги,  затем  заклеил  рот.  Аккуратно  уложил
добычу вдоль борта, прикрыл длинными картонными ящиками, а затем  перемахнул
на сиденье.
   - Ну, порядок, - потирая руки, сладострастно улыбаясь, шептал он.  -  Вот
мать будет довольна. Ведь она не ожидает, что мы с тобой  так  расстараемся.
Вот и отметим юбилей Александра Сергеевича Пушкина, сожрем его на  праздник,
сколько там до него дней осталось?
   - Телевизор скажет! Сожрем со всеми потрохами, - сказал  Вырезубов,  взял
чистую тряпку и протер стекло с внутренней стороны.
   - А за деньгами?
   - Потом заберем.
   - Непорядок, надо сходить за деньгами. Мама этого не любит.
   - Она не вспомнит, завтра заберем деньги. Никуда хохол не денется. Он без
нас пропадет. Мы ему привозим самые хорошие цветы. Мы их выращиваем, срезаем
и доставляем в Москву. Так что деньги он отдаст. А если нет, то  пошлем  его
на фиг, к нам и так очередь, желающих работать с Вырезубовыми хоть отбавляй!
   - Мама сказала работать с Тарасом.
   - Поехали, брат!
   Мотор загудел, и фургон медленно, соблюдая все правила, поехал по кольцу.
   Илья включил приемник, поймал какую-то радиостанцию и услышал: ?До юбилея
Александра Сергеевича Пушкина осталось пять дней?.
   - Пять дней! Гриша, ты слышишь, всего лишь пять дней! - он ударил кулаком
по приборной панели. - Через пять дней мы Пушкина сожрем.
   - Может, приготовим его на вертеле?
   - Мама сама решит, как его лучше оприходовать. Вымоем его, вычистим...  -
мечтательно говорил Григорий, глядя на небо, по которому летели  похожие  на
пушечные взрывы облака.
   - Худоватый он какой-то, - заметил Илья.
   - Ничего, это не  самое  страшное,  это  даже  хорошо.  Разговор  братьев
Вырезубовых со стороны выглядел полностью идиотским, и  если  бы  кто-нибудь
его слушал, то наверняка подумал, что братья Вырезубовы впали в детство  или
играют в какую-то игру, правила которой известны им и никому более.
   Сергей Дорогин уже в третий раз посмотрел на часы. Прошло не десять и  не
пятнадцать минут, а полчаса. Абебы все еще не было.
   - Чертовщина какая-то! - сказал он, обращаясь к Белкиной.
   Та перед этим о чем-то оживленно разговаривала с Тамарой.
   - Что ты говоришь, Сергей?
   - Говорю, чертовщина какая-то! Ушел наш Абеба.
   - Ты, наверное, ему денег  дал?  -  с  завидной  прозорливостью  заметила
Белкина.
   Дорогин на замечание Варвары ничего не ответил.
   - Так дал или нет, Сергей? - проявляя женскую солидарность, задала вопрос
Тамара.
   - Ну дал, дал. - И что из того?
   - Зачем ты ему деньги давал?
   - Чтобы он вам цветы купил по поводу окончания этого гнусного инцидента.
   - Зачем нам цветы? Поехали, чего мы его будем ждать? Пропил  твои  деньги
Пушкин.
   - Надо дождаться, - Дорогин начинал нервничать. Он закурил, поглядывал  в
ту сторону, откуда должен был, по его разумению, появиться эфиоп.
   - Да, материал сняли сегодня блестящий.
   К съемочной группе подошел полковник Терехов.
   - Вы конечно молодцы, - сказал он безо всяких предисловий. - Что  ты  там
наснимала, Варвара?
   - Материал сняли о бесчинствах ОМОНа.
   - Знаешь что, Варвара, - Терехов смотрел ей в глаза, - ты  этот  материал
лучше никому в глаза не показывай и никуда не отдавай.  Думаю,  неприятности
тебе не нужны.
   - Мне не  нужны  неприятности?  Вы  меня  удивляете,  товарищ  полковник.
Единственное, по-моему, чего в жизни  не  хватает,  так  это  неприятностей.
Каждая чужая неприятность - это мой шаг к бессмертию.
   - Варвара, перестань! - взялся увещевать расходившуюся Белкину  полковник
Терехов. - Не надо шум поднимать. Я обо всем договорился, пообещал,  что  вы
никаких шагов, не согласовав со мной, не предпримете.
   - Так можно считать, мы уже все согласовали? Да, полковник?
   - Ладно, Белкина, мы об этом потом поговорим, -  впервые  за  сегодняшний
день полковник Терехов назвал Варвару по фамилии,  что  могло  означать,  он
начинает сердиться.
   - Ладно, пока ничего  не  буду  предпринимать,  как  договорились.  Ну  и
гнусные же эти омоновцы, так народ разгонять! Думаю, теперь за мной со  всех
каналов новостей будут ходить и клянчить: ?Варя, продай! Дай показать!?.
   - Послушай, Варвара, может, ты эту кассетку мне отдашь, а? Тогда  я  буду
спокоен.
   - У меня нет этой кассеты, - очень серьезно сказала Варвара.
   - Я пойду гляну, где эфиоп, - и  Сергей  направился  в  ту  сторону,  где
располагались цветочные ряды.
   Он приглядывался, но нигде Абебы не увидел. И тогда он  решил,  что  надо
поинтересоваться, не покупал ли тот цветы. Сергей подошел к  двум  девушкам,
торгующим букетами.
   - Добрый день, - сказал он, оглядывая цветы.
   - Вам что, мужчина, - розы, гладиолусы, гвоздики? Вот  свеженькие  лилии,
час назад привезли. Смотрите, какая прелесть! А вот орхидея, купите  любимой
женщине.
   - Девчонки, - сказал Дорогин, - я бы у вас купил и, наверное, куплю. Но я
ищу одного человека, негра, бомжа. Грязный такой, кучерявый, с бакенбардами,
на Пушкина похож...
   - Абебу, что ли? - девчонки эфиопа  знали.  -  Он  здесь  пробегал,  туда
куда-то пошел, - и  девчонки  указали  по  направлению  к  центру  цветочных
киосков.
   - Давно дело было?
   - Минут двадцать назад. Нет, не двадцать.? у нас тогда  еще  старик  розу
покупал, желтую, на длинном стебле, минут двенадцать тому назад.
   - Спасибо, девушки.
   Эфиопа видели и другие торговцы цветами, но куда он исчез, никто  сказать
не мог. Сергей вернулся к началу рядов, купил у девушек цветы и уже с ними в
руках пришел к друзьям.
   Женщины получили цветы. Полковника Терехова уже не было.
   - Сергей, не хотите с Тамарой поехать ко мне?
   - Нет, Варвара, спасибо, - немного ревниво произнесла Тамара, - нам  надо
к себе. У нас еще кое-какие дела.
   Что за дела у Тамары, Сергей не знал. Но если Солодкиной не хочется ехать
в гости, значит, так оно и будет. Простившись с Белкиной и  договорившись  о
звонке, Сергей с Тамарой направились к своей машине.
   - Дурацкий день сегодня, - садясь на переднее сиденье, произнесла Тамара.
- Не нравится мне все это.
   - Что - ?это? и почему все?
   - Драка не нравится, и Белкина мне не нравится. У нее одно на уме...
   - А у тебя?
   - Мне, Сергей, слава  не  нужна,  мне  надо,  чтобы  все  было  спокойно,
стабильно. А мы опять в какие-то истории влезаем. Зачем тебе эфиоп сдался?
   - Я с ним сидел в тюрьме, - резко  поворачивая  ?  руль  влево,  произнес
Дорогин. - Мы с ним два года были вместе. Я  освободился,  а  он  еще  мотал
срок.
   - Сергей, - Тамара взяла его за локоть, - я хочу, чтобы ты забыл.
   - Что забыл?
   - О прошлой жизни. Ужасной жизни, как я понимаю.
   - Да, жизнь была не сахар.
   - Вот и не вспоминай.
   По лицу Сергея Тамара поняла, как ему тяжело и больно вспоминать прошлое,
которое никак не отпускает, держит цепко, как неизлечимая болезнь. Вроде  бы
все нормально, но болезнь не побеждена, недуг живет своей жизнью,  отдельной
от жизни жертвы.
   - Послушай, Сергей, может, уедем отсюда?
   - Уезжали уже. Легче от этого  не  становится.  От  себя  не  спрячешься.
Просто я, Тамара, такой человек, это моя судьба, наверное. А от  судьбы,  ты
же знаешь, не убежишь.
   - Сергей, ты - моя судьба, и я хочу, чтобы она у  нас  была  хорошей.  Ты
меня слышишь, Сергей?
   - Слышу, дорогая.

***

   Абеба дернулся, попытался встать. Но руки и  ноги  были  связаны,  и  ему
встать, естественно, не удалось.
   - ?Где я? Что со мной? -  абсолютно  не  понимая  происходящего,  подумал
эфиоп. Он попытался  открыть  рот,  о  появилось  болезненное  ощущение.  Он
пошевелил пальцами рук, те затекли и плохо слушались. - Где  же  я?  Что  со
мной?"
   Машину качнуло, и Абеба больно ударился головой о рифленый борт, ударился
так сильно, что Илья перегнулся  через  спинку  сиденья,  поглядел  на  свою
жертву. Абеба поджал ноги и еще раз дернулся. Картонные коробки посыпались.
   -  Вот  сволочь!  -  сказал  Илья.  Григорий  смотрел  в  зеркальце.  Что
происходит в салоне, он не видел.
   - Езжай, я сейчас сам с ним разберусь. Глаза эфиопа были  вытаращены,  он
со страхом смотрел на Вырезубовых, словно глазами пытался спросить:  что  вы
со мной делаете? Зачем бедного эфиопа обижаете? Чем-то он в этот момент  был
похож на Акакия Акакиевича Башмачкина.
   Но естественно, братья Гоголя не читали и  о  существовании  бессмертного
Акакия Акакиевича не подозревали.
   - Лежи, урод! - громко, чтобы  перекричать  шум  двигателя,  обратился  к
эфиопу Вырезубов. - А то как шарахну по башке! - и  он  показал  монтировку,
которой потряс прямо над головой Абебы.
   Тот затрясся от страха, зажмурился, и если бы была у него такая  чудесная
возможность, то от  страха  провалился  бы  сквозь  днище  микроавтобуса  и,
наверное, даже сквозь бетонное покрытие шоссе.
   - Если будешь шевелиться, жаба чернозадая, я тебе череп размозжу.  А  так
поживешь еще.
   Глаза эфиопа спрашивали: ?Куда вы меня, злые  люди,  везете?  Что  я  вам
плохого сделал? Я же вас не трогал, я у вас ничего не украл,  даже  бранного
слова в ваш адрес никогда не произнес. За что ж вы меня так, нелюди??.
   - Повернись мордой  в  пол,  жаба  чернозадая!  -  Григорий  улыбался,  и
выражение его лица было жутким. На нем прописалась  улыбка  смерти.  Крепкие
белые зубы, время от времени проглядывающие в  узкую  и  длинную  щель  рта,
читались оскалом смерти. - Не гони, брат, а то еще ублюдки менты  остановят.
Вон там, за поворотом, они всегда на скорость вырезают.
   - Да знаю я, - сбрасывая скорость, произнес водитель.
   - Включи музыку.
   Покрутив ручку настройки, Илья нашел классическую музыку.
   - Не надо мне туфтень эту, лучше чего-нибудь повеселее. От скрипок  понос
может случиться, как от сырого мяса. -  Скрипки  сменились  синтезатором.  -
Вот, пускай лучше это будет, пускай Пугачиха орет.
   - Ты бы ее хотел трахнуть?
   - Нет, слишком она жирная, свинья какая-то. А  я  к  свинине  равнодушен,
меня от нее почему-то поташнивает.
   - Мы с тобой, как евреи, свинину не едим. И мама свинину не любит.
   - Лучше уж говядину.
   - Говядина лучше.
   Абеба слышал этот разговор. Он понимал все слова, но смысл разговора  был
ему еще непонятен.
   "О чем говорят эти люди? Куда они меня везут? Зачем?"
   Хмель от выпитой водки улетучился мгновенно. Абеба  лежал,  надеясь,  что
все скоро закончится, как страшный сон,  как  непонятное  наваждение,  и  он
опять станет самим собой, будет шататься по Москве, съездит в гости к своему
корешу Сергею Дорогину. Тот его сытно накормит, хорошо оденет  и,  наверное,
даст денег. Судя по всему, Дорогин сейчас богат, дела у него идут хорошо.
   От этих простых мыслей Абебе стало немного  легче.  Ему  показалось,  что
веревки уже не так сильно сжимают запястья рук  и  лодыжки  ног,  а  жить  с
пластырем, хоть и противно, но можно. Единственное, что досаждало,  так  это
грохот камешков о  днище  автобуса  и  колдобины,  стыки  плит,  на  которых
микроавтобус подскакивал, и Абеба больно бился головой о днище.
   Он попытался устроиться удобнее, перевернулся на спину, одна из картонных
коробок смялась, голова оказалась на ней. Теперь он уже не бился головой  об
пол, картон был упругий, еще  не  успел  окончательно  примяться  и  немного
пружинил. В общем, можно было жить и все, по его разумению, складывалось  не
так уж и плохо. Ведь случались с эфиопом переделки и похуже,  а  сегодняшний
день пока напоминал приключение.
   "Может, они хотят  меня  кому-нибудь  продать?  Что  еще  со  мной  можно
сделать? Работник из меня никудышный... Наверное, хотят продать. Ну и хрен с
ними! Выродки, нелюди, я им ничего плохого, а они меня..."
   Абеба уже понимал, что его оглушили чем-то  тяжелым,  потому  что  голова
болела.
   "Наверное, заехали бутылкой? - пару раз Абебу били  по  голове  бутылкой,
однажды пустой, а однажды полной, чуть череп не раскроили.
   Абеба тряхнул  головой,  и  словно  металлические  шарики  зашуршали  под
черепной коробкой, стуча друг о Друга, вызывая болезненные ощущения. От этой
боли даже слезы навернулись на глаза. Абеба повернул голову лабок, слезы  из
глаз вытекли.
   Григорий взглянул на жертву.
   - Ну что, эфиоп?
   Абеба дважды моргнул, показывая взглядом, что пока жив.
   - Лежи тихо, скоро приедем.
   "Куда приедем? - подумал эфиоп и вспомнил, что Сергей Дорогин послал  его
за цветами. - Да, да, за цветами для женщин. И деньги дал."
   Бумажки лежали в кармане рваных коротковатых брюк - три купюры. Абеба еще
помнил ощущение денег в кончиках пальцев, помнил  хруст  и  шорох  купюр.  В
машине пахло цветами - нестерпимо сладко. Казалось, даже  металл  пропитался
розовым маслом, и синяя краска, которой выкрашен салон изнутри, тоже.
   - Надо будет машину потом помыть, - услышал он голос  Ильи,  -  а  то  от
бомжа вонь идет, словно его из канализации вытащили.
   - Мы его отмоем. И горячей водой помоем, и  холодной.  Будет  чистенький,
будет, как лакированный, - сказал Григорий.
   - Маме его покажем уже чистеньким, чтобы был как игрушечный.  Здорово  мы
придумали!
   - Еще бы! Она такого не ожидает. Я за ней завтра съезжу.
   - Нет, я, - сказал Григорий.
   - Поедем вместе.
   - Давай.
   Братья уже предвкушали увидеть радость на суровом  лице  матери.  Даже  в
уголках ее глаз будет светиться ласка, а губы тронет  нежная,  признательная
улыбка. Ведь дети приготовили для нее подарок.
   - Наша мама молодец!
   - Еще бы! - сказал Илья и опять взглянул на Абебу.  Тот  моргал,  пытаясь
сбить слезы. - Он плачет, - мечтательно произнес Илья, обращаясь к Григорию.
   - Главное, чтобы в штаны не наделал, а то вони не оберешься.
   - Слышишь, ты, эфиоп, брат беспокоится, чтобы ты свои штаны  не  обгадил.
Не обгадишь? Моргни!
   Абеба покорно моргнул, понимая, что лучше  делать  то,  что  говорят  эти
странные мужчины.

Глава 17

   В больницу города Клина за последнюю неделю поступили два трупа, один  из
которых вдобавок не был идентифицирован. Дело приобретало серьезный  оборот,
местные власти взяли его под жесткий контроль. И  от  следователя  Сергеева,
которому поручили ведение дела, вышестоящее начальство требовало чуть ли  не
ежедневного отчета. У следователя голова шла кругом,  он  не  знал,  за  что
схватиться, в каком направлении вести поиски. Из всех многочисленных версий,
которые  он  разрабатывал,  представляла  интерес  лишь  одна   -   убийство
заведующего лабораторией и пациентки  реанимационной  палаты  связаны  между
собой. Но выяснить эту связь, как ни пытался следователь, он не мог.
   Полковник Терехов, с которым следователь Сергеев контактировал, предложил
вариант, на первый взгляд банальный и простой.
   Сергеев лишь передернул плечами, а в душе подумал:
   "Тебе, полковник, хорошо. Живешь в Москве,  этим  делом  не  занимаешься,
потому и даешь такие советы?.
   Совет полковника Терехова на самом деле был  прост:  дать  объявление  по
московскому и областному телевидению, показать портрет пациентки реанимации,
трагически погибшей или, возможно, преднамеренно убитой, и попытаться  таким
способом   узнать   фамилию   и   имя   девушки.   Как   могли,    работники
судмедэкспертизы, можно сказать,  отреставрировали  лицо  Риты  Кижеватовой,
сделали дюжину снимков, один ужаснее другого. Сергеев выбрал лучший, на  его
взгляд, и шесть раз на протяжении  двух  дней  фотография  Риты  Кижеватовой
появлялась на экранах телевизоров.
   Пошли звонки. Девушку узнали.  Пришлось  съездить  в  Москву  и  провести
опознание.
   - Да, это она, она, Риточка! Наша Риточка Кижеватова!
   При жизни ее мало кто любил, но после смерти никто кроме  как  ?нашей?  и
?дорогой? не называл.
   На телефон райотдела пришло сообщение от Марины  Николаевны  Бахметьевой,
жительницы Москвы, которая видела Риту Кижеватову на трассе, видела, как  та
садилась в машину к кавказцам.
   Сергеев помчался в Москву. Он встретился  с  Бахметьевой,  та  рассказала
все, что видела.
   - Скажите, - спросил Сергеев, - Марина Николаевна, а почему  вы  все  это
запомнили? Даже номер записали.
   - Ну, знаете ли, товарищ следователь, у меня зоркий  глаз  и  цепкий  ум.
Слишком уж она была хорошенькая, чтобы с  ней  что-нибудь  не  случилось.  И
потом опасаюсь я, кавказцев.
   - Не понял... - принялся уточнять Сергеев.
   - Бывают такие люди, смотришь на них на улице или  в  метро  и  почему-то
понимаешь, с ними обязательно что-нибудь произойдет, и  обязательно  плохое.
Или под машину попадут, или ногу сломают...
   Следователю стало немного не по себе.
   - А скажем, взглянув на меня, Марина Николаевна, что вы можете сказать?
   - Могу сказать, что у вас все в порядке.
   - Ну спасибо, - обрадовался следователь.
   - Но знаете что... - взяла за руку следователя Бахметьева.
   - Что? - настороженно взглянул в глаза женщины следователь.
   - Что-то и у вас на лице такое... Во всяком случае, будьте осторожны. При
вашей профессии всегда надо быть настороже, наготове, так  сказать.  Держите
порох сухим, товарищ следователь.
   От этого разговора Сергееву стало немного не по себе. ?Ведьма  какая-то!?
- выходя от Бахметьевой, подумал следователь.
   В областном ГАИ  он  тотчас  получил  справку  о  том,  кому  принадлежит
автомобиль. Отыскали кавказцев. Те долго не препирались  и  рассказали  все,
как было. Номер микроавтобуса они запомнили на всю жизнь,  как  и  внешность
братьев.
   Микроавтобус был зарегистрирован на  имя  Ильи  Вырезубова.  Эта  фамилия
резанула следователя, словно бритва по горлу.
   "Вырезубова.., как же, как же, это та женщина, которая  лежала  в  палате
вместе с Ритой Кижеватовой.
   Вот оно как! Но тогда-, причем  здесь  врач  -  заведующий  лабораторией?
Он-то какое мог иметь ко всем происшедшему  отношение?  Но  ничего,  ничего,
кольцо сжимается."
   Кроме фамилии владельца микроавтобуса ?мерседес?, следователь  получил  и
адресок, по которому проживает Илья Вырезубов. Так же быстро и оперативно по
каналам МВД он навел справки и выяснил, что Наталья Вырезубова,  попавшая  в
реанимацию с острым отравлением грибами, является матерью  Ильи  и  Григория
Вырезубовых  -  двух  братьев,  частных   предпринимателей,   зарабатывающих
продажей цветов. В налоговой инспекции на Вырезубовых ничего не было. Налоги
платили исправно, и претензий к ним не имелось.
   "Такие честные и хорошие, да на свободе?, - горько подумал Сергеев.
   За день до того, как фотография Риты  Кижеватовой  появилась  на  экранах
телевизоров, Дорогин тоже пришел к мысли, что  смерть  доктора,  заведующего
лабораторией, смерть девушки в реанимационной палате связаны между собой.  А
натолкнула его на эту  мысль  Тамара,  она  вспомнила  о  цветах.  Вспомнила
странную пару, после визита  которых  в  кабинете  заведующего  лабораторией
появился шикарный букет, который  завлаб  вручил  ей,  вспомнила  взгляды  -
жадные и похотливые - тех, кто принес цветы завлабу.
   Всем этим она поделилась с  Сергеем.  Он  попросил  Тамару  узнать  адрес
Натальи  Евдокимовны  Вырезубовой.  Адрес,  естественно,  имелся  в  истории
болезни, никто его не скрывал, и  Тамара  Солодкина  без  труда  смогла  его
заполучить.
   Теперь у Дорогина был адрес. Он расспросил  Тамару  о  том,  как  старуха
попала в реанимацию. Та рассказала все, что знала.  Также  сообщила,  что  у
Натальи Евдокимовны есть два очень любящих сына.
   Все совпадало: на  Сергея  напали  двое,  значит,  это  сыновья,  которые
пробрались в палату и которым он  помешал  убить  девушку.  А  затем,  когда
реанимацию взяли под охрану, убийцы  применили  другую  тактику:  под  видом
отравленной грибами Наталья Евдокимовна Вырезубова смогла-таки, не вызвав ни
у кого подозрений, попасть в реанимацию. И можно было охранять окна,  двери,
все равно это не принесло бы никаких результатов, ведь враг уже находился  в
реанимации и ждал удобного момента, чтобы уничтожить девушку.
   Сергей не понимал и не знал  лишь  одного  -  за  что  и  почему  девушку
приговорили к смерти. Так же он не до конца понимал, почему  убили  завлаба,
какой смысл в его убийстве. Скорее  всего  девушка  что-то  знала.  Судя  по
рассказам Тамары, она была очень сильно избита, на запястье  имелись  следы,
явственно свидетельствующие, что девушку связывали. Такие же  следы  веревок
были и на ногах.
   "Мерзавцы! Подонки!? - думал Сергей.

***

   Микроавтобус смог благополучно добраться до дома и въехать во двор.  Илья
закрыл ворота. Псы-людоеды бросились к машине,  виляя  обрубками  хвостов  и
заглядывая хозяину в глаза, вымаливая очередную порцию человечьего мяса.
   Эфиопа вытащили из фургона, отклеили пластырь,  но  ни  рук,  ни  ног  не
развязывали.
   - Эй, за что вы меня? Простите, что я вам плохого сделал?  -  ныл  тонким
голосом Абеба.
   - Ничего ты нам не сделал, мил человек, басурман ты эдакий, -  подшучивал
Григорий.
   - А если бы сделал, - сказал Илья, - то, наверное, уже был бы  мертв.  Мы
тебя привезли в гости, ты будешь подарком для нашей мамы.
   - Для какой еще мамы? - воскликнул Абеба.
   - Для нашей мамочки, для Натальи Евдокимовны. Сейчас Гриша съездит за ней
в больницу, привезет. То-то она обрадуется,  увидев  настоящего  эфиопа!  Мы
давно мечтали, чтобы в нашем доме пожил такой басурман, как ты, Абеба.
   - Отпустите меня! - клянчил эфиоп.
   - Мы тебя не отпустим, - твердо сказал Илья Вырезубов, - ты будешь жить с
нами до десятого июля. А потом останешься жить в наших сердцах.
   Почему было названо именно такое число, Абеба не сразу понял.
   Догадка пришла потом.
   - А сегодня - какое? - воскликнул он.
   - Сегодня шестое. Так что поживешь с нами четыре дня и четыре ночи.
   С эфиопом за его жизнь случалось множество  приключений,  большинство  из
которых были крайне неприятными. И это приключение  сулило  стать  одним  из
самых неприятных. Но он не отчаивался, не терял присутствия духа.
   "Как-нибудь образуется. Не станут же они меня убивать, смысла  никакого!?
- это Абеба понимал твердо.
   Но что-то тем не менее точило, как  червь,  душу,  подсказывая,  что  все
гораздо хуже, чем представляется на первый взгляд.
   В руках Григория появился нож,  острый,  с  длинным  сверкающим  лезвием.
Григорий подошел к эфиопу и принялся разрезать не веревки, а одежду на  теле
Абебы. От прикосновения острого лезвия, а может,  от  холодного  металла  по
телу пленника бежали мурашки. Когда всю одежду срезали,  Григорий  брезгливо
оттолкнул ее ногой, сгреб вместе с ботинками в кучу и крикнул брату:
   - Илья, возьми-ка все это и сожги, а то он нам разведет  паразитов,  блох
да вшей. Как-никак бомж.
   Затем перерезал веревки на ногах и потащил Абебу под  душ.  Он  самолично
вымыл Абебу, как мясник вымывает тушу убитой свиньи, долго тер  черное  тело
эфиопа  шершавой   мочалкой,   обильно   мылил,   тщательно   смывал   пену.
Единственное, что он не сделал, так это то, что не почистил эфиопу зубы.
   Затем принес полотенце, тщательно, насухо вытер Абебу и оглядел его с ног
до головы.
   - А ты ничего,  правда,  худоватый.  Небось  килограммов  пятьдесят  пять
весишь?
   - Не знаю, - воскликнул Абеба, уже дрожа от холода.
   Илья  принес  свою  старую  одежду.  Эфиопа  нарядили,  и  он   мгновенно
изменился. Все-таки одежда была чистая и приличная, такой Абеба не носил уже
много лет. На ноги ему принесли  кроссовки,  ношеные,  но  удобные...  Затем
эфиоп услышал, как от пристройки, гремя цепью, подходит Илья.  Цепь  была  с
металлическим ошейником. Ошейник Григорий защелкнул на шее Абебы  и,  дернув
за цепь, потащил за собой. Руки у Абебы на этот раз связали не за спиной,  а
перед грудью.
   Абеба и шага боялся ступить в сторону, боялся даже глянуть,  ведь  рядом,
зло рыча, двигались огромные псы. Если бы эфиоп мог прочесть  то,  что  было
написано в глазах ротвейлеров, он бы, наверное, потерял сознание и  умер  от
разрыва сердца прямо во дворе, возле оранжереи.  В  оранжерее  открыли  люк,
заставили эфиопа  спуститься  вниз,  зажгли  свет,  принесли  старый  тюфяк,
положили внизу. Цепь примкнули к металлической скобе, торчащей из бетона.
   - Здесь будешь жить, - сказал Григорий. - Я принес еды.
   Даже двое здоровых мужчин вряд  ли  могли  съесть  за  раз  столько  еды.
Принесли и ведро с водой, и одно пустое.
   - Чтобы по углам не гадил, понял? Чтобы  потребности  справлял  в  ведро,
понял, Абеба? - строго-настрого приказал Григорий.
   - Да-да, все понял. Абеба умный,  Абеба  хороший,  Абеба  добрый,  -  без
остановок твердил эфиоп, словно эти слова могли спасти от неминуемой гибели.
   Крышка захлопнулась, и эфиоп Абеба оказался в подземелье,  посаженный  на
стальную цепь.

***

   Наталью Евдокимовну Вырезубову Григорий привез домой в три часа дня.  Она
гордо выбралась из машины. Собаки сразу же бросились к ней, но тут  же  Граф
отпрянул, столкнувшись с хозяйкиным взглядом. Барон же оказался  посмелее  и
понял, ему ничего не угрожает. Он заискивающе посмотрел на женщину,  тряхнул
массивной головой. Наталья Евдокимовна опустила руку, и  пес  несколько  раз
нежно провел шершавой рукой по ладони.
   Наталья Евдокимовна тут же отдернула руку.
   - Мама, что с вашей рукой? - изумленно воскликнул  Илья,  глядя  на  руку
матери.
   Та тоже осмотрела ладонь, затем недовольно поморщилась.
   - А это, сынок, все потому, что мне довелось разгребать дерьмо  за  вами.
Когда я эту сучку выбрасывала в окно, она очухалась и прокусила мне руку.
   - Боже мой, мама! - Илья  хотел  сказать,  ?а  что,  если  у  этой  сучки
какая-нибудь заразная болезнь?, но тут же вспомнил, что, по словам  завлаба,
никаких заразных болезней типа СПИ Да у девушки не обнаружено. - Нет,  мама,
она здорова.
   - Может, она и была здорова, царство ей небесное,  земля  пухом,  да  вот
руку мне прогрызла. А сейчас ладонь гноится, надо лечиться.
   - Мама, у нас  есть  мазь.  Помнишь,  Гриша  поранил  ногу,  она  у  него
гноилась? Баночку я оставил, не выбросил, хоть ты и говорила.
   - Правильно сделал.
   Григорий, закрыв ворота, захлопнув дверцу машины, обратился к матери:
   - Мама, вы никуда не уходите, мы вам подарок приготовили.
   Наталья Евдокимовна искоса  взглянула  на  сына.  Она  немного  вымученно
улыбнулась, показав ряд крепких  белых  зубов.  Григорий  же  заторопился  в
оранжерею.
   Наталья Евдокимовна видела, как он наклонился, слышала,  как  с  грохотом
были отодвинуты ящики с почвой. Затем  хлопнул  и  громыхнул  люк,  Григорий
исчез в подземелье. А минут через пять появился, держа в правой рукой  цепь,
та уходила вниз, в подземелье.
   - Мама, отвернитесь, пожалуйста, и закройте глаза.
   - Что еще за самодеятельность?
   - Сейчас все увидите.
   Женщина отвернулась, прикрыла глаза. Григорий дернул цепь, та  зазвенела,
словно сын был кораблем,  поднимающим  якорь.  Вначале  из  люка  показалась
курчавая голова эфиопа. Он жмурился от яркого света, выпячивал полные  губы,
моргал и пытался связанными руками протереть глаза.
   - Пошли, пошли, басурман! - пробурчал на него Григорий, дергая цепь.
   Абеба, чуть пошатываясь, двинулся следом за хозяином. Он был и в  прямом,
и в переносном смысле похож на цепного пса. Когда эфиоп оказался  во  дворе,
шагах в пяти от женщины, стоящей со скрещенными на груди  руками,  Григорий,
сказал:
   - Мама, посмотрите сюда! Как вам  это?  -  голос  у  Григория  был  полон
нежности к родительнице.
   Наталья Евдокимовна обернулась. Перед ней стоял негр в одежде  одного  из
сыновей. Негр улыбался  вымученно,  испуганно.  Вернее,  это  была  даже  не
улыбка, а гримаса, изображающая улыбку, попытка улыбнуться.
   - Кто это?
   - Пушкин, мама, Пушкин, - воскликнул Илья, - Александр Сергеевич  Пушкин,
самый настоящий эфиоп.  Наталья  Евдокимовна  все  уже  поняла.  ?Вот  какой
подарок приготовили сыновья!? Она вспомнила разговоры за столом, что неплохо
было бы отметить со всей Россией и со  всем  миром  юбилей  великого  поэта.
Также вспомнила  и  то,  что  ее  сыновья,  да  и  она  сама,  давно  хотели
попробовать мясо человека другой крови, другой расы.
   - Точно, Пушкин!  -  сказала  Наталья  Евдокимовна,  подошла  к  Абебе  и
приказала, глядя в глаза:
   - А ну, открой рот, басурман!
   Она, как и сыновья, почему-то сразу начала называть эфиопа басурманом. Ей
и в голову не могло прийти, что жители далекой Эфиопии в  большинстве  своем
такие же христиане, как и жители России. Эфиоп переминался с ноги  на  ногу,
затем оскалил зубы.
   Наталья Евдокимовна заглянул эфиопу в рот, на его лиловый, как у чао-чао,
язык, ткнула для чего-то пальцем  в  живот,  потрогала  мышцы  на  плечах  и
предплечьях. Затем приказала повернуться. Эфиоп выполнил просьбу женщины.
   - Ну ничего..,  такой...  -  уже  немного  смягчившись,  сказала  Наталья
Евдокимовна. - А где  вы,  детки,  этого  черномазого  взяли?  Надеюсь,  все
аккуратно, никто вас не видел?
   - Нет, мама, что ты! Мы с Гришей его тщательно вымыли, а одежду,  грязную
и вонючую, сожгли. Я лично облил бензином и сжег.
   Собаки рычали, но к негру приближаться  опасались,  причем  опасались  по
одной причине: рядом стояли  хозяева  и  приказа  сожрать  покорно  стоящего
посреди двора негра людоеды не получали. Но если бы такой  приказ  поступил,
то в мгновение ока они  бы  растерзали  на  куски  этого  странного  темного
человека.
   - Хорошее дело придумали. А что, у нас уже мясо кончилось?
   - Да, мама, все кончилось, - сказал Григорий, - холодильник  пуст,  собак
даже кормить  нечем.  -  Ну  ладно  тебе,  Гриша,  -  перебил,  не  дав  ему
договорить, брат. - Есть еще немного, мама, на пару дней хватит. А  там  как
раз и юбилей. Так что будем жрать мясо с черной шкуркой. Женщина хмыкнула:
   - Ладно, ведите его в оранжерею.
   - Может, пусть немного воздухом подышит?
   -  Я  уже  сказала,  -  привычным  властным  тоном   произнесла   Наталья
Евдокимовна, - значит, веди.
   - А ну, пошли, басурман, пошевеливайся! Стоишь как вкопанный,  словно  на
выставке или  в  парке  культуры.  Давай  пошевеливайся!  Слышал,  что  мама
сказала?
   Эфиоп не мог взять в толк, о чем эти трое упырей разговаривали.
   "Наверное, они что-то напутали, шутят так. Если бы хотели сожрать, то уже
наверняка убили бы."
   Мысль о том, что, если человека хотят съесть,  его  надо  убить  заранее,
успокоила эфиопа, разуверила в том, что его кто-то хочет съесть.  Каким  уже
конченым не был Абеба, но и он не мог себе представить, что  в  самом  конце
двадцатого столетия в России, в  каких-то  ста  с  небольшим  километрах  от
Москвы, кто-то будет есть человечье мясо.
   - Я не понял, - гремя цепью, спросил Абеба, - кого вы собираетесь съесть,
какого Пушкина?
   - Тебя, басурман, тебя. Иди, иди быстрее, еще время не пришло.
   "Глупость какая-то, херня, в общем?, - глядя  себе  под  ноги  и  тут  же
споткнувшись, произнес Абеба.
   Он дернулся, собаки бросились на него, но Григорий крикнул:
   - Назад! Назад, Граф! Назад, Барон!
   И псы замерли как изваяния, лишь языки шевелились да глаза поблескивали и
вращались.
   Наталья Евдокимовна направилась в дом, где, к  ее  удивлению,  все  сияло
идеальной чистотой. Братья  навели  порядок,  ни  пылинки,  ни  соринки.  Но
Наталья Евдокимовна  нашла  к  чему  придраться.  Она  потерла  указательным
пальцем по краю буфета, увидела на пальце едва заметную серую пыль.
   - Почему буфет не вытер?
   - Мама, это Григорий, - сказал Илья. Григорий  вскоре  вернулся,  и  мать
заставила  его  вначале  влажной  тряпочкой,  а  затем  сухой  чисто-начисто
вытереть буфет. Григорий быстро с этим делом справился.
   - Мама, мы и обед приготовили.
   - Не хочу есть, аппетита нет. К нам никто не наведывался?
   - Нет, никто. Почтальон заходил, принес журнал ?Цветоводство ?.
   - Ага, это хорошо, я почитаю. Как там цветы? - она из дома направилась  в
оранжерею, оглядывая дом придирчиво и внимательно.
   В оранжерее тоже царил  порядок.  Наталья  Евдокимовна  потрогала  землю,
нежно прикоснулась к колючим стеблям роз, осмотрела  бутоны,  нет  ли  какой
дряни или  насекомых,  портящих  цветы.  Розы  дышали  чистотой  и  источали
сладчайший аромат. Этот запах Наталья  Евдокимовна  любила,  он  казался  ей
родным, домашним. Для каждого человека существует запах,  который  связывает
его с домом, с родным очагом и родным  кровом.  Таким  запахом  для  Натальи
Евдокимовны Вырезубовой являлся аромат цветов, не каких-нибудь  абстрактных,
а конкретных - роз. С этим запахом у женщины, да и у всей семьи  Вырезубовых
было связано очень много, как страшного, так и прекрасного.
   После  оранжереи  Наталья  Евдокимовна  отправилась  в  дом  и  принялась
обрабатывать рану на руке. Рана  начинала  гноиться,  и  рука  болела,  хотя
женщина к боли " относилась стоически и старалась ее  не  замечать.  Но  она
понимала, для того чтобы исполнять домашнюю работу, руки и ноги должны  быть
целы.
   Она приготовила отвар, в котором промыла, предварительно вскрыв, раны  на
ладони. А затем из своего  шкафа,  где  хранилось  самое  дорогое,  принесла
скляночку в черном бархатном мешочке.  Она  вытащила  банку,  погладила  ее,
словно баночка была живым существом, прошептала какие-то слова,  и  палочкой
от мороженого принялась намазывать темно-бурой, по консистенции  похожей  на
деготь,  мазью  свою  рану.  Затем  плотно  перевязала  и,  помогая  зубами,
перетянула крепкий узелок на повязке.
   - Ну вот,  теперь  порядок,  -  пошевелив  пальцами,  произнесла  Наталья
Евдокимовна. - Это ценная мазь, от нее все пройдет, и  заражения  не  будет.
Этой мазью пользовались мои предки, и, если покусает дикий зверь - лиса  или
енот, или подерет медведь, или доведется вступить в схватку с бешеным волком
или псом, эта мазь - первое дело. Она от всего, от всех кожных недугов.
   Секрет этой черной, страшно вонючей мази передавался в семье  Вырезубовых
по наследству, и Наталья Евдокимовна знала, что  она  передаст  секрет  мази
старшей невестке, вернее, той невестке, которая  будет  первая  в  их  доме.
Мужчинам секрет мази никто не рассказывал.

***

   Если бы Сергей Дорогин был другим человеком, то он поступил бы  наверняка
так, как и большинство людей. Он взял бы карточку следователя Сергеева с его
телефонами, неторопливо бы снял трубку. Возможно, при этом он бы мирно курил
сигарету, а затем, немного  помедлив,  набрал  номер  и  рассказал  о  своих
подозрениях, поделился бы версией, которая у него созрела, со  следователем.
И пусть теперь голова болит у сотрудников правоохранительных органов,  пусть
теперь  они  занимаются  бандитами,  которые  наверняка  убили   заведующего
лабораторией и Риту Кижеватову.
   Но все это хорошо для обыкновенного человека, для того, кто боится жизни,
кто боится рисковать, кто не уверен в своих силах. Сергею же Дорогину даже в
голову не могла прийти мысль позвонить в милицию, он все привык делать сам.
   Вот и сейчас он расхаживал по дому с большой чашкой кофе в руках.  Пришел
Пантелеич,  взялся  убирать  двор.  Сергей  иногда   выходил   на   крыльцо,
перебрасывался с Пантелеичем парой-тройкой незначащих фраз,  преимущественно
о погоде и о ценах, на которые старик жаловался чуть ли не каждый день.
   Сергей напряженно думал, как ему добраться до семейства Вырезубовых,  как
проникнуть в дом. Самые же хорошие  мысли,  как  правило,  приходят  простым
способом.
   В  ворота  дома  доктора  Рычагова,  земля  ему  пухом,  громко  и  нагло
постучали. Пантелеич с граблями в руках, еще не доходя до них, спросил:
   - Кого это там несет?
   - Служба энергонадзора! - услышал он немного охрипший, пропитый голос.
   Пантелеич открыл ворота. Его взору предстал мужчина лет тридцати  пяти  с
испитым лицом, с застывшими слезинками в уголках  глаз.  Мужчина  недовольно
морщился, свою тяжелую сумку он поставил на землю.
   - Почему за свет не платите? - вытащив из кармана серой холщовой  куртки,
грязной  донельзя,  переложенную  в  несколько  раз   ученическую   тетрадь,
пробурчал электрик.
   - Как это не платим? Я оплатил.
   - Когда вы оплатили? Почему у меня ничего не отмечено?
   Мужчина листал страничку за  страничкой.  Потом  плюнул  себе  под  ноги,
растер вязкий плевок подошвой ботинка.
   - Ну платите, так платите, дела ваши. Кто хозяин дома?
   - Хозяйка на работе, -  сказал  Пантелеич,  -  она  в  больнице  в  Клину
работает, в хирургии.
   - Мне по хрен, в хирургии или в зубном кабинете.  Где  ваши  счетчики,  -
мужчина поднял сумку, там загремел металл и звякнуло стекло.
   Пантелеич улыбнулся.
   - Что лыбишься, старик?
   - Сумка у тебя, сынок, приметная.
   - Сумка как сумка, все свое ношу с собой. Тут у меня  пиво.  Добрые  люди
умереть не дали,  а  то  после  вчерашнего  голова  чугунная,  руки  дрожат,
штепсель в розетку вставить не мог.
   - Это понятно, - с пониманием произнес Пантелеич. - Оно бывает не  только
у тебя, и у меня так случается. Что тебе надо?
   - Давай, старик, показания счетчика  запишу  и  скажу,  сколько  платить.
Только обязательно заплати, а то меня потом клясть будете,  скажете,  что  я
заложил.
   Сергей Дорогин тоже вышел на крыльцо. Он смотрел  на  электрика,  который
страдал похмельным синдромом, и иногда по губам Муму пробегала улыбка.
   Электрик зашел в дом, даже не вытирая ног, такие уж они люди,  электрики.
Они везде чувствуют себя хозяевами, им все двери открыты. Попробуй не открой
такому! Еще возьмет да и отключит электричество, и тогда все, пиши пропало.
   Электрик посмотрел на счетчики, оглядел дом.
   - Богато живете, - промычал он.
   - Может, выпить хочешь, мужик? - сказал Дорогин, понимая в душе страдания
электрика.
   - Выпить - оно, конечно, можно, да у меня ничего  нет,  утром  магазин  в
деревне еще не открылся.
   - Давай налью.
   Сергей взял из холодильника бутылку водки, наполнил стакан  до  половины.
Сделал бутерброд, при виде  которого  у  нормального  человека  началось  бы
слюноотделение, причем  обильное.  А  электрик  поморщился,  словно  бы  ему
подсовывали отраву, желая извести со свету.
   Он сел к столу, дрожащей рукой взял стакан.
   - Пантелеич, - позвал Дорогин. Старик появился  мгновенно,  как  джин  из
бутылки, понимая, что именно хочет предложить Дорогин.
   - Может, составишь человеку компанию?
   - А чего ж не составить, я завсегда, - сказал  Пантелеич,  переминаясь  у
стола.
   - Да сядь ты, не мельтеши!
   Пантелеич опустился за  стол  напротив  электрика.  Сергей  и  ему  налил
полстакана. Старик взял в левую  руку  бутерброд,  прижав  ветчину  и  овощи
пальцами, посмотрел на электрика.
   - Ну, мил человек, - сказал Пантелеич, - за твое Здоровье.  Чтобы  голова
не болела да ручки не дрожали.
   - Ага, - сказал электрик и быстро, чтобы  не  расплескать  водку,  поднял
стакан и махом  влил  в  горло.  Дважды  стакан  звякнул  о  зубы.  Электрик
зажмурился, понюхал рукав грязной куртки, принялся хлопать по карманам,  ища
папиросы. Извлек пачку ?Беломора?, грязную и помятую.
   - Нет, ты здесь ?Беломор? не кури.
   - А чего, хороший  табачок!  Ну,  как  знаешь,  могу  и  потерпеть,  -  с
уважением обратился к хозяину дома электрик. - У вас тут, собственно, все  в
порядке.  Я  глянул,  цифры  небольшие,  платить  вам  немного.  Обязательно
заплатите, а то меня мое начальство со свету сживет.
   - Хорошо, Пантелеич оплатит.
   - Да, да,  -  возбужденно  воскликнул  Пантелеич,  -  прямо  вот  сейчас,
приберусь во дворе, сяду на свой велосипед и подъеду, оплачу.
   Сергея словно током ударило: ?Вот  человек,  который  легко  проникает  в
любые дома, которому никто не откажет, которому все открывают двери,  словно
он волшебник. А самое главное, этот человек не  будет  вызывать  подозрений,
работа у него такая -  ходить  по  домам,  проверять,  записывать  показания
счетчиков, возмущаться, пить на халяву водку.
   Электрик запустил руку в свою сумку, извлек бутылку  пива.  Плоскогубцами
оторвал пробку, согнув ее почти пополам?.
   Показал бутылку Пантелеичу.
   - Пивом полирнешь?
   - Можно, конечно, - согласился Пантелеич.
   - Я тоже так думаю: пиво без водки и водка без пива - это выброшенные  на
ветер деньги. А с пивком - то, что надо.  По  шарам  бьет,  и  все  симптомы
снимает, - электрик рассуждал о похмелье с видом специалиста. Даже  глаза  у
него больше не слезились, а смотрели на мир весело и задорно.
   Для него день начинался как нельзя  лучше.  В  первом  же  доме,  который
посетил, налили.
   "Значит, покатит. Значит, так будет продолжаться  до  самого  вечера.  Он
будет переходить из дома в дом, везде его приветят как дорогого гостя. А  он
всем будет говорить одно и то же: что за энергию надо платить в срок,  чтобы
не подключали никаких запрещенных приборов и, вообще, чтобы с электричеством
обращались почтительно, с уважением. А иначе может  случиться  беда,  как  в
соседней деревне: сгорел дом до самого фундамента, и все постройки  сгорели.
А все почему? Да потому, что с электричеством обращаться не умели, сунули  в
кастрюлю кипятильник, а вытащить  хозяйка  забыла,  пошла  в  парник  и  там
возилась. Заметила пожар, когда дом уже пылал. Вот такие бывают дела!"
   Электрик с Пантелеичем выпили пиво. Сергей налил им еще  граммов  по  сто
пятьдесят. Мужчины выпили, с благодарностью посмотрев  на  Сергея.  А  затем
электрик осведомился, который час, и быстро засобирался. Он уже  понимал,  в
этом доме больше не нальют, свою норму он благополучно выбрал. Электрик даже
не шатался, выглядел достаточно бодро.
   Пантелеич проводил его до ворот, простился, пожав руку. А когда вернулся,
Сергей смотрел на старика, улыбаясь.
   - Ну как, Пантелеич, доволен жизнью?
   - А то! - сказал старик. - Вот так, с утра, я даже не рассчитывал.
   - Я тоже, - признался Сергей.
   - А ты-то чего? Ты же не пил.
   - Вот оно и хорошо. Где все наши инструменты?
   - Какие инструменты?
   - Плоскогубцы, отвертки, ключи, проволока... Ведь я где-то все это видел.
   - Я спрятал в кладовке, сложил в ящик все, что с электричеством  связано.
Пойдем покажу.
   Минут через пятнадцать Дорогин уже складывал все барахло в старую  сумку,
ручку которой пришлось связать синей изоляционной лентой.
   - Куда ты собрался?
   - Хочу электриком поработать, - признался Сергей. Старик изумленно  пожал
плечами, дескать, не сошел ли с ума Дорогин. Но тут же хмыкнул: если Дорогин
что-то делает, значит, так тому и быть.
   - Куда далеко собрался?
   - Есть одно место, очень хочу туда попасть. Велосипед свой одолжишь?
   - Конечно, бери, какие дела! Тебе, Сергей, что хочешь!
   - Сам-то ты без него до дому дойдешь?
   - А то! - сказал старик. - Я здесь каждый куст  знаю.  Пойду  потихоньку.
Мне, кстати, сегодня не к спеху, еще и кума навещу. Он что-то  приболел,  на
давление жалуется.
   - Давай, Пантелеич, навести.
   Сергей переоделся. Грязная одежда сделала  его  совсем  другим.  А  когда
перепачкал лицо, то совсем стал похож на сотрудника специфической  службы  -
то ли на сантехника, то ли на электрика. В принципе, эти профессии в  чем-то
близки и схожи.
   В сумке позвякивал металл, из кармана куртки торчала  отвертка-индикатор,
на плече Сергей держал сверток проволоки в ярко-синей оплетке.
   Взглянув в зеркало, Сергей обратился к старику:
   - Как ты считаешь, Пантелеич, похож я на электрика?
   Пантелеич думал минуту. Затем пробурчал:
   - Был бы похож, Сергей, если бы полбутылки водки за ворот заложил.  Тогда
бы был вылитый электрик, а так - нет.
   - Вот этого, Пантелеич, я делать не буду, как-никак за рулем.
   - Если на велосипеде, оно-то и  ничего.  По  ветерку  проедешься,  только
запах останется, а хмель весь выдует.
   - Нет, я передумал, поеду на машине.
   - А Тамаре что сказать?
   - Ничего не говори.
   - Куда ты хоть едешь? - старик спрашивал, понимая,  что  Дорогин  ему  не
ответит.
   Так оно и случилось. Сергей, словно не услышав вопрос,  приподнял  сумку,
дернул ее за ручку. Она ответила звяканьем металла.
   - Ну вот, кажись, все. - Адрес Вырезубовых Сергей знал. - Закрой за  мной
ворота.
   Сергей сел в машину, выехал  из  гаража.  Затем  вернулся  в  дом,  нашел
тетрадку, помял ее в руках и затолкал  в  карман  куртки,  чтобы  один  угол
торчал. Затем вытряхнул гвозди из большой банки, вытащил сверток. Развернул.
В ткани был завернут пистолет, тот самый, который  он  забрал  у  охранников
притона, где ночевали бомжи-рабы, работающие на  галичан.  Проверил  обойму,
пистолет был исправен, в этом Муму не сомневался.
   Пистолет он спрятал за брючный ремень сзади. Пантелеич этого  конечно  не
видел.
   Сергей лишь попросил:
   - Пантелеич, шурупы и гвозди собери, а то я уже опаздываю.
   Куда он  спешил,  Пантелеичу  было  невдомек.  Он  закрыл  ворота,  пожал
плечами.
   "Зачем это ему надо?? - подумал старик, отправляясь в гараж  и  аккуратно
складывая инструменты, каждый на свое место.

Глава 18

   Братья Вырезубовы поднялись с рассветом. Они работали в оранжерее -  Илья
срезал цветы, а Григорий аккуратно складывал в  большую  картонную  коробку,
цветок к цветку: розовые к розовым, желтые к желтым,  пунцовые  к  пунцовым.
Они занимались привычной работой, она у них спорилась.
   Мать дважды  заглянула  в  оранжерею.  Она  была  довольна,  полюбовалась
сыновьями.
   "Все они делают споро, аккуратно, так, как надо.  Даже  придраться  не  к
чему."
   - А басурмана ночью на прогулку выводили, чтобы он воздухом подышал?
   - Я выводил, мама, - сказал Григорий, - целый час по двору гуляли.
   - Ну и как он? - осведомилась женщина.
   - Нормально. Думаю, у нас ему лучше,  чем  на  свободе.  Так  хорошо  его
никогда не кормили.
   - Надо кормить,  -  сказала  Вырезубова,  цокнув  языком,  как  маленькая
девочка цокает в предвкушении леденца или шоколадки. -  Вы  аккуратнее,  это
все-таки цветы, а не дрова, - помогла сыну  получше  взять  длинную  коробку
Наталья Евдокимовна.
   - Мама, как ваша рука?
   - Все хорошо, мазь свое дело сделала. Спала сегодня как убитая,  даже  не
слышала, как Гриша басурмана прогуливал. Давно я так не  спала.  В  больнице
ведь не  выспишься,  там  вечно  кто-то  по  коридорам  шастает,  туда-сюда,
туда-сюда, стонут, охают, кричат... Не люблю больницу,  никогда  не  любила!
Даже вас я не в больнице рожала, а дома, - сказала Наталья Евдокимовна. - Вы
тяжелые были, по пять килограммов каждый. Эти десять килограммов, больше чем
полпуда, под сердцем носила!
   - Тяжелые, мама, были роды? - спросил Григорий.
   - Роды как роды, - ответила Наталья Евдокимовна. - Старуха одна  помогла,
соседка, ее потом мертвой нашли, замерзла зимой.  А  старуха  была  хорошая,
Елизаветой звали.
   - Как царицу, - сказал Григорий, аккуратно всовывая коробку в фургон.
   - Ну хватит, - Наталья Евдокимовна остановила Илью, -  и  так  уж  четыре
коробки нарезали. А Тарасу скажите, если с деньгами задержки будут, я с  ним
больше работать не стану. Желающих на  наши  цветы,  думаю,  хоть  отбавляй.
Мы-то их дешевле продаем, чем другие, а цветы хорошие.
   - Да-да, дешевле, почти на три рубля каждый цветок дешевле отдаем.
   - Вот и я говорю, - с арифметикой у Натальи Евдокимовны  было  не  очень,
посчитать сумму в уме она не могла.
   Братья аккуратно сложили коробки в фургон, закрыли заднюю дверь.
   - Мама, мы поехали. Ты басурмана покорми, он на цепи сидит.
   - А вы что думали, если бы он без цепи сидел, я бы его испугалась? Он  же
совсем щуплый.
   - До юбилея Пушкина, - пошутил Григорий, - осталось всего лишь  два  дня.
Через два дня мы его...
   - Хорошо, хорошо, хватит об этом! - Наталья Евдокимовна не любила,  когда
сыновья становились нетерпеливыми  и  забегали  наперед.  Она  все  привыкла
решать сама, ни на кого не полагаясь. Она всю жизнь жила своим умом, и жизнь
складывалась как нельзя лучше: и дом полная чаша, и цветы  росли  хорошо,  и
дети были хорошими, воспитанными, никогда не перечившими матери.
   "Вот таких бы детей каждой, тогда и порядок был бы во всем, тогда и жизнь
была бы богатой!"
   Дети простились с  мамой,  поинтересовавшись,  что  привезти  из  города.
Наталья Евдокимовна сказала, Илья и  Григорий  покивали  в  ответ,  стараясь
запомнить каждое слово матери.
   Затем забрались в кабину.
   - Ну давай, брат, - сказал Григорий, - сейчас выедем, закурим.
   - Почему это мать не любит, когда в доме курят?
   - Вот не любит - и все. Какие-то у нее воспоминания нехорошие с  табаком,
наверное.
   - Вот и я так думаю.

Женщина вышла за ворота, прикрикнула на собак, которые хотели выбежать за ограду, вдогонку фургону. Псы покорно вернулись. Если бы у них были хвосты, то можно была бы сказать, они вернулись поджав хвосты. Ротвейлеры понимали, кто в этом доме хозяин, чье слово - закон. Можно было ослушаться мужчин, но ослушаться женщину не могли даже лютые псы. От взгляда Натальи Евдокимовны они становились покорными, как ученик третьего класса от строгого взгляда директора школы.
   Наталья Евдокимовна, накрепко закрыв ворота, направилась в дом и занялась
обработкой раны. Мазью надо было пользоваться на  протяжении  трех  дней,  и
тогда любая болячка исчезала.
   Едва она закончила с перевязкой, как услышала  громкий  стук  в  железные
ворота. Женщина вздрогнула.  Собаки,  рыча,  бросились  к  воротам,  пытаясь
заглянуть в узкую щель под ними. Огромные головы не давали  это  сделать,  и
они бросались на ворота, упираясь передними лапами.
   Громкий и наглый стук повторился.
   Наталья Евдокимовна внутренне похолодела и неторопливо и важно  двинулась
к воротам, уже с крыльца крикнув:
   - Кто там?
   - Открывай, хозяйка! - услышала она незнакомый, немного охрипший голос.
   - Кто там, я спрашиваю?
   - Служба энергонадзора, электромонтер Петров, энергетик!
   - Какой еще Петров?  -  женщина  заглянула  в  узкую  вертикальную  щель,
немного раздвинув металлические створки ворот.
   Увидела мужчину с сумкой, ручка которой была перевязана свежей ярко-синей
изоляционной лентой. Мужчина переминался с  ноги  на  ногу,  хмыкал  и  явно
злился, что ворота не открывают.
   - Сейчас, сейчас, родимый... - Наталья Евдокимовна, как,  в  общем-то,  и
большинство  женщин,  электриков,  сантехников  и  сотрудников  службы  газа
уважала и побаивалась, ведь в электричестве она  не  понимала  ничего.  -  А
документ у вас есть? - спросила она.
   - Какой тебе документ, хозяйка? Сейчас провода обрежу, тогда узнаешь, что
к чему! Буду я тут с тобой антимонии разводить, провода натягивать! Открывай
быстрее! Тут у меня на вас информация есть.
   - Какая еще информация? - испуганно открывая ворота, пробормотала Наталья
Евдокимовна.
   - И этих, своих страшилищ, убери куда-нибудь,  чтобы  я  к  счетчику  мог
подойти.
   - Назад, Барон! Назад, Граф! - негромко, но  властно  произнесла  Наталья
Евдокимовна. Псы, рыча, начали пятиться. Сергей вошел во двор.
   - Тут у вас... - он вытащил сложенную тетрадь из кармана, развернул ее. -
Дом номер тринадцать?
   - Тринадцать, - подтвердила Наталья Евдокимовна.
   - Так вот, хозяйка во-первых, это раз, у вас не оплачено за этот месяц, и
мы имеем полное право отключить электроэнергию. А  потом  пишите  заявления,
куда хотите, думайте, разбирайтесь.
   - Погоди, погоди, родимый, чего  оплатить-то  надо?  Мои  сыновья  всегда
платят исправно, и налоги, и всякие там деньги.
   - Вот ты с ними и разбирайся. Может, они у тебя те  денежки,  которые  за
свет намотал счетчик, вот сюда запустили? - и  Дорогин,  запрокинув  голову,
щелкнул  себя  по  горлу.  Щелчок  получился  звонкий,  словно   он   ударил
указательным пальцем по пустой обувной коробке.
   - Нет, нет, что ты, мои сыновья не такие! Иди смотри свой счетчик.
   Сергей внимательно оглядывался. То, что сыновья уехали, он видел, прячась
в кустах и наблюдая за домом.

 - А где тот электрик, что всегда? - с подозрением глядя на Муму, произнесла Наталья Евдокимовна.
   - Где, где.., отпуск у него, лето все-таки. Скотина он, сейчас где-нибудь
рыбку ловит, водку с пивом пьет, а мне тут ходи от дома  к  дому,  словно  я
леший какой!
   - Ты не шуми, не шуми, родимый! Вот посмотри, что у нас  к  чему.  Должен
быть порядок.
   - А это что за провод? - Муму поднял голову,  указывая  плоскогубцами  на
толстый синий провод, который шел от дома к оранжерее.
   - Это? - Наталья Евдокимовна тоже посмотрела на провод, который  украшали
две ласточки с хвостами, похожими на ножницы. Ну как это, что за провод.., в
оранжерею идет, чтобы цветам свет был, чтоб мотор работал, воду качал.
   - А разрешение у вас есть?
   -  Какое  еще  разрешение?  -  уже  совсем  пугаясь,  произнесла  Наталья
Евдокимовна.
   - Разрешение на отвод.
   Сергей уже догадался, эта женщина  в  электричестве  не  понимает  ровным
счетом ничего и можно грузить что угодно, она все будет принимать за  чистую
правду.
   - Ты счетчик хотел посмотреть, так смотри.
   - При чем тут счетчик? Куда провод  идет,  вот  что  меня  интересует!  -
Сергей покопался в сумке, вытащил из нее отвертку и направился к  оранжерее,
дверь которой была распахнута. - Фу ты, да у вас тут цветов, как в  ботсаду!
Красивые какие!
   - Да уж, красивые, хорошо растут, - чтоб хоть как-то  умастить  странного
электрика, произнесла Наталья Евдокимовна.  -  Хочешь,  тебе  букет  нарежу,
родимый?
   - На хрена они мне! Куда его девать, ходить с ним, как с веником? Если бы
на свадьбу шел или на именины, то другой разговор. А так на  хрен  они  мне?
Жена деньги требует, а не цветы.
   - Может, выпить хочешь, закусить?
   - Это, конечно, можно, но, мать, потом к этому мы еще вернемся. А  сейчас
давай открывай дом, смотреть буду.
   Сергей осмотрел дом, переходя  из  комнаты  в  комнату,  делая  вид,  что
изучает проводку. Что-то записывал в свою тетрадку, чертил крестики, нолики,
ставил непонятные Наталье Евдокимовне цифры. Она  уже  вся  извелась,  чужих
людей в доме она не любила.
   - Да у вас, я гляжу, два холодильника?
   - Два, два, родимый. У меня же сыновья, едят много.
   - И псы у вас страшные.
   - Ой, и не говори! Такие страшные, сладу с ними никакого, чужих  даже  на
порог не пускают!
   - Таких надо на цепи держать.
   - Так ко мне сюда никто не ходит, родимый, кого мне бояться? Мы законы не
нарушаем, налоги сыновья все платят до копеечки.
   - Это хорошо. Но я же не налоговая инспекция, мать, что ты  мне  все  это
рассказываешь?
   Обращение  ?мать?  от  постороннего  человека  Наталье   Евдокимовне   не
нравилось, оно ее коробило, оставляло в душе осадок. И постепенно она  стала
закипать на этого странного электрика.
   А тот все ходил.
   - Почему здесь провод не заштробили в стену?
   - Чего, родимый, заштробить надо было?
   - Провод надо в стену прятать,  а  то  торчит  у  вас.  Сгорите  к  черту
когда-нибудь, как в деревне.
   - В какой деревне?
   - Да в Крыжовке дом сгорел. Вначале дом загорелся, тоже проводка была  не
в порядке... Я говорил хозяйке, мол, проводка  у  вас  ни  к  черту,  а  она
говорит: ?Потом, потом?. Вот и сгорели, дотла сгорели, до самого фундамента.
   Сергей с опаской выбрался на крыльцо, осматривая провода. Псы рычали,  но
на крыльцо не поднимались.
   - Э, убери, мать, я в твою оранжерею пройду, у тебя там еще один  счетчик
должен быть.
   - Как же, как же, есть. Даже с этим, с кнопками?.
   - С кнопками, говоришь? - Сергей вытащил из кармана отвертку-индикатор. -
Открывай, мать, - указывая рукой на столб с железным  узким  ящиком,  сказал
он.
   Женщина открыла. Сергей принялся осматривать счетчик с коробкой.
   - Что-то тут у тебя, мать, цифры какие-то большие.
   - Какие есть, родимый, - из властной и  решительной  Наталья  Евдокимовна
постепенно превращалась в растерянную.
   - С рукой у тебя, мать, что?
   - Поранила. Заживать не хочет, - принялась жаловаться на болячку  Наталья
Евдокимовна, пытаясь вызвать жалость у несговорчивого электрика.  -  Я  тебе
бутылку, родимый, дам, ты уж в этом не сомневайся.
   - А я в этом и не сомневаюсь, - Муму вел себя нагло, даже с перебором. Но
этот перебор шел на пользу. С каждой его небрежно брошенной фразой, с каждым
решительным и уверенным движением  Наталья  Евдокимовна  теряла  присутствие
духа.
   "Правильно, - думал Сергей,  -  я  решил  все  верно.  Повезло,  появился
электрик в доме. Это моя, наверное, самая лучшая роль, играю я убедительно."
   Сергей вошел в оранжерею и увидел, что толстый кабель уходит  под  землю.
Он ткнул в него плоскогубцами, ковырнул отверткой.
   - Это что такое?
   - Провод, сынок.
   - Почему он в  землю  идет?  Вы  что  тут,  с  ума  сошли,  электричество
воруете?
   - Какое электричество, сынок?
   - Я сейчас вызову комиссию, они с вами разберутся!
   Сергей почувствовал, что старуха испугана - и испугана сильно. Он был  на
верном пути: за этим  проводом  что-то  скрывалось.  Провод  идет  в  землю,
значит, под оранжереей, полной пьяно пахнущих роз, находится что-то  важное,
секретное - то, что старуха панически боится показывать, - Так  что  у  тебя
там? - Сергей топнул ногой, ударив каблуком в пол. По звуку  он  понял,  под
оранжереей что-то находится.
   -  Да  подвальчик  у  нас  там,  небольшой  такой  подвальчик...  Мы  там
инструменты храним, лейки, грабли.. -  уже  запинающимся  голосом  бормотала
Наталья Евдокимовна, не зная, куда броситься - то ли в дом, к  холодильнику,
и  начать  вытаскивать  бутылки,  чтобы  как-то   задобрить   несговорчивого
электрика и увести его от подозрительного места. А там, в подвале, сидел  на
цепи эфиоп Абеба, и показывать его электрику нельзя ни за какие деньги.
   - Так что у тебя там, хозяйка? Открывай свой погреб, глянуть хочу.
   - Да нечего там смотреть! Обыкновенный подвальчик с  инструментом,  я  же
тебе говорю!
   - Где вход в подвал?
   "Значит, в подвале хранят что-то недозволенное. Вот туда надо попасть."
   Женщина нервничала, хотя и пыталась это скрыть. Муму понял, надо идти  до
конца.
   Но коварства Натальи Евдокимовны даже он не  мог  предвидеть  и  оценить.
Муму высчитал, где вход в подвал, оттолкнул ногой ящик,  причем  сделал  это
властно, как может сделать только электрик.
   - Ага, вот вход, - сказал он. - А ну, мать, открывай! Может, у тебя там в
подвале какие приборы стоят и электричество мотают? Воруете электроэнергию?
   - Нету, нету там никаких  машин,  что  ты,  родимый!  ?Лучше  бы  сыновья
остались дома, они бы знали, как разговаривать с этим электриком!"
   И тут же  животная  интуиция  подсказала  женщине,  что  этот  мужчина  с
довольно чистыми руками  и  аккуратно  остриженными  ногтями  -  никакой  не
электрик. Она еще раз посмотрела на руки, увидела под серой  курткой  белую,
чистую майку - такую, какой у электрика быть не  может,  и  поняла,  что  ее
подозрения и догадки верны, перед ней никакой не  электрик.  И  она  приняла
решение.
   - Ну если, родимый, ты так хочешь, то спустись, глянь. А я уже стара туда
лазать, у меня только сыновья туда ходят, - и она отодвинула второй поддон с
почвой, взялась за кольцо люка. - Иди посмотри, что там.
   Крышка люка поднялась, из подземелья пахнуло сыростью и спертым воздухом.
Железные ступеньки вели вниз.
   - Свет там включается?
   - Да ничего там не включается, родимый, нет там никаких машин!
   Сергей подошел к краю люка,  затем  аккуратно  поставил  ногу  на  первую
металлическую ступень. И только сейчас, на какую-то долю секунды, он  понял,
что делает опрометчивый шаг. Но было уже поздно.
   Наталья Евдокимовна оказалась куда коварнее, чем Сергей мог предположить:
она толкнула его в спину, резко и сильно. И если бы не природная  реакция  и
проворство, которыми Сергей был с детства наделен, он  наверняка  сломал  бы
шею, когда летел вниз  по  крутым  металлическим  ступенькам.  Но  он  успел
схватиться правой рукой за поручень и поэтому не покатился, грохоча, вниз, а
повис. А когда вскочил и опомнился, тяжеленный люк с грохотом закрылся.
   - Эй, ты что делаешь, - успел крикнуть, - мать твою!
   - Какая я тебе  мать!  -  прошипела  Вырезубова,  задвигая  металлический
засов. Теперь люк изнутри не поднимешь, даже мощным  домкратом  сорвать  его
невозможно.
   Сергей попытался плечом поднять люк вверх, но тот не  сдвинулся  даже  на
миллиметр.
   - Будь ты неладна, чертова  старуха!  Это  же  надо!  Теперь  он  уже  не
сомневался, что именно старуха и ее сыновья  повинны  в  смерти  заведующего
лабораторией и Риты Кижеватовой. Но легче от этого Дорогину не стало  ни  на
йоту, ведь он и  сам  теперь  оказался  пленником  в  руках  гнусных  убийц.
Единственное, что грело, так это пистолет за брючным ремнем, который Дорогин
предусмотрительно взял с собой.
   - Кто там? - услышал  Дорогин  голос,  донесшийся  из  подземелья.  Затем
загремела, зазвякала цепь. - Кто там? - опять повторился вопрос и воцарилась
тишина, еще более страшная и гнетущая из-за кромешной тьмы.
   Сергей принялся копаться в карманах,  нашел  зажигалку.  Щелкнул.  Язычок
пламени осветил шершавые бетонные  стены,  металлические  ступени,  бетонный
свод и, естественно, его самого.
   Цепь внизу опять загремела, загрохотала.
   - Дорогин! Дорогин, ты?! - услышал он знакомый голос.
   - А там кто? - бросил вопрос во тьму Дорогин.
   - Это же я, я, Абеба!
   - Абеба? -  Сергей  спустился  вниз  и,  светя  перед  собой  зажигалкой,
двинулся по подземелью.
   - Зачем свет выключил? - бормотал Абеба. Подойдя к эфиопу, Сергей увидел,
что тот посажен на цепь, а на шее у его кореша и соседа  по  тюремным  нарам
металлический ошейник.
   - Кто это тебя так, Абеба?
   - Они, они, братья Вырезубовы!
   - Зачем?
   - Они говорят, - все еще не веря в то, что произносит,  сказал  Абеба,  -
что меня сожрать хотят. Говорят, так они отметят юбилей Пушкина, до которого
осталось два дня.
   - Да ты что, с ума сошел, Абеба?
   - Нет, нет, они так говорят.
   - Черт подери! - буркнул Сергей, сплевывая под ноги. - И что,  давно  они
тебя тут держат?
   - Уже три дня и три ночи. Выводят меня по ночам  на  прогулку,  водят  по
двору на цепи, чтобы я воздухом дышал и жир нагуливал.  Кормят  хорошо,  вот
только сигарет не дают. Дай закурить?
   Дорогин подал эфиопу сигарету, щелкнул зажигалкой. Закурил сам.
   - Иди сюда, Сергей, садись! - эфиоп взял Дорогина за локоть  и  повел  за
собой. Они сели на грязный тюфяк под стеной.
   - А там что? - ткнув пальцем в глубину, спросил Сергей.
   - Я не знаю.
   Сергей принялся ощупывать цепь. Затем взял из кармана отвертку и принялся
ею ковырять замок. Уж что-что, а замки открывать он умел.  Сердцевина  замка
хрустнула, как скорлупа ореха, и дужка выскочила. Дорогин  отбросил  цепь  и
замок в сторону, снял металлический ошейник.
   Абеба принялся вертеть головой и тереть шею.
   - Как собаку держали! Представляешь, Сергей?
   - А почему? За что? Где они тебя схватили?
   - Да там, Сергей, на Киевском. Ты мне деньги дал, я пошел цветов  купить.
Они мне говорят: ?Пошли, продадим цветов?. Я залез в  фургон  и...  -  Абеба
сбивчиво пересказывал Дорогину свои  приключения,  то,  как  он  оказался  в
подвале дома Вырезубовых.
   Дорогину ничего не оставалось, как выругаться матом, после  того  как  он
дослушал эфиопа Абебу.
   - Ты, Сергей, думаешь, они нас убьют? - уже начал паниковать Абеба.
   - Попробуют, - твердо произнес Дорогин, понимая, что выбраться  из  этого
подземелья будет чрезвычайно трудно. - Пошли поищем выход.  У  таких  зверей
обязательно должен быть второй выход из норы, - Сергей рассуждал логично.
   Но уже через час, когда в  зажигалке  кончался  газ,  Сергей  понял,  его
предположения ошибочны и выход из этого подземелья один - через  люк.  Можно
было закрыться в подземелье и ждать, когда кто-нибудь их освободит, а может,
никому и в голову не придет попытаться это сделать. Но на  всякий  случай  в
две проушины Сергей всунул цепь, которой был прикован эфиоп, и  завязал  ее.
Теперь люк просто так не открыть. Во всяком случае,  они  с  Абебой  услышат
грохот.
   В подземелье было два уровня. Сергей  исползал  его  весь,  лишь  изредка
светя себе зажигалкой.
   "Почему я оставил сумку наверху? Лучше бы она упала вместе со мной.  Ведь
в сумке был фонарь."
   Сергей уже дважды проверил пистолет, понимая, что теперь может  надеяться
лишь на него.
   Абеба уже успокоился, он лишь каждые десять минут задавал вопрос:
   - Они нас сожрут, Сергей? Сожрут, да?
   - Да не умирай ты, Абеба, до расстрела! И  знай,  мы  им  так  просто  не
дадимся.
   - Да-да, не дадимся! - твердил Абеба, вращая глазами и испуганно моргая.
   Сергей размышлял, как выбраться из этого чертова подземелья: ?И  кто  его
построил, такое крепкое? Были бы гранаты, так можно было бы взорвать  люк  и
через него попытаться выбраться?.
   Но гранат не было и рассуждать об этом не имело смысла. Оставалось только
ждать, когда Вырезубовы сами спустятся в подземелье.

***

   Фургон с аляповатой надписью на бортах ?Живые цветы? приехал в три  часа.
Братьев удивило, что мать не сидит у ворот на лавочке  и  не  встречает  их.
Трижды они посигналили, Григорию пришлось перелезть через  забор  и  открыть
ворота изнутри. Из оранжереи  вышла  Наталья  Евдокимовна  с  двустволкой  в
руках. Григория подобный вид матери удивил.
   - Мама, что произошло? Случилось что-нибудь?
   - Случилось,  случилось,  будьте  вы  оба  неладны!  Навели  на  наш  дом
несчастье, ничего вам доверить нельзя! Все из-за вас!
   - Что произошло? Что случилось?
   - Давайте быстро заезжайте и закрывайтесь!
   Машина въехала  во  двор,  ворота  были  закрыты.  Женщина  рассказала  о
странном электрике, который на электрика не похож, и о том,  как  ловко  она
заперла его в подземелье.
   - Он там, с этим басурманом.
   - Мама, не волнуйтесь, -  сказал  Илья,  -  с  ними  мы  разберемся,  нет
проблем!
   - Это ты так думаешь!
   Но убежденность сыновей Наталью Евдокимовну немного успокоила.
   - Мама, мы туда спустимся, убьем электрика, убьем эфиопа.
   - Да-да, их надо убить, и как можно быстрее. А  вы  там  хорошо  заделали
выход?
   - Мама, что вы,  там  никак  не  выберешься,  можно  только  взорвать!  -
убежденно говорил Илья, ведь  это  он  сам  забетонировал  второй  выход  из
подземелья. - Я за это отвечаю!
   - Ты бы, сынок, лучше не  отвечал,  а  подумал,  как  этих  гадов  оттуда
выкурить и уничтожить.
   - Мама, все сделаем, только  не  волнуйтесь!  Уже  через  полчаса  братья
Вырезубовы были в бронежилетах, на головах - приборы ночного видения. Братья
переглядывались, самодовольно  скаля  зубы.  Они  предполагали,  что  сейчас
начнется  веселье,  вновь  в  кровь  поступит  адреналин,   они   хорошенько
поохотятся и  уничтожат  мерзавца,  который  мешает  жить  и  который  своим
появлением расстроил маму. Ведь мама - это святое, ее обижать  нельзя  ни  в
коем случае. Кто обижает мать - тот последний человек, и он обязан умереть.
   Но уже сразу братья Вырезубовы были обескуражены: люк открыть не удалось.
   - Сволочь! - сказал Григорий. - Какой мерзавец изнутри люк закрыл!
   - Что будем делать? - спросил Илья.
   - Люк-то мы откроем. Вы, мама, идите в дом и ни о чем не беспокойтесь,  -
в руке Григория была граната.  -  Откроем,  бросим  гранату  вниз,  а  потом
спустимся сами.
   - Нет, я буду здесь, - сказала Наталья Евдокимовна.
   Она стояла рядом с люком, широко расставив ноги, в  комнатных  тапках,  в
руках у нее было охотничье ружье. Она стояла, как матрос на палубе корабля.
   Братья Вырезубовы  сновали  вокруг  люка.  Они  принесли  большой  лом  и
принялись ковырять пол, подсовывая лом под край люка.
   Но тут же Григорий сказал:
   - Илья, не надо лом, давай открутим завесы.
   Работа пошла. Минут за  пятнадцать  огромные  шурупы  были  выкручены  из
петель, и теперь люк можно было поднять.
   Сергей Дорогин и эфиоп Абеба слышали всю  эту  возню.  Люк  приподняли  и
сдвинули, но цепь не давала сдвинуть его до конца.
   Григорий присел на корточки и крикнул в щель:
   - Ну, как ты там, электрик?
   - Живой! - отозвался Дорогин.
   - Это ты пока живой. Как там наш эфиоп? Абеба гордо крикнул:
   - Тоже пока живой!
   - Это все временно, скоро вы будете мертвы. Готовьтесь к смерти!
   - Пошел ты...! - крикнул Абеба.
   Лица  братьев  Вырезубовых  поморщились,  а  лицо   Натальи   Евдокимовны
оставалось каменным, только пальцы крепче сжали ружье.
   - Мама, мы спустимся вниз, - говорил Григорий,  -  вы  люк  закроете.  Мы
постучим. Мы  этих  гадов  утихомирим  быстро.  Подойдите  сюда!  -  крикнул
Григорий, обращаясь к Муму и эфиопу.
   - Тебе надо, сам спустись! - держа в руках пистолет, ответил Сергей.
   - Сейчас спустимся! - был ответ Григория Вырезубова.
   Братья еще раз переглянулись. Григорий сорвал чеку с гранаты и бросил  ее
в щель, узкую, на кулак. Илья тут же вернул крышку люка на место.
   И на этот раз интуиция не подвела Дорогина. Он схватил Абебу, потащил  по
тоннелю. Абеба не понимал, что происходит. У них за спиной громыхнул  мощный
взрыв - такой мощный, что оранжерея вздрогнула,  стекла  зазвенели,  а  розы
закачались на своих длинных стеблях, и капли  воды,  сверкая,  посыпались  с
нежных лепестков.
   - Порядок, - буркнул Вырезубов, ломом отвернул  крышку  люка  и  бросился
вниз, держа в одной руке пистолет, а в другой - металлический прут.
   Загрохотали  ступеньки.  За  Григорием   быстро   спустился   Илья.   Люк
захлопнулся, а подземелье окунулось в кромешную тьму. Но кромешной эта  тьма
была лишь для Дорогина. Он успел увидеть силуэт одного из братьев, и  силуэт
показался ему странным. Но что именно вызвало подозрения у Дорогина, он себе
сразу ответить не смог.
   - Ну, как вы там, живы? - крикнул Григорий, и эхо полетело по подземелью.
   - Молчи! - прошептал Дорогин, прижимая Абебу к стене левой рукой,  правая
же, с пистолетом, была прижата к ноге.
   Они спрятались в маленьком проеме.
   "Что же там такое, что вызвало подозрение? - иступленно думал Дорогин.  -
И тут он вспомнил:
   - Голова! Голова была очень странной! Да, у него на голове прибор ночного
видения. Мать его!..
   - Быстро, быстро! - зашептал он, схватив за  локоть  эфиопа.  Толкая  его
перед собой, он двинулся в глубину подземелья.
   "Туда, к лестнице, ко второму ярусу, только там можно спастись."
   Когда граната взорвалась,  осколки  перерубили  провода.  И  Илья  дважды
проверил, есть ли в подземелье свет. Света не было. Все  преимущества  -  на
стороне братьев Вырезубовых. Они в своей победе не сомневались ни секунды.
   Григорий приблизился к брату и прошептал:
   - Они пошли туда, - Григорий увидел светлый, немного мерцающий силуэт  и,
вскинув руку, дважды  выстрелил.  Пули,  высекая  искры  из  бетонных  стен,
полетели, срикошетив о бетон, но ни одна не попала ни в Муму,  ни  в  эфиопа
Абебу.
   - Быстрее, Абеба!
   Эфиоп, как обезьяна, взобрался наверх, за ним следом Сергей. О  том,  что
на второй ярус существует еще один вход, ни Абеба, ни Дорогин не знали.  Они
тяжело дышали, они ожидали своих врагов, сидя на втором ярусе.  Дорогин  был
готов стрелять, едва  заслышав  какой-нибудь  посторонний  звук.  Но  братья
Вырезубовы были хитры. Спасти в кромешной тьме от безжалостных убийц  эфиопа
Абебу и Сергея Дорогина могло лишь везение и слух.
   Сергей слышал шаги, которые медленно приближались. Железным  прутом  Илья
постукивал по бетонной стене. Сергей понял: сейчас или никогда.
   Братья Вырезубовы готовы были ко всему, кроме  одного-единственного:  они
даже не могли предположить, что один из их врагов вооружен пистолетом,  ?ТТ?
и пользоваться этим пистолетом умеет. Напряженно вслушиваясь в  позвякивание
стального прута о стальную стену, Сергей сосредоточился, прикидывая,  где  в
данный момент может находиться соперник. На мгновение он свесился со второго
яруса и выстрелил. Если бы Григорий шел вдоль самой стены, то пуля попала бы
ему в голову, а так она лишь ударила в стену рядом, высекла искру.
   Григорий опешил.
   - Илья, Илья, - крикнул он, прячась в простенок, - у  этой  суки  оружие!
Оружие, слышишь?
   Илья же не слышал криков брата, все  тонуло  в  грохоте  выстрелов.  Илья
подумал, что это стреляет его брат, и самодовольно улыбнулся.
   "Неужели повезет  ему,  а  не  мне?  Если  бы  я  убил  этого  долбанного
электрика, вот бы мама порадовалась.? А Григорий опять закричал:
   - Илья! Илья! - и поняв, что брат не слышит, бросился за ним вдогонку.
   Он мчался по узкому проходу, затем принялся взбираться  по  металлическим
скобам.
   - Илья, Илья, стой!
   Сергей ориентировался лишь по голосам своих врагов.
   - Ложись, - прошептал он, прижимая Абебу к бетонному полу. -  Лежи  и  не
шевелись.
   Сам же он пополз по проходу, понимая,  что  на  этот  раз  враг  появится
совсем в другом месте. Он рукой нащупал угол узкого проема,  такого  узкого,
что двое в него не протиснутся, а вот один может. Он,  притаившись,  услышал
крик Григория: ?Илья! Илья!? - и по нему понял,  тот  пытается  предупредить
брата, что соперник вооружен.
   Илья был слишком поглощен охотой и  слишком  самоуверен.  Он  шел,  держа
пистолет в правой руке, прут в левой, шел тихо - так, чтобы  не  производить
ни малейшего шума, даже задерживал дыхание.
   Но Дорогин услышал приближение врага. И ответом на появление  врага  были
два выстрела. Илья ойкнул, пуля вошла в низ живота, не  прикрытого  жилетом.
Сергей стрелял, стоя на колене. Он бросился к Вырезубову, который  корчился,
пытаясь руками  зажать  рану,  вначале  стонал,  а  потом  принялся  кричать
истерично и жутко.
   Сергей нащупал под рукой пистолет,  который  Илья  уронил,  нащупал  тело
Вырезубова,  дотянулся  до  головы  и   сорвал   прибор   ночного   видения.
Развернувшись, он пополз назад.
   А Илья вопил, звал на помощь брата. Но Григорий не спешил,  понимая,  там
его может поджидать смерть.
   - Эй, ты, - крикнул Дорогин, - что ж ты медлишь, что ж ты прячешься?  Иди
сюда, иди помоги братцу. Он тут подыхает.
   - Я тебя убью, урок?, ублюдок! - кричал Григорий.
   Кричал и Илья, но постепенно его голос слабел,  крики  сменились  хрипом,
стонами. Илья перевернулся на живот и на четвереньках, одной  рукой  зажимая
рану, пополз по подземелью, пополз к люку - туда, где была мама, ведь только
она могла его спасти.
   Григорий Вырезубов крался по темному коридору, прижимаясь к стене.  Самым
страшным было то, что прибор ночного видения, который Сергей сорвал с головы
Ильи Вырезубова, оказался ни к черту. То ли Илья ударился им о  бетон  и  он
перестал работать, то ли  что-то  отключилось  и  сломалось,  одним  словом,
прибор стал бесполезен.
   Сергей вернулся к Абебе, да и Григорий передумал нападать на электрика  и
эфиопа, поняв, что надо спасать брата: мама не простит, да  и  он  сам  себе
этого никогда не простит.
   Он пробрался к Илье и потащил его к входу, шепча:
   - Держись, Илюша, мама тебе поможет!
   - Умираю, умираю, - стонал и шептал, скрежеща зубами, Илья  Вырезубов.  -
Он попал в меня, попал.., слышишь? Я хочу пить... Пить, Гриша, воды...
   - Потерпи, родной, сейчас выберемся. Там мама, она поможет.
   - Убей его, Гриша, убей! Зарежь его, отрежь ему яйца, выпусти кишки...
   - Хорошо, Илюша, я их обоих прирежу! Ты же  знаешь,  если  я  обещаю,  то
выполняю.
   - Да, выполни...
   Наталья Евдокимовна лежала в оранжерее, прижав ухо к  люку.  Она  слышала
грохот выстрелов, слышала крики. Но чем она  могла  помочь  своим  сыновьям,
ведь те находились под землей, а она сверху?
   - Иди сюда, ублюдок! - прячась в простенок, кричал Сергей Дорогин. -  Иди
убей меня, если ты такой умный! Попробуй это сделать!
   Григорий не отвечал. Нервы сдали, когда он подтащил смертельно  раненного
брата к лестнице. Оставалось лишь  поднять  наверх,  но  он  не  стал  этого
делать, он побежал туда, где скрывался враг.
   Илья стонал, он умирал. И от слуха матери  эти  стоны  не  скрылись.  Она
услышала их и, забыв обо всем на свете, свернула крышку люка, откинула ее  и
бросилась вниз, к любимому  сыну.  Она  была  очень  сильной  женщиной.  Она
схватила Илью, потащила наверх, как волчица тянет из норы ягненка. Она  таки
вытащила его.
   Тут же подбежали псы. Завидев кровь, они начали рычать, вращать  глазами.
Они были готовы броситься на Илью и рвать его на куски.
   - Пошли вон! - крикнула на собак Наталья Евдокимовна.
   Илья запрокинул голову, розовая пена выступила на губах.
   - Мама, мамочка, я умираю.., простите меня...
   - Илюша, сынок, держись! Держись, сынок! Псы стояли  и  дрожали,  готовые
броситься на Илью. Наталья Евдокимовна схватила в руки ружье  и  выстрелила,
разрядив оба ствола. Выстрелы были точными. Да и тяжело было промахнуться  с
трех шагов. Псы забились в конвульсиях: Граф крутился на боку с размозженной
картечью головой,  а  Барон  дергался  в  луже  крови.  Наталья  Евдокимовна
схватила на руки Илью и потащила к дому. Ружье она оставила у люка.
   Григорий скорее всего от страха  потерял  бдительность,  а  может,  нервы
сдали, а может, прилив ярости ослепил его. Он уже мчался напролом, навстречу
своей смерти. Сергей слышал шаги, он прикинул, когда Григорий поравняется  с
тем простенком, за которым он спрятался, и  в  тот  момент,  когда  Григорий
занес ногу для следующего шага, рука с пистолетом, вернее, рукоять  тяжелого
пистолета резко ударила ему в лицо. Григорий от  неожиданности  уронил  свой
пистолет.
   Дорогин бросился на него сверху, схватил за голову  и  принялся  колотить
Григория головой о стену. Он бил до тех пор, пока Григорий не замер.
   А затем крикнул в подземелье:
   - Абеба, сюда, сюда!
   Эфиоп появился через минуту. Он дрожал так сильно, что даже слова не  мог
произнести. Муму слышал, как стучат зубы эфиопа.
   - Все кончено, - сказал он, - но там, наверху, осталась старуха.
   Они, связав Григория, поволокли туда, где брезжил слабый свет.
   Наталья Евдокимовна  перевязывала  рану  своему  сыну,  который  был  уже
бледен, его глаза закатывались, и минуты его жизни были сочтены.
   Сергей Дорогин вытащил вместе с Абебой Григория Вырезубова в оранжерею. И
тут появилась Наталья Евдокимовна с ружьем в руках.
   - Абеба, назад! В подвал! - крикнул Дорогин. Эфиоп юркнул в подземелье. А
Сергей  понял,  что  старуху  уже  не   сможет   остановить   ничто,   кроме
одногоедин-ственного. Наталья Евдокимовна медленно поднимала  ружье,  Сергей
же приставил пистолет к голове Григория, разбитой и окровавленной.  Григорий
уже пришел в себя, смотрел на мать, моргал глазами. Из глаз текли слезы.
   - Мама, мама, я не хотел!
   - Брось ружье, - шепотом сказал Дорогин, - или я пристрелю  твоего  сына.
Поверь, я это сделаю, мне терять нечего!
   Ружье дрогнуло в руках женщины, она его опустила стволами вниз.
   - Брось, я сказал!
   - Мама, мама, стреляйте! - шептал Григорий, истекая кровью.
   Ружье упало к ногам.
   - Абеба! - позвал Дорогин. - Иди сюда! Курчавая голова возникла из проема
люка над ящиком с землей. Она напоминала какой-то удивительно курчавый плод,
то ли кокосовый орех, то ли еще что-то экзотическое.
   - Свяжи ей руки. И не дури, женщина, я его застрелю!
   Абеба с опаской, боясь и дрожа, связал Наталье Евдокимовне руки.

***

   Следователь Сергеев и группа захвата появились, как всегда,  после  того,
как самая грязная и тяжелая работа была сделана. Следователь не мог поверить
в то, что услышал, но увиденное говорило само за себя.
   - Ну ты, Дорогин, даешь! - бормотал Сергеев, утирая вспотевшее лицо.
   - Мне ничего не оставалось, - коротко ответил Сергей.
   Обыск принес страшные результаты. В  холодильнике  были  найдены  остатки
человеческих тел. Также в подушке была найдена поваренная книга,  в  которую
Наталья Евдокимовна Вырезубова записывала рецепты приготовления  человечьего
мяса и имена всех, кого она со своими сыновьями отправила на тот свет.
   Эфиоп Абеба, путая слова, пытался объяснить  омоновцам,  которые  угощали
его сигаретами, что с ним произошло и то, что должно было произойти.

***

   Когда  Сергей  Дорогин  позвонил  Варваре  Белкиной,  до  юбилея  Пушкина
оставался один день.
   - Варвара, - сказал Сергей, - Абеба у меня. Так что  подъезжай.  Он  тебе
может рассказать много интересного, причем такого, что  даже  ты,  со  своей
буйной фантазией, вряд ли можешь представить.
   - Сейчас буду, - крикнула Варвара, - ведь  до  юбилея  Пушкина  еще  один
день. Если я сегодня  напишу  материал,  то,  вполне  возможно,  его  успеют
поставить в праздничный номер.



   Андрей ВОРОНИН и Максим ГАРИН 
   ПОБЕДИТЕЛЬ ВСЕГДА ПРАВ 
 
 
 
   ONLINE БИБЛИОТЕКА tp://www.bestlibrary.ru 
 
 
Анонс 
 
    Ради  того,  чтобы  наказать  врага,  обидчика,  чтобы  восторжествовала
справедливость, человек готов на все. Единственное на что он не имеет  права
- умереть, пока живы его враги...
   Герой книги Андрея Воронина готов на все, ему нечего терять. Но жизнь  не
научила его различать под  маской  друзей  врагов,  не  научила  жестокостью
отвечать на жестокость. Прозрение пришло к нему поздно -  он  потерял  жену,
детей, доброе имя, четыре года пришлось провести  в  тюрьме,  и  даже  после
этого у него попытались отнять последнее - жизнь.
 
Глава 1 
 
   Сухой пыльный вечер вконец измотал огромный город. Но даже  близкая  ночь
не сулила прохлады. Бетон, асфальт, чугунные ограды нагрелись так, что к ним
страшно  было  прикоснуться.  Ярко-желтое  солнце,  колеблющееся  в  мареве,
зависло над горизонтом и, казалось, никогда больше не зайдет.
   Даже на окраине Москвы, неподалеку от кольцевой дороги, жара ощущалась во
всем ее ужасном великолепии. Немолодой мужчина, ничем не примечательный,  ни
на что особенное не претендующий, каких в Москве тысячи, сидел на лавочке на
краю небольшого запущенного парка, спасаясь от лучей солнца в тени  большого
куста  сирени.  Редкие,  давно  не  стриженные,  начинающие  седеть  волосы,
потухший взгляд почти бесцветных глаз, дешевая, неумело выстиранная куртка и
в руках спасительная бутылка с холодным пивом.
   Парк был как бы продолжением леса, растянувшегося за  кольцевой  дорогой,
клином вторгшегося в город.  С  лавки  открывался  вид  на  череду  бетонных
восемнадцатиэтажных домов, выстроившихся один за другим вдоль широкой улицы.
   Мужчине страстно хотелось выпить пива,  не  отрываясь  от  горлышка,  всю
бутылку, до последней капли. Но он сдерживал себя, денег на  вторую  бутылку
не хватило бы. Значит, приходилось растягивать удовольствие, принимать  пиво
микроскопическими  дозами.  Он  бы  с  удовольствием  выпил  и   чего-нибудь
покрепче, несмотря на жару, но так далеко его мечты не простирались.
   Люди проходили  мимо  по  тротуару,  не  обращая  внимания  на  одинокого
пьяницу, расположившегося на скамейке недалеко от дороги. Приподняв бутылку,
в которой оставалось еще  немного  пива,  мужчина  тяжело  вздохнул.  Больше
развлечений  на  сегодняшний   день   не   предвиделось.   Немного   спасала
дальнозоркость: иногда в открытых окнах ему удавалось  рассмотреть  раздетых
до белья женщин.
   Опустив взгляд, выпивоха заметил остановившегося напротив  него  у  самой
кромки тротуара молодого парня: худого, испитого, с побитым оспой  лицом.  В
одной руке тот держал полиэтиленовый пакет, набитый под завязку бутылками  с
пивом, а в  другой  сжимал  что-то  плоское,  прямоугольное,  упакованное  в
гофрированный картон и склеенное по периметру скотчем.
   Парень невесело улыбнулся и подмигнул незнакомому мужчине. Не  дождавшись
вразумительного ответа, он ступил на траву и, даже не спрашивая  разрешения,
пристроился рядом на лавочке.
   - Привет, - словно в пустоту произнес он и достал бутылку с пивом,  ловко
открыл ее о спинку лавки,  выпил  не  отрываясь  и  после  этого  причмокнул
языком. - Это ничего, что я так, сразу?
   Мужчина пожал плечами. Пива в его бутылке оставалось на три глотка.
   - Даже не знаю, как тебя зовут, - сказал парень, - но живем-то мы  рядом,
значит, соседи.
   - Соседи, - согласился мужчина, поглядывая на полиэтиленовый пакет.
   - Хочешь выпить холодненького? - расщедрился парень.
   Жизнь приучила мужчину к тому, что халява  редко  доводит  до  добра,  но
сейчас ему вроде ничего не угрожало.
   - Можно. Лень к магазину идти, - на всякий случай соврал он насчет  своей
финансовой состоятельности и завладел заветной бутылкой.
   - Страшную вещь несу, - парень похлопал по гофрированному картону, - даже
не знаю, как и объяснить. Страшная вещь.
   - Чего это? - вяло  поинтересовался  мужчина,  слизывая  выступившую  над
горлышком пенную шапку.
   - Мать, наверное, из дому выгонит. Она, как собака, нюхом почует,  что  я
эту штуку снова домой притащил.
   - Чего там у тебя? - уже с любопытством спросил мужчина.
   Парень выглядел озабоченным и расстроенным.
   -  Зеркало,  в  которое  покойники  смотрелись.  Посмотришь  в  него,   и
непременно беда случится. Я бы тебе показал, но оно заклеено.
   - Спасибо, не надо, - мужчина  чуть  отодвинулся  от  парня,  прикидывая,
сумасшедший тот или ему просто голову напекло.
   - Разбить хотел, - вздохнул парень, - но нельзя этого  делать,  покойники
не простят. Они же в него смотрелись.  Выбросил  бы  -  тоже  нельзя.  Можно
только потерять, - парень захихикал. - Я думал, что все устроил, неделю тому
назад упаковал его, заклеил и к  метро  пошел.  Цветы  покупал.  Положил  на
парапете возле цветочницы, пока она мне цветы  заворачивала,  взял  букет  и
пошел. А зеркало оставил, думал, избавился навсегда. А оно меня снова нашло.
   - Как это? - поинтересовался мужчина, почувствовав,  что  крепкое  темное
пиво потихоньку начинает его разбирать.
   - Не знаю, уж такая это  вещь.  Сегодня  шел  из  метро,  а  меня  кто-то
окликает. Смотрю, цветочница бежит, говорит: "Молодой  человек,  вы  у  меня
свою вещь забыли", - и сует мне в руки мое же зеркало. Вижу, она его даже не
распечатывала, не знала,  что  внутри,  но  чувствовала,  наверное,  как  та
собака.
   - Я бы распечатал, -  мечтательно  проговорил  мужчина,  -  вдруг  деньги
внутри?
   - Вот так оно ко мне и вернулось. Может, тебе показать?
   - Не надо, - мужчина зажал  бутылку  между  ног  и  принялся  прикуривать
дешевую плоскую сигарету.
   - Я даже не знаю,  внутри  оно  или  нет.  Конечно  же  там,  -  ощупывая
картонку, проговорил парень. - Гадалке какой-нибудь продам, они  такие  вещи
любят.
   Раздался звук отрываемой клейкой ленты.  Мужчина  решил  не  смотреть  на
парня: вдруг увидит свое отражение  в  чертовом  зеркале,  которое  приносит
владельцу одни несчастья.
   Парень заглянул под картонку и вздохнул:
   - Целой, черт его не возьмет!
   Он до половины вытащил обрамленное простой деревянной рамочкой зеркало  и
заглянул в него.  Там  отражался  кусок  выцветшего  грязного  неба  и  верх
многоэтажного дома. На самом краю бетонной стены он увидел три фигурки.  Три
худенькие девочки стояли взявшись за руки. От удивления парень раскрыл  рот.
Все три девчушки были абсолютно голыми. Он мелко потряс головой, думая,  что
ему мерещится.
   И тут девочки  присели,  словно  собирались  прыгнуть  с  крыши.  Зеркало
задрожало в руках парня, в нем теперь отражалось  только  небо.  Он  вскинул
голову и не сразу понял, какой из домов увидел в зеркале.
   - Там бабы на крыше голые! - дрожащим голосом  проговорил  Он,  показывая
рукой на жилой массив.
   Мужчина  живо  заинтересовался,  но  сколько   ни   вглядывался,   ничего
достойного внимания не видел.
   - Нету никого.
   - Точно тебе говорю, три бабы совсем молодые, девочки еще, голые на крыше
стояли, вроде как прыгать собрались...
   - И что?
   - Исчезли.
   - Спрыгнули?
   - Нет. Пропали.
   - Такого не бывает. Парень пожал плечами.
   "Сумасшедший, - подумал мужчина, - ей-богу,  сумасшедший!  Ерунду  всякую
про зеркало нес."
   - Я их тут видел! - парень попытался сунуть под нос мужчины  зеркало,  но
тот замахал руками, расплескивая недопитое пиво, вскочил с лавки и побежал к
улице.
   "Может, они и в самом деле спрыгнули? - подумал парень.  -  Почему  я  не
слышал крика? Почему сейчас никто шум не  поднимает?  -  он  всматривался  в
дома, но нигде оживления не наблюдалось. - Чертово зеркало! Гадалке продам!"
   Парень поднялся и, склонившись под тяжестью мешка с бутылками,  побрел  к
жилому массиву.
   - Этот дом, что ли? - говорил он сам себе, стоя у высокой бетонной башни.
   Сумерки  уже  сгущались.  Из  оцепенения   его   вывел   сигнал   машины,
нетерпеливый и наглый. Парень  отскочил  в  сторону  и  мимо  него  пронесся
микроавтобус "хонда".
   Солнце, уже добравшееся до зенита, предвещало горячий  изнуряющий  вечер,
когда практически невозможно работать, когда все мысли - лишь  о  прохладной
воде реки, о холодном пиве, а у людей искушенных в ушах сам собой  возникает
гул несуществующего кондиционера.
   Микроавтобус "хонда" стоял  на  окраине  Москвы,  на  одной  из  дворовых
стоянок. Это совсем маленькая  компактная  машинка,  без  всяких  наворотов,
кондиционера  здесь  нет  и  помину,  поэтому  обе  раздвижные  дверцы  были
распахнуты. Но даже ветер, продувавший салон, не приносил облегчения,  жесть
кузова раскалилась под солнцем так, что, казалось,  еще  немного,  и  краска
пойдет пузырями.
   В салоне сидели четверо мужчин: шофер, абсолютно  безразличный  ко  всему
происходящему, спиной к нему на откидном сиденье, широко разбросив  ноги,  -
немолодой уже человек с седой шевелюрой и с умными  глазами,  одним  словом,
породистый, привыкший в этой жизни занимать много  места.  Звали  его  Роман
Сагалович. Напротив  него,  скромно  положив  руки  на  колени,  сидел  Иван
Карманов, неброский, но тоже породистый. На заднем сиденье, уронив голову на
телевизионную камеру, дремал мужчина  лет  тридцати.  Его  в  этой  компании
называли просто Пашей, большего он не заслужил.
   - Что они себе позволяют? - взглянув на часы, театрально воскликнул Роман
Сагалович.
   Сценарист Иван Карманов, единственный из всей компании, мог разговаривать
с режиссером на равных.
   - Время еще позволяет, - спокойно произнес он.
   - На съемку нужно приходить заранее.
   - Они же не профессиональные актрисы!
   - Это ты их распустил.
   -  При  чем  тут  я?  -  вяло  махнул  рукой  Иван  Карманов  и  принялся
обмахиваться листками сценария, сколотыми золотистой скрепкой. - Была  бы  у
нас  нормальная  группа:  с   директором,   с   ассистентом   режиссера,   с
администратором, я бы к твоим девкам и близко не подходил.
   - Была бы... - состроил гримасу  Роман  Сагалович.  -  Будет  у  нас  еще
группа.
   - Ой ли! - засомневался Иван. - Большое кино мы поднять не сумеем.
   - Не в деньгах дело, - обрезал Роман Сагалович. - Можно снять приличный и
малобюджетный фильм. Иван захихикал:
   - Приличный, говоришь?
   - Да, в любом жанре можно снимать шедевры.
   - Много мы с тобой их сняли?
   Паша, привыкший к тому, что сценарист с режиссером постоянно спорят,  уже
не реагировал на повышенный тон, лишь  приоткрыл  глаз  и,  убедившись,  что
снимать от него не требуют, вновь задремал.
   Сагалович вытянул шею и сказал:
   - Идут! - тут же его лицо сделалось недоступно-суровым.
   В свое время кинорежиссер учился на актерском факультете. И  Карманов,  и
Паша, и даже водитель знали: его суровость на них не распространяется.
   Три девчушки  лет  четырнадцати-пятнадцати,  одетые  в  джинсы  и  майки,
спешили к микроавтобусу.
   - Я же говорил, они  вовремя  притащатся,  -  прошептал  Иван,  показывая
режиссеру циферблат дешевых электронных часов.
   - На съемки надо приходить заранее, - ответил ему режиссер.
   Девчушки шли так, словно собирались пройти мимо, и, лишь оказавшись рядом
с машиной, тут же одна за другой запрыгнули в салон.
   - Поехали, - бросил Роман Сагалович, без его  слова  ничего  в  съемочной
группе не делалось. - Как настроение? - подмигнул он  школьницам,  оставаясь
при этом достаточно строгим.
   - Алису родители не хотели на улицу пускать, - вставила Маша.
   - Алиса, - изумился Роман, - неужели ты сказала им, куда едешь?
   - Нет, что вы! - Алиса испуганно втянула голову в плечи.  -  Они  думают,
что я за город поехала на электричке.
   - Смотри мне! - Роман погрозил школьнице пальцем.
   - Сегодня у нас последний день съемок? - тихо поинтересовалась  Вероника.
Она смотрела на Сагаловича с восторгом и наивностью одновременно.
   - Надеюсь, если техника не подведет и вы не подкачаете.
   - За этот съемочный день вы с нами сегодня же и рассчитаетесь?
   Разговоров о деньгах Сагалович не любил, хотя сам  бесплатно  никогда  не
работал.  Возможно,  именно  поэтому  он  и  не  удержался   в   официальном
кинематографе.
   - Если постараетесь, рассчитаюсь.
   Девочки осторожно переглянулись. И  Сагалович  понял:  скорее  всего  они
сговорились потребовать сегодня у него деньги, но,  как  все  дети,  боялись
старшего, и их требование вылилось в застенчивый вопрос Вероники.
   - Вы мне не верите?
   - Вы нас никогда не обманывали.
   Микроавтобус  проехал  всего  пару  кварталов  и  остановился  во   дворе
построенного лет десять назад восемнадцатлэтажного панельного дома. Оператор
собрался выйти с камерой, но Сагалович взглядом остановил его.
   - На сегодня у  нас  запланированы  съемки  двух  сцен,  -  он  развернул
сценарий, - последних в нашем фильме. Вы как  будто  бы  загорали  на  крыше
дома, а потом на крышу поднялась  компания  парней,  у  них  там  голубятня.
Правда, я до сих пор не  могу  понять  связи  между  птицами  и  предыдущими
событиями, - Роман бросил взгляд на сценариста.
   - Для тебя старался. Голуби - красивая птица, отлично смотрятся в кадре.
   - Смысл-то в них какой заложен?
   - Белые голуби - символ чистоты, мира, спокойствия, - не очень  убежденно
проговорил Иван Карманов, а затем выпалил:
   - Не делай вид,  что  снимаешь  серьезное  кино,  -  но  тут  же  осекся,
сообразив, что при девчушках лучше такие споры не заводить,  ими  он  только
дискредитирует режиссера.
   -  Поднимаемся.  Камеру  прикрой,  -  последняя  фраза  была  обращена  к
оператору Паше.
   Тому пришлось завернуть аппаратуру в грязную  постилку,  и  вся  компания
выбралась из микроавтобуса.
   Режиссер взглянул на часы.
   - На часок можешь отъехать, - бросил он  шоферу,  -  но  через  час  будь
здесь.
   - До которого часа съемки?
   - Как управимся, но не раньше заката солнца. Последняя  сцена  происходит
вечером.
   - Ясно, - недовольно пробурчал шофер. Съемки фильма подходили к концу,  и
было неизвестно, получит водитель работу дальше или нет, поэтому он мог себе
позволить немного поспорить с режиссером.
   - В любой момент можешь понадобиться, - пригрозил Сагалович.
   Вся компания отправилась в подъезд. Когда  набились  в  лифт,  загорелась
кнопка перегрузки. Оператор и сценарист привычно уперлись  в  стены  кабинки
ногами, тем самым перестав давить на дно, где располагался датчик, и  кнопка
погасла.
   - Вперед! - скомандовал режиссер, нажимая последнюю кнопку.
   Все притихли. Чувствовалось, что собравшиеся в тесной кабинке боятся, что
их могут застукать. Все смотрели на створки дверей  лифта,  боялись  увидеть
чужих людей на площадке, когда створки разъедутся.
   - Тихо, девочки! - шептал  Сагалович,  когда  вся  компания  на  цыпочках
поднималась по лестнице на технический этаж.
   Люк на крышу уже был распахнут, в нем виднелось грязно-голубое  небо.  На
крыше режиссера и его команду уже ждали двое молодых парней. Они были хорошо
сложены, явно следили за своей внешностью. Возле  люка  примостилась  клетка
голубятни, в ней важно расхаживали глупые красивые белые птицы.
   Паша, не дожидаясь команды, устанавливал  треногу  и  прикручивал  к  ней
камеру.
   - Не понимаю, почему ты отказался от того, что  предлагал  я?  -  шепотом
поинтересовался сценарист Иван Карманов у  режиссера.  -  Раз  девушек  три,
значит, парней должно быть трое.
   - Ты не прав, Иван, - высокопарно произнес Роман, -  всегда  кто-то  один
должен оставаться лишним. В этом для  зрителя  и  состоит  интрига.  Четверо
заняты, пятый ищет себе  место.  Кто-то  выбывает  из  игры,  кто-то  в  нее
включается. Зритель любит следить за перестановками.
   Иван сплюнул под ноги на размякший на солнце битум крыши.
   - По-моему, наш зритель следит лишь за тем, как герои  фильма  трахаются.
Его интересуют гениталии да еще пара дырок в теле, которыми можно при случае
воспользоваться. Все остальное ему по барабану.
   - Я понимаю тебя, - вздохнул Роман, - но, даже снимая порнофильм,  мы  не
должны забывать об искусстве и его канонах.
   - Не обольщайся, - сказал Иван, - делай как хочешь. И не  забудь  сказать
Паше, чтобы наснимал крупных планов, самых интересных местечек.
   - Этого добра он уже наснимал предостаточно.
   - При дневном освещении их у нас снято маловато.
   - Увлекаясь искусством, не забудь о потребителе порнографии.
   - Наше русское порно любят за безыскусность  и  натуральность,  а  не  за
философские изыски.
   - Не учи меня жить.
   Сценарист   отыскал   небольшой   кусочек   тени,   который   отбрасывала
вентиляционная труба, расстелил грязный затасканный коврик  и  устроился  на
нем, поджав под себя по-турецки ноги.
   - Ты бы лучше на люк сел, чтобы его никто открыть не мог,  -  посоветовал
Роман.
   - Я уже закрыл его, - отозвался один из парней. Именно  ему  принадлежали
голуби, он жил в этом доме.
   -  Отличная  площадка,  -  восхищался  режиссер,  Дом  стоял   так,   что
происходившего на крыше никто не мог видеть со стороны. Рядом  располагалось
еще несколько такой же высоты домов, но этот стоял на возвышении.  Невдалеке
проходила широкая улица с интенсивным движением, дальше шел небольшой то  ли
парк, то ли лес, а за ним - кольцевая автодорога.
   - Алиса, Маша, Вероника, раздеваемся, - распорядился Сагалович.
   Четырнадцатилетние школьницы, несмотря на то, что уже две недели чуть  ли
не каждый день снимались в порнофильме, по-прежнему немного стыдились.
   - Девочки, то, что вы делаете, должно вам нравиться, иначе кино получится
никаким. Это последняя сцена, заключительная, в ней вы должны выложиться  на
все сто процентов.
   Девчушки разделись. Их одежда лежала неровной горкой под дощатой  стенкой
голубятни.
   - Вы одни на крыше, вы загораете, -  принялся  объяснять  им  суть  сцены
режиссер. - Вы уверены, что вас никто не видит.
   Девушки легли на подстилки, а Роман Сагалович собственноручно  сгибал  им
ноги, клал руки - так, чтобы получилось поживописнее.
   - Чего ты коленки сжимаешь? - кричал он  на  Веронику.  -  Ты,  наоборот,
должна лежать в такой позе, чтобы  никто  не  удержался,  завидев  тебя.  Ты
должна  быть  вызывающе  привлекательной.  Ну-ка,  раздвинь  ноги,  а  потом
тихонько качай коленями и не сдвигай их до конца.
   На то, чтобы снять пятнадцатисекундный кусок фильма, пришлось убить целых
два часа. Режиссер ругался,  кричал,  забыв  обо  всякой  осторожности.  Ему
казалось, что девочки ведут себя недостаточно раскрепощенно.  Школьницы  уже
вспотели, но Сагалович не давал им времени даже на то, чтобы напиться воды.
   - Снимем, тогда и отдохнете, - неистовствовал он. Наконец ему показалось,
что сцена получилась. Парни, пока шла съемка, сидели на крыше и  резались  в
карты. Режиссер распорядился переставить камеру и принялся объяснять парням,
что от них требуется.
   - Вы пришли на крышу к своим голубям и увидели трех голых девочек. Тут не
будет ни одного слова, вы просто не в состоянии удержаться, вы изнываете  от
желания.
   Парни-гомики достаточно равнодушно смотрели на обнаженные детские тела.
   - Вы должны срывать с себя одежду так, как срывали бы  ее  с  женщины,  -
говорил  Сагалович,  -  нетерпеливо  и  со  страстью.  Вы  уже  должны  быть
возбуждены, когда сбросите белье.
   Парни переглянулись.
   - Боже  мой,  с  кем  мне  приходится  работать!  -  бормотал  Сагалович,
присаживаясь возле сценариста и закуривая сигарету.  -  Бездарные  любители,
разве что Вероника немного одарена актерским талантом.
   Начались съемки второй сцены.
   - Вначале девушки испугаются, но  потом  желание  близости  должно  стать
обоюдным, - закатив глаза, верещал режиссер. - Вначале никакого насилия,  но
вы ведь люди молодые, постепенно распаляетесь.
   - Что с третьей девкой делать, нас же двое?  -  поинтересовался  один  из
парней. Он стоял, запустив руку в джинсы, и пробовал возбудить себя.
   - Тебе должно быть мало одной девочки. И тебе  тоже,  -  режиссер  указал
пальцем на второго парня. - бы постоянно должны делить ее  между  собой.  Вы
меняетесь партнершами.
   - А мы? - спросила Вероника. - Может, я просто буду смотреть на все это?
   - Это ор-ги-я, - по слогам произнес режиссер, - оргия. Выпускай  голубей,
- скомандовал он парню.
   Паша флегматично снимал, Сагалович кривил  губы,  наблюдая  за  тем,  что
происходит на крыше. Ему не нравилось  то,  как  играют  любители,  не  было
настоящего накала, настоящего желания. Все делалось как бы понарошку.
   - В камеры не смотреть! - кричал Сагалович. - Камеры для  вас  не  должно
существовать, - и тут же бросался к  Паше,  понимая,  что  спасти  положение
могут только детали. - Старайся глаза их крупным планом не показывать,  зато
гениталии бери по максимуму. Вы не для  себя  работаете,  а  для  камеры!  -
неистовствовал режиссер.
   Наконец он устал и сказал:
   - Делайте что получается, - а сам уселся  рядом  со  сценаристом.  -  Как
тебе?
   -  Голуби,  по-моему,  ничего  получатся,  -  осторожно   заметил   Иван,
разглядывая то, как птицы клюют якобы случайно рассыпавшийся из пакета одной
из девочек попкорн.
   Белоснежные голуби садились на шевелившиеся голые тела,  взлетали,  вновь
садились.
   - Голуби все дело и спасают.
   И тут одна из птиц  нагло  нагадила  прямо  на  плечо  девушке.  Та  было
дернулась, чтобы стереть птичий помет, но Сагалович замахал на нее руками:
   - Не останавливайтесь! А ты, - крикнул он парню,  -  не  должен  замечать
таких мелочей,  ты  увлечен.  Размазывай,  размазывай  дерьмо!  -  режиссеру
казалось, что он нашел чудесный кадр.  -  Все,  -  наконец  выдохнул  он,  -
перерыв на восстановление сил.
   Солнце зависло не так уж высоко над горизонтом, какой-нибудь  час-полтора
- и оно скроется с глаз. Девушки уже вполне свыклись с наготой, они даже  не
стали одеваться, лишь набросили рубашки и сели кружком, чтобы перекусить.
   - Зря ты эти сцены приплел, - сказал сценарист.
   - Может, ты еще скажешь, что не ты их написал? - усмехнулся режиссер.
   - Я написал, - неохотно согласился Карманов, - но  по  твоему  настоянию.
Хорошего кино все равно не получится. Мужики, которые  подобную  мерзость  в
бане смотрят, или подростки, без родителей собравшиеся отметить праздник, не
разбираются в тонкостях, им только трахи  подавай,  все  остальное  для  них
лишнее.
   - Может, ты и прав, - произнес Роман Сагалович, - но я не  умею  работать
иначе. Для меня обязательна мораль в фильме.
   Сценарист захихикал:
   -  Какая,  к  черту,  мораль,  если  ты  за  секс  с  малолетками  деньги
получаешь?
   - Художник должен уметь работать с  любым  материалом,  -  важно  отметил
режиссер.
   Все остатки - пластиковые стаканчики от йогурта, бутылки из-под напитков,
пакетики, бумажки - собрали в один большой мешок.
   - Теперь вам будет посложнее, - ставил очередную задачу режиссер, - вы, -
он указал на школьниц, - получили удовольствие от  секса  даже  больше,  чем
хотели. Вам уже противна близость. Но парни только разошлись,  и  теперь  их
действия перерастают в насилие. Они заставляют вас заниматься гадостью.  Вам
противно, если кого-нибудь вырвет перед камерой, я буду только рад.
   - Так в жизни не бывает, - вздохнул один из парней.
   - Почему? - тут же повернулся режиссер.
   - Мужчины быстрее устают, чем женщины,  которым  не  надо  прилагать  для
секса никаких усилий.
   - Правда искусства всегда расходится с правдой жизни, -  блеснул  глазами
Сагалович. - За работу! В ваших глазах, девочки, должны читаться отвращение,
страх, ужас, отчаяние. Да, я понимаю, вам тяжело войти в  роль,  -  режиссер
морщил лоб. - Представьте себе, что за  вами  сейчас  наблюдают  ваши  мамы,
папы, дедушки, бабушки.
   Девочки испуганно жались друг к другу.
   - Вот-вот, - режиссер вытянул руку  вперед,  -  сохраните  это  выражение
глаз. Вы подчиняетесь насилию, а вы - вне себя от желания. Начали!
   Заправивший  новую  кассету  оператор  вновь   склонился   над   камерой.
Получалось не так живо, как хотелось Сагаловичу, но вполне  сносно.  Девочки
удовлетворяли его полностью, им и в самом деле уже опротивел  этот  секс  по
заказу, хотелось вымыться, прополоскать рот. Парни же,  бывшие  актерами  по
образованию, довольно умело изображали насильников,  готовых  убивать  из-за
сексуального наслаждения.
   - Еще один дубль, - сказал режиссер.
   - Все, не могу, - парень поднялся на колени, его  спину  покрывали  капли
пота. На плече и даже на лице виднелись  следы  птичьего  помета.  -  Голуби
вконец задолбали.
   - Ладно, - вздохнул режиссер, понимая, что  большего  из  парней  уже  не
выжать, - вы поработали на славу.  Да  и  солнце  скоро  сядет,  а  мне  еще
финальную сцену снимать. Пойдем.
   Он отозвал двух парней за надстройку лифтовой шахты  и  там,  прячась  от
девчонок, вручил им по сотне баксов.
   - Вот вам за работу. Только, если они вас спрашивать станут, не говорите,
сколько получили.
   - Сколько вы им заплатите? - задал нетактичный вопрос один из парней.
   - Меньше, чем вам.
   - Что ж, не хотите говорить, не надо, - парни похватали  свои  шмотки  и,
даже не прощаясь с девчонками, ушли.
   - Мучения близятся к концу, - сказал уставший режиссер, он  уже  ног  под
собой не чуял. Шатались от усталости и девочки.
   Сагалович рассмотрел их:
   - Грязи  на  вас  маловато,  -  разочарованно  произнес  он.  -  А  ну-ка
дружненько подошли к голубятне! Вымазывайтесь пометом. Вот так, вот  так,  -
приговаривал Сагалович, собственноручно  подправляя  живописные  разводы  на
спинах и животах. - Вы все в грязи, вас изнасиловали после того, как вы сами
дарили свою любовь.
   До  школьниц  явно  не  доходило  то,  о   чем   говорит   режиссер,   но
переспрашивать они боялись. У них имелось только одно  желание  на  троих  -
поскорее закончить съемки и получить деньги, потому как в мыслях  каждая  из
школьниц уже потратила их на всякую дребедень.
   - Вам так противно, что вы не можете совладать с собой, вы кончаете жизнь
самоубийством - все три. Беретесь за руки и прыгаете с крыши.
   - Я не понимаю, - затрясла головой Вероника, - зачем это в фильме?
   - Тебя и не спрашивают. Быстрее, солнце сядет!
   Небо над  городом  постепенно  приобретало  красноватый  оттенок.  Солнце
садилось за лес, за кольцевую дорогу.
   - Как это? - переспросила Вероника.
   - Вы все три станете на край стены, возьметесь за руки  и  сделаете  вид,
что собираетесь прыгнуть вниз.
   - Нас же голыми с улицы увидят! - в ужасе сказала Алиса.
   - Никто вас не увидит, посмотри! - режиссер схватил  девочку  за  руку  и
подвел к невысокому парапету, огораживающему плоскую крышу.
   По улице проносились машины, пешеходы шли не  поднимая  голов.  На  самом
краю парка на лавке,  под  кустом  сирени  сидел  мужчина  с  поблескивающей
бутылкой в руках.
   - Кто тебя, дура, оттуда рассматривать станет?  Вы  появитесь  на  десять
секунд, и этого будет достаточно. Девочки переглянулись.
   - Мне страшно, - сказала Маша, - я высоты боюсь, -  она  держалась  двумя
руками за парапет и боялась подойти к нему вплотную.
   - Вы вниз не смотрите, а смотрите на солнце.
   - Не знаю, получится ли, - засомневалась Вероника.
   - Если вы отказываетесь работать, то и деньги  сегодня  не  получите.  Не
получите их никогда.
   - Нам посоветоваться надо, - школьницы отошли в сторону и зашептались.
   - Я не буду, - твердила Алиса.
   - И я не хочу.
   - А деньги получить хотите? - напомнила Вероника.
   - Все равно страшно.
   - Закроем глаза и постоим десять секунд. Главное - держаться за  руки,  -
сказала Вероника, - тогда не так страшно, если одна  пошатнется,  другие  ее
удержат.
   - Лады, - наконец сказала Алиса, и девочки ударили по рукам.
   - Ну что? - встретил их улыбкой Сагалович.
   - Мы согласны, готовы. Но только один дубль.
   Сагалович собственноручно подсаживал каждую из школьниц, их тела тряслись
от страха. Девочки готовы были расплакаться, но все же исполняли то, что  от
них требовалось.
   Роман в душе ликовал: "Такие лица! Если Паша  упустит,  его  убить  будет
мало!"
   Девочки  стояли  на  узком  парапете.   Вниз   уходила   отвесная   стена
восемнадцатиэтажного дома, их тела золотило заходящее солнце.  Им  казалось,
что в этот момент весь мир смотрит на них. Паша снимал. Они вцепились друг в
дружку, боясь, что сейчас налетит ветер и сдует их с крыши.
   - А теперь медленно приседаем, словно  вы  собрались  прыгать,  -  шептал
Роман Сагалович замогильным голосом. Он сам был заворожен этой сценой.
   Девочки медленно присели. Паша крикнул:
   - Готово!
   Тут же Сагалович с Кармановым  сняли  трясущихся  от  страха  школьниц  с
парапета. Девочки и сами не верили, что были способны двадцать секунд стоять
на парапете над пропастью.
   - Ну вот, а вы боялись, - ласково  произносил  Сагалович.  -  Все  теперь
хорошо, съемки окончены. Фильм получился, мойтесь.
   Мыться пришлось, поливая себя из больших пластиковых бутылок  минералкой,
успевшей согреться за день.
   Наконец Алиса, Маша и  Вероника  обсохли  на  ветру.  Оделись.  Сагалович
терпеливо ожидал их, сидя на коврике рядом со сценаристом.  Девочки  боялись
заводить разговор о деньгах.
   - Ну что ж, вы сегодня честно поработали, - Роман полез в карман, вытащил
портмоне.  Делал  это  он  медленно,  подчеркивая  важность  момента.  -  За
сегодняшний день каждая из вас заработала по пятьдесят долларов, -  произнес
он и подумал: боже, за какие копейки они работают!
   -  Спасибо,  -  произнесла  Вероника,  принимая  пятидесятку  и  тут   же
заворачивая ее в фольгу от шоколадки.
   - Спасибо, - поблагодарили режиссера Алиса и Маша.
   Деньги девочки прятали старательно, на самое дно джинсовых карманов.
   - Все, - улыбнулся им режиссер, - можете быть свободны. Всем спасибо.
   - Вы нам обещали... - промямлила Вероника.
   - Что? - насторожился Сагалович, боясь, что разговор зайдет о деньгах,  а
он, как человек слабохарактерный, не выдержит и заплатит еще по пятьдесят.
   - Вы обещали перед самыми съемками, что фильм, который вы сделаете, будет
продаваться только на Западе, что в России его никто не увидит.
   - Да, обещал.
   - Проследите, - вполне серьезно попросила Алиса, - чтобы так оно и  было,
- здесь нас узнать могут. Роман засмеялся:
   - Это я вам обещаю.
   - Еще съемки будут? - спросила Маша.
   - Тебе понравилось? - с трудом выдавил из себя Сагалович.
   - Нет, деньги нужны.
   - Честно скажу, девочки, не знаю. Если вы мне понадобитесь, я вас  найду,
ваши телефончики у меня есть.
   - Может, вы нам свой дадите? - робко попросила Вероника.
   -  Нет,  нельзя,  -  обрезал  ее  Сагалович.  -  И  помните,  никому   не
рассказывать о том, что мы делали, потому как меня в тюрьму посадят, а вас в
колонию отправят для малолеток. А там придется делать то  же  самое,  только
уже без денег.
   - Ясно, - вздохнула Вероника.
   - Сами домой доберетесь или подвезти?
   - Нет, нас подвозить не надо. Еще родители увидят, спрашивать  начнут,  с
кем это мы в машине катаемся.
   - Да, понимаю, вам репутацию портить нельзя. Вам еще жить, учиться, замуж
выходить, детей рожать. Школьницы сдержанно захихикали:
   - Мы же не взаправду все делали, мы актрисы.
   - Конечно, - тут же согласился Сагалович, - вы актрисы, вы  роли  играли.
Это искусство. Секс за деньги - это совсем другое дело, это  проституция.  А
тут искусство.
   "Какую чушь я несу, - думал он, - себя убеждаю, что занимаюсь искусством,
несовершеннолетних девочек втянул в съемки порнофильма... Но жить-то  как-то
надо. Кино - единственная моя профессия, и, если есть спрос на  порнографию,
его кто-то должен удовлетворять. Пусть лучше порнофильм будет сделан  руками
мастера, чем недоучки, пришедшего из подворотни."
   - Все, расстаемся. Вы идите, мы попозже. Когда девочки ушли, сценарист  и
режиссер криво улыбнулись.
   - Мерзко все это, - сказал Иван.
   - Никто тебя силой не тянул заниматься подобным бизнесом.
   - От этого и мерзко.
   - Мы с тобой как те голуби, - сценарист указал на голубятню, - птицы сами
забираются в клетку, если там насыпали жрачку, клюют зерна и гадят вокруг...
И солнце еще садится.
   - Не думай об этом, -  посоветовал  Сагалович,  -  лучше  подумай,  какие
удовольствия ты приобретешь на полученные деньги.
   Они уже спускались в лифте.
   - Деньги... - усмехнулся Карманов. - Были бы это настоящие деньги, а то -
копейки.
   - Центы.
   - Какая, на хрен, разница.
   - Аппетит приходит во время еды, - усмехнулся режиссер. - Раньше и  сотка
баксов была для тебя в радость, как полтинник для девчушек, теперь  же  тебе
тысячи мало.
   - Что такое тысяча? - хмыкнул сценарист. - Если взвесить все наши с тобой
моральные потери, принципы, на которые мы болт забили ради порнографического
кино, то тут и миллиона мало.
   - Нет, - покачал головой Сагалович, - все в нашем мире имеет цену. И люди
продаются именно за те деньги, которых они стоят. Ты  можешь  лишь  мечтать,
что стоишь миллион баксов, на самом же деле твоя красная цена - три штуки.
   - И твоя, - не удержался поддеть приятеля Карманов.
   - Я и не претендую на большее.
   - Как же насчет искусства?
   Мужчины вышли во двор, сели в микроавтобус. Оператор Паша уже  готов  был
заснуть, он спал каждую свободную минутку.
   - Вези домой,  -  устало  сказал  Сагалович,  -  надо  посмотреть  снятый
материал.
   Микроавтобус покатил по узкому проезду к улице.
   - Что за идиот стоит? - буркнул водитель, увидев впереди худого  парня  с
пакетом, набитым пивными бутылками, под мышкой он  сжимал  плоский  сверток.
Парень стоял запрокинув голову и смотрел на крышу дома.
   "Может,  он  увидел-таки  голых  девчонок   и   надеется,   что   видение
повторится?" - подумал Сагалович.
   Резко прозвучал сигнал, парень отскочил в сторону, и микроавтобус  выехал
на улицу.
   "Черт с ними, - решил режиссер, - смонтирую фильм, получу деньги и забуду
о девчонках."
 
Глава 2 
 
   Из трех братьев Гаспаровых самым  удачливым  оказался  младший  -  Эдуард
Таирович. Свою преступную деятельность братья начали  на  заре  перестройки.
Они умудрились совершить несколько очень крупных  афер.  Создали  фирмы,  на
первый взгляд вполне легальные, но на  самом  деле  плевать  они  хотели  на
законы.  Гаспаровы  нагло  осваивали  в  то  время  еще   свободный   рынок.
Азербайджанские родственники ссудили братьям деньги, и дела пошли.
   Алкоголь,  горюче-смазочные  вещества,  трикотаж,   а   со   временем   и
компьютерная техника - все это  сплелось  в  единый  клубок.  Фирмы  братьев
Гаспаровых открывались, закрывались, исчезали и  появлялись  вновь.  Уже  за
первых несколько лет своей деятельности Гаспаровы смогли сколотить  довольно
солидный капитал.
   Но, как говорится, чужие успехи разозлили врагов. Да и действовали братья
Гаспаровы нагло и отчаянно. Всех неудобных и несговорчивых  они  убирали  со
своей дороги. Взрывались машины, горели дома, гремели выстрелы. До  поры  до
времени братья оставались неуязвимыми. На них пытались "наехать" конкуренты,
но кончалось это, как правило, гибелью последних, причем  гибелью  жестокой.
Братья считали, что если врага убиваешь,  то  делать  это  надо  так,  чтобы
другим стало страшно и было неповадно поднимать руку на бизнес Гаспаровых.
   Самые большие  деньги  Гаспаровым  приносила  торговля  горюче-смазочными
материалами.  Но  везение  не  бывает  бесконечным.  Первой   жертвой   стал
Гаспаров-старший: два наемных киллера расстреляли его "мерседес".  Гаспарова
и его охрану буквально изрешетили пулями. Как и водится, убийц не  нашли  ни
правоохранительные органы, ни двое братьев. Пришлось  умерить  пыл.  Средний
брат Михаил увеличил собственную охрану, и в девяносто четвертом году за ним
неотступно следовали четыре дюжих бывших спецназовца. Но охрана не спасла  и
среднего Гаспарова. Его роскошный автомобиль по дороге в бакинский  аэропорт
взлетел на воздух. Как следовало из заключения  экспертов,  заряд  взрывного
устройства,  спрятанного  в  бампере  машины,   был   эквивалентен   четырем
килограммам тротила. Гаспарова среднего и  его  охрану  разнесло  в  клочья,
автомобиль  сгорел.  Среднего  брата,   как   и   старшего,   пришлось,   по
мусульманскому обычаю, похоронить на родовом кладбище недалеко от Баку.
   После двух таких чувствительных ударов Эдуард Гаспаров (а он  из  братьев
был самым образованным и умным) понял, что если дела пойдут так и дальше, то
ему в ближайшее время тоже несдобровать. И  он  сделал  вид,  что  пошел  на
попятную.
   Правда, после гибели Гаспарова среднего в  Москве,  в  Баку  и  в  Питере
прогремело несколько взрывов, протрещали автоматные очереди,  и  кое-кто  из
тех, кто, по мнению Эдуарда Гаспарова, был виновен  в  смерти  его  среднего
брата, оказался в морге.
   Гаспаров-младший якобы отошел от дел.  У  него  остался  маленький  банк,
созданный средним братом, в котором и персонала-то было  не  более  двадцати
пяти человек, и две компании в офшорных зонах.  Заниматься  нефтепродуктами,
алкоголем и цветными металлами становилось все более опасно. Эдуард Гаспаров
это понял, ощутил на собственной шкуре.
   - Все, - сказал он себе, - я из этого бизнеса ухожу.
   Часть денег, заработанных братьями в лихие времена становления бизнеса на
территории бывшего Советского Союза, он вложил в газету и стал ее  хозяином.
Это свое приобретение Эдуард Гаспаров не афишировал. С редактором встречался
редко, раз или два в месяц.
   Еще в тысяча девятьсот девяносто третьем, когда  был  жив  средний  брат,
Эдуард предложил ему заняться кинопроизводством. Тогда через кино можно было
отмыть и легализовать крупные суммы. Но одно дело отмыть  деньги,  другое  -
заработать. И тогда  Эдик  решил,  что  вместе  с  отмывкой  деньги  надо  и
зарабатывать. Имея кое-какой опыт сотрудничества с киноиндустрией, он  пошел
на рискованное мероприятие: собрал надежных  людей  и  принялся  снимать  не
художественные, не  документальные  и  не  анимационные  фильмы,  а  занялся
подпольным производством порнофильмов. Наладил одновременно и  производство,
и сбыт.
   Первые два года дела пошли так хорошо, что Эдуард Гаспаров сам  удивился.
То ли рынок был свободен и не находилось достойных конкурентов,  то  ли  над
ним зажглась звезда удачи. Появлялись, конечно, свои проблемы на этом  пути,
но все они решались на удивление легко. Кто за деньги, кто из страха уступал
дорогу Эдуарду Гаспарову. И он занял если  не  первое  место  на  российском
порнорынке, то, во всяком случае, входил в первую десятку.
   Вечера Эдуард Таирович любил проводить в  одиночестве,  в  своем  большом
доме, купленном еще средним братом в те времена, когда провернуть  сделку  с
недвижимостью в центре Москвы не составляло большого труда, были  бы  только
деньги. А денег у братьев Гаспаровых на такие приобретения хватало.
   Дом находился в центре Москвы за высоким  забором  в  знаменитом  поселке
Сокол. Когда-то здесь жила богема - архитекторы, писатели, художники. Сейчас
же  в  поселке  остались  лишь  осколки  славных  фамилий  -  вдовы,  внуки,
племянники, дети. Большинство  зданий  и  участков  выкупили  новые  хозяева
жизни, и они перешли в другие руки.
   Обыкновенные  деревянные  двухэтажные  домики,  по  сегодняшним  понятиям
ветхие и убогие, снесли, а на их месте возвели похожие на крепости особняки.
Домик, доставшийся Гаспарову среднему, был, в общем, ничего.  Тем  не  менее
Эдуард снес все, что находилось над фундаментом, и построил два этажа  вверх
и этаж вниз. Наверху красовалась тарелка спутниковой  антенны,  над  оградой
торчали, медленно поворачиваясь,  видеокамеры  наружного  наблюдения.  Общая
площадь дома составляла восемьсот квадратных метров.
   В доме постоянно жили четыре человека охраны и сам хозяин.  Жена  и  дети
Эдуарда Гаспарова жили то в Баку, то  в  Турции,  то  во  Франции.  Средства
позволяли супруге и трем детям перемещаться по всему миру. Изредка, раз  или
два в год, они наведывались к отцу, проводили у него пару  недель,  а  затем
Эдуард отправлял семью из Москвы от  греха  подальше.  Все-таки  его  бизнес
продолжал оставаться опасным, а подставлять  своих  наследников  Эдуарду  не
хотелось, слава Богу, он был научен жизнью, потерял в нелегком продвижении к
богатству двух старших братьев. Теперь он опасался как за свою жизнь, так  и
за жизнь близких.
   Вечерами  Эдик  Гаспаров  любил  играть  в  бильярд,  кормить   рыбок   в
многочисленных аквариумах своего дома. Вот и  сегодня  с  девяти  вечера  он
ходил с кием в руках вокруг ярко освещенного  огромного  бильярдного  стола.
Выстраивал хитроумные комбинации из шаров, обходил, приседал, примерялся,  а
затем наносил точный удар, следя за тем, как шары столкнутся друг с  другом,
раскатятся в нужных для Гаспарова направлениях и  окажутся  в  лузах.  Когда
удар получался удачным, Эдик издавал загадочный звук,  похожий  на  хрюканье
поросенка. Было в этом  звуке  восхищение  собственным  умением,  радость  и
сладострастие.
   Бильярд и рыбки заменяли Гаспарову и женщин, и алкоголь, и многие мирские
радости, кроме, естественно, одной. Для того чтобы постоянно ни в  чем  себе
не отказывать,  нужны  деньги.  Наученный  горьким  опытом  родных  братьев,
Гаспаров-младший   всегда   действовал   осторожно,   осмотрительно,   любил
повторять: прежде чем нанести удар, все надо взвесить и рассчитать. Бизнес -
это тот же бильярд: побеждает умелый и расчетливый. Иногда  сопернику  можно
дать фору в пару шаров, а затем ловко его обставить и одним ударом вогнать в
разные лузы сразу два или три шара.
   - Вот так.., вот так, -  ловко  ударив,  он  загнал  в  лузу  чрезвычайно
сложный шар, натер кий голубоватым мелком и замер, оглядывая, как полководец
поле, зеленое сукно бильярдного стола.
   Затем он положил  кий  и  семенящей,  немного  пританцовывающей  походкой
подошел к гигантскому аквариуму, принялся наблюдать, как полосатый  сомик  с
длинными усами медленно  плывет  у  самого  дна.  Эдуард  Гаспаров  постучал
отполированным и ухоженным ногтем указательного пальца по  толстому  стеклу.
Сомик замер на месте, почти слившись замысловатой окраской  с  растениями  и
камешками на дне.
   - Что замер? Хочешь рыбку?
   Из банки Эдуард Гаспаров  миниатюрным  сачком  выловил  небольшую  рыбку,
перебросил ее  в  огромный  аквариум,  при  этом  дважды  взмахнув  ладонью.
Поднялись клубы подводной пыли, сомик насторожился, увидев рыбку,  носящуюся
кругами в верхних слоях воды, изготовился к атаке. Рыбка, кружась и  трепеща
плавниками, спускалась все ниже и ниже. Сомик изогнул хвост.
   -  Ну,  давай  же,  давай,  бери  ее!  Жри!  Медлительный  с  виду  сомик
стремительно сорвался с места, и рыбка оказалась в его пасти.
   - Ой молодец! Какой молодец, настоящий охотник! Дверь в гостиную бесшумно
открылась, и Гаспаров в стекле аквариума увидел отражение вошедшего. Один из
его  охранников  стоял  в  прямоугольнике  света,  боясь  нарушить  процесс,
которому самозабвенно отдавался его хозяин.
   - Ну, чего тебе?
   - Самохвалов приехал.
   - Открой ворота, впусти.
   Охранник удалился.
   Эдуард Гаспаров вернулся к бильярду, взял кий, осмотрел  кончик  и  опять
обошел стол. На сукне было всего три шара, и Гаспаров загадал:  если  сможет
загнать два шара одним ударом, то все сложится хорошо, а если не сможет,  то
и затевать войну с конкурентами не стоит.
   Он уже давно точил зуб на  одного  из  конкурентов,  с  которым,  как  ни
пытался, не мог договориться. Слишком тот был нагл, самоуверен и бесстрашен,
шел, как бронепоезд по рельсам, - только вперед, только в одном направлении,
сбивая всех на своем пути.
   Охранник  пропустил  впереди  себя  широкоплечего  мужчину  с   глубокими
залысинами. Мужчина  был  в  дорогом  пиджаке,  белой  рубашке  без  ворота,
стильных отутюженных брюках и сверкающих  черных  туфлях.  Эдуард  Гаспаров,
рассматривая стол, медленно его обходя, поднял указательный палец левой руки
- дескать, погоди.
   - Самохвалов, пока ничего  не  говори,  если  хочешь,  можешь  подойти  к
столику, налить себе коньяка, виски, вина - чего пожелаешь, а меня  пока  не
отвлекай, делом занят.
   - Добрый вечер, Эдуард, - сказал Самохвалов.
   - Добрый вечер, - недовольно пробурчал Гаспаров. - Не отвлекай меня. Пять
минут - и я в твоем распоряжении.
   Но пятью минутами  дело  не  обошлось.  Как  шахматист,  Эдуард  Гаспаров
просчитывал  многочисленные  варианты  и  наконец  решился   на   удар.   Он
облокотился  на  стол,  пару  раз  повел  кием,  прикладывая  его  к  шарам,
прицелился  в  красный,  покачал  головой.  Быстро  обошел  стол,  стал   на
противоположной стороне, опять склонился.
   Самохвалов наблюдал за сложными манипуляциями своего приятеля, следил  за
его тенью. Голова Гаспарова с большими оттопыренными  ушами  отбрасывала  на
зеленое сукно жутковатую тень. Она была похожа на тень вампира  из  кровавых
"ужастиков".
   Наконец послышался негромкий удар, через долю секунды еще один. Два шара,
столкнувшись, медленно разбежались в противоположные стороны по замысловатой
траектории. Эдуард Гаспаров замер. И действительно, в этот момент он походил
на вампира, готового броситься на жертву, впиться в шею и высасывать горячую
кровь.
   Шары раскатились. Один упал в лузу сразу, а  второй,  красный,  замер  на
самом краешке. Гаспаров перевалился через край стола и дунул. Шар скрылся  в
лузе.
   - Отлично! - воскликнул Эдуард и, крутанув в пальцах кий, сияя, зашагал к
приятелю. - Ну, здорово, Сергей!
   - Здравствуй,  Эдуард,  -  мужчины  пожали  друг  другу  руки.  У  Сергея
Самохвалова на ладони остался мел. Он вытащил  из  кармана  носовой  платок,
тщательно вытер ладонь.
   - Не бойся, мел - это не грязь, - сказал Эдуард. - Сыграешь партию?
   - С тобой играть, Эдуард, себе дороже. Даже если  возьму  фору  в  четыре
шара, все равно проиграю.
   - Эх, Самохвалов, труслив ты стал!
   - Просто острожен.
   - Осторожность - удел бедных.
   - Деньги считать умею.
   - Говоришь, умеешь считать деньги? Зачем я тебя вызвал, как ты думаешь?
   - Думаю, о деньгах поговорить.
   - Правильно соображаешь. Идем в кабинет, я уже наигрался.
   Эдуард Гаспаров поставил кий, поправил рядом  стоящий.  Любовно  осмотрел
гостиную. Бильярд был главной слабостью  Гаспарова,  вторая  по  важности  -
аквариумы. Самохвалов морщился, ему пристрастия Гаспарова были непонятны.  К
рыбам он относился презрительно, так же презрительно относился и к бильярду.
Единственное, что веселило Сергея Самохвалова, так это рулетка. Он готов был
сидеть целую ночь, наблюдая за бегом шарика по кругу. И, надо сказать, удача
Самохвалову сопутствовала довольно часто.
   В кабинете на втором этаже, за  плотно  задернутыми  шторами  было  очень
уютно. Добротная кожаная мебель, шкафы, доверху  забитые  дорогими  книгами,
золоченые статуэтки, подсвечники - все говорило о том, что  хозяин  кабинета
не просто состоятельный человек. Каждая  вещичка,  находящаяся  в  кабинете,
вполне могла бы украшать музейные стеллажи.
   - Садись, Сергей, вот сюда. Хочешь, кури, хочешь, налью тебе коньяка?
   Самохвалов устроился в глубоком кожаном кресле, сцепил руки на коленях.
   - Пока не хочу.
   - Так ты, значит, догадываешься, зачем я тебя позвал?
   - Поговорить.
   - Да-да, поговорить, -  Эдуард  взял  сигару,  обрезал  кончик,  закурил.
Несколько раз затянулся и принялся расхаживать по мягкому ковру.
   В кабинете был лишь один аквариум, в нем плавали две рыбки,  маленькие  и
невзрачные. Время от времени Гаспаров  останавливался  у  аквариума,  стучал
ногтем по стеклу, дразня их.
   - Дорогие, шельмы! - сказал он. - Одна такая полмашины  стоит.  В  Москве
больше ни одной пары такой ни у кого  нет,  привезли  специально  с  далеких
островов, у самого экватора живут. Морская вода им нужна  и  температура  не
менее двадцати восьми градусов. У меня прижились. Вот  у  этой,  -  Гаспаров
показал пальцем  на  маленькую  рыбешку,  -  живот  круглый,  скоро  приплод
принесет.
   Самохвалов морщился, слушая  бредни  компаньона.  "Идиот  завернутый!"  -
думал он, но вслух не выражался.
   - Смотри, -  Гаспаров  взял  компьютерную  распечатку.  -  Вот  девяносто
восьмой год, вот девяносто девятый, а вот двухтысячный. Посмотри  на  цифры.
Мы увеличили оборот, увеличили  значительно,  а  вот  доход...  Посмотри  на
доход.
   Самохвалов взял бумаги из рук Гаспарова:
   - Вроде все нормально.
   - Нормально?
   - Все на прежнем уровне.
   - Уровень прежний, - перебил его  Гаспаров,  -  но  оборот-то  увеличили,
производство расширили, а доход не увеличился ни на доллар.
   - Как же не увеличился? Здесь - на восемьдесят  тысяч,  здесь  -  еще  на
двести.
   - Вложили мы сколько, ты посчитал?
   - Все Мамонт виноват: он дорогу нам заступил, Москву  и  Питер  под  себя
подгребает.
   - Вот и я думаю, мешает нам Мамонт. И договориться мы с ним не смогли, не
хочет он договариваться.
   - Смелый стал, дела у него идут вроде неплохо.
   - Неплохо? - лицо Эдуарда Гаспарова стало ехидным, глаза сузились.  -  Ты
говоришь, неплохо? А я тебе могу сказать другое:  дела  у  него  идут  очень
хорошо. Его кассеты дешевле наших. Ты  понимаешь,  дешевле,  и  его  кассеты
покупают лучше. Вот ты пришел бы на рынок.., стоят лоточники, кассеты...  Ты
какую бы брал?
   - Ту, которая дешевле, конечно.
   - Вот и люди точно так поступают, берут что подешевле.  Это  раньше  было
хорошо, до кризиса. Деньги у людей водились, и что за три  доллара,  что  за
четыре, разница для покупателя была незначительная. А  сейчас  каждый  цент,
каждый рубль считают. Вот и получается, Мамонт нас обошел.
   - Что ты предлагаешь? - глядя на начищенные туфли, спросил Самохвалов.
   - Что я предлагаю? А ты что предлагаешь?  Я  в  тебя  вложил  деньги,  ты
предлагать должен, а я решения принимать буду, я своими деньгами рискую.
   - Ты предлагаешь вести войну?
   - Зачем войну? Это ты предлагаешь войну, а я думаю, что его пугнуть надо,
но не налоговой инспекцией и не ОМОНом. Это мы уже  пробовали,  себе  дороже
обходится, потому что вместе с  его  лоточниками  наших  разогнали,  клиенты
напуганы, и торговля на неделю стала. Его надо ударить больно.
   - Ты предлагаешь, Эдуард, его... - Самохвалов  чиркнул  ладонью  себе  по
горлу.
   - Нет, что ты, делать это рано. Тебе, конечно, известно, кто возит товар,
где товар производят?
   - Где фильмы снимают, не знаю, а вот кто возит в Москву и в Питер,  знаю.
Даже знаю, где кассеты берут, где их тиражируют.
   -  Вот  и  займись  этим.  Надо  Мамонтова  разорить.  Для  начала   надо
одномоментно ударить по производству и продаже.
   Самохвалов вскочил и нервно заходил по кабинету.
   - Сядь, успокойся.
   - Значит, война. Но Мамонт - он же  зверь,  с  ним  шутки  плохи.  Ты  же
знаешь, Эдуард, как он с Пономаревым обошелся?
   - Пономарев - мелочь.
   - Мелочь не мелочь, а поди ты, за два месяца как продвинулся!
   - Как продвинулся, так его и задвинули.
   - На Мамонта наехал, малолеток снимать начал, а это сейчас самый  ходовой
товар, - Самохвалов говорил убежденно, со знанием дела.
   - Значит, так, Серега, - Гаспаров вернулся к аквариуму с редкими рыбками,
проследил за их судорожными движениями и, осклабившись, произнес:
   - Мамонта надо пугнуть, пугнуть сильно. Надо его на пару недель из  колеи
выбить, чтобы он задергался. А мы в это время свой товар двинем.
   - Понял, займусь, - с мрачным лицом произнес Сергей Самохвалов.
   Разборки он не особенно любил. Но это было частью его  работы.  Для  того
чтобы бизнес двигался, приходилось заниматься и грязными делами.
   - Тогда я поехал.
   - Держи меня в курсе. По телефону не звони, сам приедешь и доложишь.
   Самохвалов мялся.
   - Ты чего-то не понял? Есть  вопросы?  -  Гаспаров  продолжал  любоваться
рыбками.
   - Деньги нужны.
   - Всем нужны деньги. Вы меня этим вопросом достанете! Другого  вопроса  у
вас к Гаспарову никогда нет. Деньги нужны, деньги, деньги... Повторяете, как
попугаи, одно и то же.
   - Придумать замену, что ли? - хмыкнул Самохвалов.
   - От замены ничего не изменится, - Гаспаров резко  выдвинул  ящик  стола,
достал пухлый конверт, взвесил его на руке, словно в нем лежали не деньги, а
золотой песок. - На, бери, - и швырнул запечатанный конверт Самохвалову.
   Тот на ходу, как дрессированный пес, поймал конверт.
   - Сколько здесь? Тридцать?
   - Тридцать пять, - уточнил Гаспаров. - Этого хватит?
   - Вполне.
   - Вот и занимайся делом вместе с Тимуром. Но отдача должно быть на сто.
   Самохвалов пошел вниз, Гаспаров следом. В гостиной он похлопал  гостя  по
плечу, заглянул в глаза:
   - Прическу изменил бы, что ли, парик купи. А то что-то облысел.
   - С такой работой облысеешь, - съязвил Сергей Самохвалов.
   - Ну иди, занимайся. Только аккуратно.
   - Уж как получится.
   - И постарайся, чтобы получилось хорошо и  чисто.  Лучше  всего  с  этим,
по-моему, справятся Олег и его ребята. Они менты  настоящие,  а  не  фашисты
переодетые, к тому же провинциалы, им меньше платить придется.
   Охранник выпустил Сергея Самохвалова из дома, закрыл бронированную дверь.
***
 
   Разница между обыкновенным  редактором  в  газете  и  главным  редактором
издания - огромная. Это два разных способа существования, два разных способа
мышления. Простой редактор не обременен  ответственностью  и  свободен,  как
птица в полете, главный же обязан принимать решения. А это -  самое  сложное
занятие, потому как за всякое принятое решение приходится отвечать.  Главный
редактор - лицо газеты.
   Обиженные  публикациями,  страждущие  напечататься,  просто   сумасшедшие
устраивают  атаки  на  газеты,  добиваясь  приема  непременно   у   главного
редактора. Нутром они понимают, что остальные сотрудники могут поговорить  с
ними, посочувствовать, послать на хрен, но окончательное решение за главным.
Правдами и не правдами они достают телефоны главных редакторов - служебные и
домашние, терроризируют их в полном смысле слова.
   Еще год назад Яков Павлович Якубовский опасался печатать  свой  служебный
телефон на последней странице "Свободных новостей плюс", но один из  коллег,
главный редактор другого "желтого" издания, надоумил  его,  что  делает  это
Якубовский зря.
   - Не напечатаешь служебный телефон, раздобудут домашний. Уж лучше  решать
производственные проблемы в рабочее время, а дома отдыхать.
   Поэтому от каждого телефонного  звонка,  раздающегося  в  кабинете,  Яков
Павлович вздрагивал.
   - Алло! - немного испуганно бросил он в трубку, переждав  положенные  две
трели большого, как первые калькуляторы, офисного телефонного аппарата.
   - Мне нужна Белкина, -  безо  всякого  предисловия  взволнованно  выпалил
абонент.
   - Белкина здесь не сидит, вы попали к главному редактору.
   - Мне нужна Белкина, - так, словно был глухим и не  слышал  обращенных  к
нему слов, нервно закричал абонент. В его голосе слышалась незамаскированная
угроза.
   - Белкиной здесь нет.
   - Но это "Свободные новости плюс" и Белкина работает у вас?
   - Перезвоните ей по телефону... - начал главный редактор, но ему не  дали
договорить.
   - Мне по хрен твои телефоны, урод несчастный! - кричал звонивший. -  Если
сейчас же со мной не будет говорить Белкина, я вам устрою!
   Главный редактор в сердцах бросил трубку, но буквально через пять  секунд
телефон зазвонил вновь.
   - Если еще раз бросишь трубку, пожалеешь!
   - Твою мать, -  зло  буркнул  главный  редактор.  Он  отыскал  Варвару  в
редакции.
   - Варя, с тобой какой-то сумасшедший говорить, по душам хочет.
   - Пусть сюда перезвонит, - беспечно предложила Белкина.
   Главный редактор грустно усмехнулся:
   - Он требует тебя к аппарату немедленно, и голос у него такой, будто  мир
взорвется, не перебросься он с тобой парой слов.
   Если бы к телефону позвал кто-нибудь другой, не главный, Варвара осталась
бы сидеть на месте. Но из  уважения  к  начальнику  она  отправилась  в  его
кабинет.
   - Да, я вас слушаю.
   - Вы Белкина?
   - Да, если это вас успокоит.
   Звонивший тут же откашлялся и с идиотским  пафосом  принялся  произносить
заранее заготовленную речь:
   - Я один из бойцов тайной  организации  "Новый  русский  порядок".  Нашей
великой родиной правят жидомасоны...
   Варвара, чтобы повеселить главного, переключила аппарат на громкую связь.
   - Это про вас, - прошептала она, прикрывая микрофон рукой.
   - ..Нами подготовлена серия террористических актов... -  главный  щелкнул
на аппарате клавишей, включив записывающее устройство автоответчика. - Часть
из них уже проведена...
   - Извините, я не все расслышала, связь плохая, - проговорила  Варвара.  -
Мы вас очень внимательно  слушаем,  повторите,  пожалуйста,  -  ей  хотелось
записать  весь  разговор   целиком.   Скорее   всего   звонил   какой-нибудь
сумасшедший, но могло оказаться, что теракты были реальностью.
   Звонивший  охотно  повторил  сказанное,  а  дальше   понес   ахинею   про
невыплаченные народу пенсии, про разваленную армию и флот. Якубовский только
плечами пожимал и тыкал пальцами в дисплей телефонного  аппарата.  Номер,  с
которого звонил новоявленный террорист, не был ничем защищен,  и  чернел  на
зеленоватом фоне экранчика.
   -  ..Нами  уже  взорваны  памятники  царям-кровопийцам,  поставленные  за
украденные у народа деньги...
   - Что к чему? - прошептала Белкина и бросила в трубку. - Да, да,  мы  вас
внимательно слушаем.
   Главный тем временем включил компьютер и  без  труда  отыскал  адрес,  по
которому был установлен телефон.
   - ..теперь я подготовил взрыв  памятника  Петру  Первому  на  набережной.
Памятник Петру Великому - работа карлика Церетели. Нельзя  допускать,  чтобы
нерусские ставили памятники нашим  царям.  Это  издевательство  над  великим
русским народом!
   - Я с вами полностью согласна, - сказала Белкина, - памятник  и  в  самом
деле ужасен, но совсем по другой причине.
   - Сегодня в  девять  часов  вечера  памятник  будет  взорван.  Вы  должны
приехать с телекамерами и заснять это великое событие.
   - Я в газете работаю, а не на телевидении, - напомнила Варвара.
   - Но вы Белкина?
   - Да.
   - Тогда снимайте, - и новоявленный террорист повесил трубку.
   - Полный идиотизм, - глядя в глаза главному,  сказала  Белкина.  -  Никто
ничего взрывать  не  станет,  это  всего  лишь  истерика  обиженного  жизнью
человека. Может, мне подъехать к  нему,  поговорить  по  душам,  по  головке
погладить и он успокоится?
   - Варвара, а если.., в самом деле?
   - Яков Павлович, я подобных клиентов знаю, они только  угрожать  горазды.
Не наше это с вами дело.
   - Если.., все же? - предположил Якубовский.
   - Тот, кто собрался взрывать, не станет звонить за шесть часов до взрыва.
Но, чтобы снять ваши опасения, я позвоню  знакомому  полковнику  в  милицию,
пусть они разбираются.
   И прямо  из  кабинета  главного  Варвара  позвонила  своему  знакомому  -
полковнику Терехову. Полковник давненько не видел и не слышал Белкину, а был
к журналистке явно неравнодушен. Она вкратце пересказала ему то,  во  что  и
сама не верила.
   - У нас есть телефон и адрес, по которому он звонил. Терехову не верилось
в реальность угрозы, особенно после того, как он прослушал запись разговора.
   - Что будете делать? - поинтересовалась Белкина.
   - Вы запись не стирайте, отдадите ее нам. Я пошлю ребят, пусть  проверят,
кто и зачем звонил.
   - Я буду ждать вашего звонка. Только  звоните,  пожалуйста,  не  главному
редактору, он от таких звонков нервничает, а прямо ко мне.
   Четверо милиционеров в бронежилетах, с автоматами приехали в  микрорайон.
Дверь однокомнатной квартиры, которую занимал  бывший  инженер-строитель,  а
ныне нигде не работающий  сорокалетний  Иван  Петрович  Черкизян,  никто  не
открывал.
   У соседки, которая не могла сказать о Черкизяне  ничего  вразумительного,
нашелся ключ, потому как сосед, с ее слов, часто по  пьяни  терял  портфели,
сумки и держал запасной комплект у нее.
   Квартира оказалась чрезвычайно запущенной. На видном месте лежали брошюры
нацистско-коммунистического толка,  аккуратно  подшитые  газеты.  Две  полки
стеллажа занимала  литература,  посвященная  сионистско-масонскому  заговору
против России.
   Соседи сказали, что видели, как Черкизян полчаса тому назад покинул  дом,
унося с собой увесистый полотняный пакет.
   - Варвара, может оказаться, что  звонивший  собрался  привести  угрозу  в
исполнение. Поедешь с нами?
   - Странная у него фамилия для русского фашиста - Черкизян. Судя  по  ней,
он должен находиться по другую сторону баррикад.
   Без особого ажиотажа люди полковника Терехова отогнали праздно шатающихся
от  памятника  Петру  Первому.  Милиционеры  в  штатском  расположились   на
подступах к нему, а сам полковник Терехов и Варвара Белкина сидели в  черной
"Волге" с тонированными стеклами неподалеку от въезда на набережную.
   - Идиотизм какой-то! - говорила  журналистка.  -  Памятник  мне  тоже  не
нравится, но это же не повод, чтобы взрывать его. Лучше уж  демонтировать  и
отправить на переплавку.
   - Мы проверили, никакой  бомбы  возле  памятника  нет.  И  у  меня  такое
чувство, что этот звонок - блеф.
   - Но памятник Николаю взорвали?
   - Да, - неохотно согласился Терехов. - Посмотрим, еще только семь  часов.
Если он и впрямь террорист, то полный идиот. И ежу должно быть понятно,  что
его повяжут.
   - Идиотов в России всегда хватало. Рация в машине ожила:
   - Объект обнаружен. Он направляется  к  набережной,  в  руках  полотняный
мешок, достаточно тяжелый.
   - Пропустите его, пусть уйдет с людной улицы, - распорядился Терехов.
   Варвара оживилась, даже приспустила стекло, чтобы лучше видеть.
   Черкизян выглядел уставшим, побитым жизнью человеком, но глаза его горели
от возбуждения. Он, не таясь, озирался, словно  пытался  отыскать  съемочную
бригаду, приехавшую запечатлеть его героический поступок.
   - Мешок тяжелый, - сказала Белкина, - ; вон как ему руку оттягивает.
   -  Натуральный  идиот,  -  сказал  Терехов,  тем  не  менее  пребывая   в
напряжении. - Третий, третий, когда он минует вас, берите его сзади,  только
осторожно. Не нравится мне его мешок.
   - Понял.
   Варвара  видела,  как  Черкизян  миновал  двух  молодых  крепких  парней,
стоявших спиной к нему, увидел, как те, переглянувшись, двинулись  вслед  за
террористом. Один из милиционеров на всякий случай сжимал в  руке  пистолет,
второй приготовил наручники.
   Черкизян обернулся, заметил преследователей и нереально быстро побежал по
набережной, но не в направлении памятника, как можно  было  предположить,  а
прямо к черной "Волге",  в  которой  сидел  полковник  Терехов.  Набережная,
казавшаяся спокойной, мгновенно ожила. Со всех сторон  к  террористу  бежали
переодетые сотрудники милиции.
   Он остановился так же  внезапно,  как  и  бросился  бежать,  поставил  на
мостовую белый полотняный мешок и, прежде чем его успели  схватить,  чиркнул
чем-то о коробок и сунул руку в мешок. Затем  упал  на  асфальт  и  обхватил
голову руками.
   Над мешком появился чуть заметный дымок.
   Терехов даже  не  успел  скомандовать  по  рации,  чтобы  его  сотрудники
отходили, все и без этого поняли, что надо  делать,  прятались  за  фонарные
столбы,  за  скамейки,  падали  просто  на  землю   -   ногами   в   сторону
предполагаемого взрыва.  Мешок  дымился  в  каких-то  пятнадцати  метрах  от
"Волги".
   Терехов схватил Белкину, бросил на сиденье и  навалился  на  нее  сверху.
Между спинками передних  сидений  Варвара  видела  то,  что  творится  перед
машиной.
   Она не испытывала страха, лишь любопытство: никогда прежде ее не пытались
взорвать.
   Раздался глухой хлопок, похожий на выстрел, затем  еще  один.  Полотняный
мешок дымил, как паровозная труба, пачками из него вылетали сгоревшие и  еще
только взрывающиеся петарды,  взвивались  синие,  зеленые,  красные  огоньки
фейерверков.
   - Отпустите же меня, - возмутилась  Белкина,  пытаясь  стряхнуть  с  себя
полковника. Тот сел, продолжая сжимать Белкину в объятиях.
   - Вот урод! Он что, хотел петардами памятник взорвать?
   Уже понявшие, что ничего  более  страшного,  чем  петарды  и  ракеты  для
детских забав, в мешке нет, двое милиционеров бросились на Черкизяна  и,  не
дав ему подняться с земли, защелкнули на руках наручники.  Милиционеры  были
злы из-за того, что испугались.
   Еще дымил мешок, еще взрывались последние петарды, а Белкина уже выбежала
из машины и пыталась заговорить с Черкизяном. Тот сиял  от  счастья,  моргал
раскрасневшимися от дыма глазами, ресницы  ему  обожгло,  как  и  волосы  на
голове.
   - Вы пытались взорвать памятник?
   - Да! - радостно закричал Черкизян,  пытаясь  из-за  спины  показать  два
пальца, сложенные в форме первой латинской  буквы  слова  "victoria".  -  Мы
взорвем памятники всем царям, нас много, всех не перевешаете! -  кричал  он,
извиваясь в руках милиционеров.
   Один из них дал ему ребром ладони по шее, и Черкизян жалобно заскулил:
   - Сатрапы! Цепные церберы!
   Террориста  поволокли  к  машине.  Варвара   посмотрела   на   смущенного
полковника Терехова:
   - По-моему, он не в себе.
   - Мне тоже так кажется.
   - Как вы думаете, он начитался ура-патриотической литературы и  свихнулся
или читал ее потому, что был немного не в себе?
   - Не знаю, еще не думал об этом, - немного заикаясь от  волнения,  сказал
полковник, пряча глаза от журналистки. Он уже представлял  себе,  что  может
стать героем очередной статьи - героем комическим.
   - Это происшествие достойно лишь небольшой заметки, - Белкина закурила  и
принялась катать носком туфли обугленный цилиндрик петарды.
   - Придется теперь разбираться, - вздохнул полковник Терехов.
   - Вы держите меня в курсе, - попросила журналистка.  Единственная  мысль,
которая ее грела в связи с происшедшим, это то, что позвонили именно  ей,  а
значит, она знаменита, значит, ее фамилия всплывает в голове прежде  фамилий
других журналистов. А это дорогого стоит.
   - "Новый русский порядок" - солидно звучит. Если это и есть новый русский
порядок, - глядя на грязный, дымящийся мешок и игрушечные  петарды,  сказала
Белкина, - то такой порядок мне нравится. Чем взрывать по-настоящему,  лучше
устраивать хэппининг с фейерверком, дымами и народными  гуляньями.  Хотя,  -
задумалась она, глядя из-под ладони на огромный памятник, - лучше  было  бы,
если бы его взорвали. Во-первых, хороший  информационный  повод,  во-вторых,
пейзаж стал бы пристойнее.
   - Я вас подвезу.
   - Мне хотелось бы поприсутствовать на допросе. Интересно, какие показания
он будет давать?
   - Я вам все расскажу, Варвара. Вы узнаете об этом первой.
   - Хорошо, поверю на слово.
   - Извините, Варвара, что я на вас навалился... Неудобно получилось.
   - Что вы, мне было даже приятно, - улыбнулась Варвара. - Не  каждый  день
на меня так рьяно набрасываются настоящие полковники.
   Терехов приободрился:
   - Я же не знал, что в мешке, хотел спасти вам жизнь.
   - Я буду иметь это в виду, - и Варвара помахала рукой полковнику, а затем
игриво послала воздушный поцелуй. Терехов готов был растаять от счастья.
   - В управление, -  бросил  он  шоферу  резко:  тот  ухмылялся,  глядя  на
разомлевшего от счастья полковника.
   - В управление так в управление, - абсолютно по-граждански ответил шофер.
   - Надо отвечать "Есть!" - хлопая дверцей, сказал Терехов.
 
*** 
 
   Черкизяна уже сфотографировали в  анфас  и  в  профиль,  сняли  отпечатки
пальцев. Он сидел на стуле  перед  столом  следователя  и  тупо  смотрел  на
испачканные чернилами кончики пальцев. Затем сунул их в рот, облизал и вытер
руку о штаны.
   Следователь уже в который раз спрашивал его фамилию, имя,  отчество,  год
рождения, но Черкизян глупо ухмылялся, а затем громко кричал:
   - Церберы цепные! Жидомасоны! Ищейки! Я Бакунин.
   "Я" и "Бакунин" он произносил слитно, и следователь  именно  из-за  этого
терял терпение. Ему хотелось  заехать  кулаком  в  голову  Ябакунину,  чтобы
наконец эти два слова разъединить.
   Сомнений в том, кого они взяли, не оставалось. При Черкизяне был потертый
паспорт, где  все  было  написано  черным  по  белому.  Следователь  оставил
Ябакунина-Черкизяна на попечение охраны и отправился к полковнику Терехову.
   - Он - того, - следователь покрутил указательным пальцем у виска.
   - А не имитирует, случаем? - заподозрил неладное полковник.
   - Какое там, полный идиот! Но мы уже связывались с  московской  областной
"дуркой", он там на учете не состоит.
   - В домоуправление звонили?
   - Там о нем ни черта не знают, хотя он прожил  на  одном  месте  двадцать
лет. Ни жены, ни детей у него нет, соседи замечали странности.
   - Нормальный человек не станет взрывать памятник, - подытожил Терехов.  -
Наша задача довести дело до конца, пусть суд разбирается, эксперты.
   - До суда мы его не доведем, а эксперты признают, что он идиот.
   - Не тебе решать.
   - Он даже имя и фамилию называть отказывается.
   - Что говорит?
   - Говорит, "я Бакунин".
   Терехову показалось, что его подчиненный в сердцах ругается матом.
   -  Посадите  его  в  камеру,  только  в  одиночку.   Разберемся.   Закажи
экспертизу.
   - Хорошо, - обрадовался следователь тому, что на сегодня больше  головной
боли не предвидится.
   Черкизян, возомнивший себя Бакуниным, хорошо  играл  свою  роль.  Обзывал
милиционеров  всякими  обидными  кличками,  почерпнутыми  из   революционных
фильмов, картинно закладывал руки  за  спину,  а  затем  абсолютно  искренне
удивился, когда ему на ноги не надели кандалы. Он представлял свое  пленение
немного иначе.
   Оказавшись в одиночной камере, Черкизян принялся распевать  "Марсельезу",
правда, непонятно, на каком языке,  скорее  всего  на  каком-то  только  ему
известном. Распевал громко, во весь голос. Поскольку  задержанный  находился
на особом положении - не каждый день берут террористов, - пошли советоваться
к полковнику Терехову, что делать с певцом.
   - Хрен с ним, пусть поет. Лишь бы на себя руки не наложил.
   - Такие руки не накладывают, он мечтает о каторге.
   Охранник в коридоре  подошел  к  двери  камеры  и  заглянул  в  окошечко.
Черкизян  сидел   на   корточках,   распевая   "Марсельезу",   и   занимался
мастурбацией.
   -  Твою  мать,  идиот!  -  выругался  охранник  и  с  грохотом  захлопнул
металлическую дверцу.
   Часа два Черкизян пел всякие  революционные  песни,  которые  только  мог
припомнить, сбивался посередине, начинал другую, но затем замолк.  Прапорщик
Бураков уже успокоился, подумав, что до утра покой ему  обеспечен.  Но,  как
истовый подпольщик, Черкизян принялся выбивать  в  стенку  морзянку,  почище
любого телеграфиста.
   Вначале ему пытались отвечать из-за стены, но потом сообразили, что имеют
дело с полным идиотом, который лишь имитирует морзянку,  не  понимая  в  ней
ровным  счетом  ничего.  Новый  заключенный  был  настолько  нетипичен,  что
прапорщик даже чувствовал интерес и бессилие  одновременно.  На  нормального
человека можно прикрикнуть, пригрозить, и он успокоится.
   А этот идиот, вообразивший себя террористом, только раздухарится.
   "Устанет и обрубится", - подумал Бураков, зло скрежеща зубами.
   Черкизян до самого утра выстукивал морзянку,  время  от  времени  пытаясь
затянуть песню уже сорвавшимся охрипшим голосом.
   Белкина, щадя самолюбие полковника Терехова, ограничилась небольшой чисто
информационной  статейкой  о  неудавшемся  подрыве  памятника  Петру  работы
нерусского скульптора Зураба Церетели. В конце статейки она не удержалась  и
поставила вопрос:
   "А не лучше ли было, если бы теракт удался и колосс рухнул на землю?".
 
Глава 3 
 
   Теплой июньской ночью тяжелый джип "ниссан" мчался по Щелковскому  шоссе.
В салоне сидело трое крепких мужчин, все коротко стриженные, широкоплечие, с
толстыми шеями. У водителя на безымянном,  пальце  правой  руки  поблескивал
массивный  перстень  с  черепом.  В  серебряных  глазницах  черепа  тревожно
вспыхивали два красных камешка.
   - Ты, Серый, так не гони, - сказал водителю сосед справа, стряхивая пепел
сигареты в окошко, - успеем.
   - Неохота целую ночь в машине мотаться, меня подруга ждет.
   - А меня твоя подруга примет, а, Серый? - обратился к водителю мужчина  в
серой куртке, продолжая однообразно щелкать крышечкой зажигалки "зиппо".
   - Что ты об этом у меня спрашиваешь, Башмак? Ты бы у нее спросил.
   - Может, у нее сестренка есть? Я бы не отказался. Твоя  курица  для  меня
старовата.
   - Брось ты, старовата! Ей всего девятнадцать.
   - Не нравятся мне такие, как твоя пассия.
   - На вкус и цвет...
   - Тише едь! По-моему, менты впереди. Серый  сбросил  скорость.  Его  лицо
стало напряженным, желваки заходили  под  скулами,  брови  круто  сошлись  к
переносице.
   - Кого не люблю, так это ментов! - пробурчал Серый, беря пачку "Мальборо"
с приборной панели. Правой рукой с перстнем он умело тряхнул  пачку  -  одна
сигарета высунулась до половины. Серый сунул ее в зубы, перекинул из  одного
угла  рта  в  другой,  но  поджигать  не  спешил.  Он  загадал:   "Проскочим
милицейскую машину, тогда и закурю".
   Два гаишника, стоявшие у машины с мигалкой, проводили джип взглядом.
   - Как танк прет, - сказал сержант лейтенанту. - Надо было тормознуть, а?
   - Чего тормозить,  мы  без  радара,  а  кроме  скорости,  они  ничего  не
нарушают.
   - Это точно, пока не нарушают.
   Когда "ниссан" удалился от милицейской машины  на  приличное  расстояние,
Серый переключил скорость и придавил педаль газа. Двигатель отозвался ровным
гулом, джип понесся, стрелка быстро поползла к цифре 120.
   - Да не гони ты! - Башмак подал зажигалку с трепещущим  язычком  пламени.
Серый прикурил, трижды выпустил дым, затем швырнул  сигарету  в  приоткрытое
окно. Та, описав дугу, рассыпалась маленьким золотистым снопом искр.
   Еще минут через двадцать  пять  джип  свернул  со  Щелковского  шоссе  на
гравейку. Все это происходило в районе Медвежьих озер. Дорога водителю  была
знакома, и он уверенно вел машину.
   - Звякни, - обратился Серый к Башмаку.
   - Сейчас, - Башмак толстым указательным пальцем принялся нажимать  кнопки
маленького мобильного телефона, затем прижал его  к  уху.  -  Витек,  закрой
окно, ни хера не слышу.
   Витек, сидевший справа от Серого, поднял стекло.
   - Мы уже близко, как вы там? Все сложили? Минут через десять прибудем.
   И действительно, ровно через десять минут джип  свернул  с  гравейки.  На
горизонте поблескивала огоньками деревня.
   - Потише подъезжай, - сказал Башмак, пряча  мобильник  в  карман  светлой
куртки.
   Машина дважды свернула на улицах населенного пункта и остановилась  перед
железными воротами, на которых белел знак: "Осторожно, злая собака!".
   - Фары погаси.
   Серый выключил свет. Железные ворота заскрежетали, грозно залаял пес.
   - Заткнись! - послышался мужской окрик. Джип въехал во двор  двухэтажного
дома. Окна первого этажа  прикрывали  толстые  узорчатые  решетки.  Дом  был
сложен из красного кирпича. На крыше тускло  поблескивала  похожая  на  луну
тарелка спутниковой антенны. На крыльце  стояли  двое  мужчин  в  одинаковых
белых кроссовках, черных майках и в пятнистых камуфляжных  брюках.  Один  из
них сжимал в руке мобильный телефон, третий обитатель дома закрывал  тяжелые
ворота.
   Овчарка рычала, ее глаза  в  темноте  вспыхивали  зловещим  фосфорическим
светом.
   - Вот людоед, сорвется - сожрет, ноги и руки отгрызет в момент.
   - Больше не сорвется, цепь теперь крепкая, - бросил мужчина с крыльца.  -
Бабки привезли? - обратился он к Серому.
   - А то! - ответил Серый, вертя в пальцах,  как  карточную  колоду,  пачку
"Мальборо".
   - Пошли в дом.
   - Башмак, открой заднюю дверцу.
   Башмак вначале сунулся в салон, затем открыл заднюю дверцу  с  навешенным
на нее запасным колесом. Серый с Витьком вошли в дом.
   Гостиная и кухня были самыми обыкновенными,  как  в  тысячах  аналогичных
дачных домов. А вот дальше  начинались  чудеса.  Две  большие  комнаты  были
заставлены мониторами, видеомагнитофонами и прочей электронной дребеденью. В
одном из углов стояли компьютеры. Заведовал этим  хозяйством  высокий  худой
мужчина в спортивных штанах и ярко-красной майке. Его  светлые  волосы  были
собраны в хвост, на лице поблескивали круглые очки-велосипед.
   - Здорово, брателло, - сказал худой, подходя к Серому и протягивая руку.
   - Здорово, Инженер. Сколько изготовил? - задал вопрос гость.
   - Тысячу четыреста.
   - Ни хрена себе! Куда я все это всуну?
   - Петрович сказал, всунешь. Мое дело маленькое - изготовить, а твое  дело
завезти и раздать. С Петровичем не поспоришь. Скажи, пусть носят.
   Башмак,  Витек  и  те  трое,  что  встречали  гостей,  принялись   носить
заклеенные коробки в джип.
   - Правильно сделал, что лишних людей отослал.
   - Сами уехали, - ответил Инженер,  беря  бутылку  пива  и  протягивая  ее
Серому.
   - Не хочу, за рулем.
   - Выпей, жара невозможная.
   В комнате, заставленной аппаратурой, стояла невероятная жара. Два больших
напольных вентилятора гоняли воздух, но легче от этого не становилось. Серый
и Инженер  остались  наедине.  Серый  вытащил  из  заднего  кармана  джинсов
свернутые в трубку деньги, перетянутые красной аптечной резинкой.
   - Здесь полторы штуки.
   - Ты же должен был привезти две.
   - Через день. Эту партию растолкаем, и привезу стразу все. На рынке стало
опасно, четверых моих накрыли, все кассеты забрали.
   - Не сдали, молчат? - спросил Инженер, кривя тонкие губы.
   - Молчат, а куда им деться? Если вякнут, то их уроют.
   Дверь открылась. Свернутые в  трубку  деньги  тут  же  исчезли  в  кулаке
Инженера.
   - Готово. Погрызи, - поглядывая на часы, сказал Башмак и, оглядевшись  по
сторонам, взял со  стола  коробок  со  спичками,  вытащил  одну  и  принялся
ковыряться в зубах.
   - Значит, послезавтра вы прибудете в такое  же  время,  -  сказал  Серый,
вставая. - Для нас пивко найдется?
   - Полхолодильника, - сказал Инженер, показывая на обклеенный  фривольными
картинками холодильник.
   Башмак открыл дверь, взял четыре бутылки пива "Будвайзер", одну прижал  к
щеке:
   - Холодная, слава Богу.
   - С чего она, Башмак, теплая будет? В холодильнике хранится, не на улице.
   -  Да  уж,  жара  зверская.  Пока  едешь,   ничего,   а   только   машина
останавливается, майка к спине прилипает.
   - Лето, чего ж ты хочешь! У меня тут компьютеры вырубаются от жары.
   - Ясное дело, - безразлично сказал Башмак и  бутылкой  о  бутылку  сорвал
пробку.
   - Эй, ты, потише, зальешь здесь все!
   - Я аккуратно.
   Визит был недолгим, на все про все ушло  полчаса,  Мужчины  попили  пива,
сели на крыльце, выкурили по сигарете. Витек позлил черную овчарку.
   - Открывай ворота, - сказал Серый, забираясь в джип.
   Четыре картонных ящика, не  вместившиеся  в  багажный  отсек,  стояли  на
заднем сиденье. Мужчины уселись.
   Ворота на этот раз открылись бесшумно. Джип выехал со двора.
   - Хорошая у них работа, - сказал Башмак, - сидят себе тихо, никто про них
не знает, никому до них нет дела.
   - Ага, тихо... В прошлом году СОБР накрыл, всех мордой в землю, ногами по
яйцам...
   - Лучше не вспоминай, - сказал Витек, - меня тогда Петрович чуть отмазал.
   До шоссе было километра три.  Джип  мчался  по  узкой  гравейке,  камешки
летели из-под широких колес.
   - Спать хочется, - пробурчал Башмак. Ему было неудобно на заднем сиденье,
заставленном коробками с видеокассетами.
   - Хорошее дело Петрович придумал. Он мужик умный. Два года как  вышел,  а
уже бизнес закрутил. Знаешь, сколько на него людей работает?
   - Человек... - Серый перекинул зажженную сигарету из одного  угла  рта  в
другой, - человек сто, не меньше. А если с лоточниками,  так  и  все  двести
наберется.
   - Во где производительность труда,  мать  его!  -  Витек  сидел,  прикрыв
глаза, на губах плавала мечтательная улыбка. - Не гони так, Серый!
   Машину с гаишниками заприметили метров за двести. Автомобиль  стоял  чуть
под углом, синяя мигалка время от времени вспыхивала.
   - Козлы вонючие! - Серый выплюнул окурок в окно, сбрасывая скорость.
   - Что,  попались?  -  оживился  Витек,  глядя  на  сурового  гаишника.  -
Полтинник дадим - и с концами.
   Гаишник резко взмахнул жезлом и приказал джипу  остановиться.  Автомобиль
завизжал  тормозами  и,  проехав  метров  десять,  застыл  на  обочине.   Из
милицейских "Жигулей" вышел еще один гаишник. Все трое направились к  джипу.
Сержант козырнул,  заглянув  в  салон,  невнятно  пробурчал  свое  звание  и
попросил документы.
   - Выходите, - сказал капитан.
   - В чем дело, командир?  -  спросил  Серый,  доставая  из  кармана  пачку
сигарет.
   Гаишники, когда рука Серого скользнула в карман, напряглись. - -  Выходи,
у нас к вам есть вопросы.
   - На каждый вопрос у нас найдется ответ. Может, мы быстро на все  вопросы
ответим разом? - из-под пачки возникла сложенная вдвое  пятидесятидолларовая
купюра.
   Капитан посмотрел на забрызганный грязью номер джипа,  затем  попросил  у
Серого документы. Тот подал права. Все три пассажира стояли у машины.
   - Что везете, господа? - спросил капитан.
   - Несколько коробок. - Что в коробках?
   - Видеокассеты.., чистые.
   - Накладные есть? - спросил капитан.
   - Какие накладные, командир?  -  Серый  запустил  руку  в  задний  карман
джинсов и на этот раз вытащил сто долларов.
   - Ну что, отпустим друзей? - капитан обратился к сержанту  и  лейтенанту.
Те пожали плечами, дескать, ты старший, тебе и решать. Рожи у гаишников были
не самые честные.
   Ни Серый, ни Башмак, ни Витек сразу не сообразили, что деньги милиционера
не интересуют, и это их сгубило.
   - Я еще добавлю, -  Серый  хотел  запустить  руку  во  внутренний  карман
куртки, но в этот момент в руках у  капитана  блеснул  пистолет  с  коротким
черным глушителем. Такие же пистолеты появились в руках  двух  остальных.  -
Эй, мужики, не дурите! Кончайте базар. Всегда можно договориться!
   Но глушители на стволах без слов говорили о том, что ни с  кем  эти  трое
договариваться не собираются.
   Витек первым сообразил, что сейчас произойдет  расправа.  Людей  в  форме
гаишников он видел впервые, но кто они,  догадаться  было  несложно.  Скорее
всего какие-нибудь  конкуренты,  враги  Петровича,  который  влез  на  рынок
порнокассет  нагло  и  отчаянно,  не  просто  растолкав  локтями,  раздвинув
конкурентов, а расправляясь с более слабыми самым жестоким образом.
   Витек  бросился  наискосок  через  дорогу.  Пуля  догнала  его,  вошла  в
позвоночник между лопатками.  Витек  стоял  несколько  секунд  с  опущенными
руками абсолютно неподвижно. Затем ноги подкосились, и он рухнул. Прозвучало
еще три выстрела. Серый с простреленной головой упал рядом со своим  джипом,
держа в руках стодолларовую банкноту. Башмак успел отскочить шага на  четыре
в сторону, но и это не спасло его, место было открытое.
   - Добей, Олег, - сказал капитан сержанту.
   Тот подошел к лежащему на краю гравейки Витьку  и,  приложив  пистолет  к
затылку, нажал на спусковой крючок. Затем взял мертвеца за ноги и поволок  к
джипу. Гаишники быстро затолкали три трупа, очистив их  карманы,  в  машину.
Принесли из "Жигулей" канистру бензина, облили все в салоне, подкатили  джип
к краю кювета, бросили зажигалку и столкнули машину вниз. Джип завалился  на
бок, запылал. Вскоре громыхнул взрыв.
   А гаишная машина уже мчалась в сторону поселка.
   - Говорили, что Серый и его дружки крутые. Какие они, на хрен, крутые?  -
держа в дрожащих пальцах сигарету и расстегивая пуговицы воротничка,  бурчал
капитан-гаишник. - Олег, ты как думаешь, сколько их окажется в доме?
   - Трое, больше не будет.
   - Мы их легко порешим. Ты уверен, что адрес правильный?
   - Там один такой дом.
   - Не люблю невинных губить.
   Остановившись перед поселком, мужчины переоделись в  штатское.  Особо  не
прятались. Место было пустынное. Олег, запрокинув коротко стриженную голову,
посмотрел на звездное небо:
   - Тиха украинская ночь.
   - Не украинская, а русская, хохол ты долбаный.
   - Небо над всеми одинаковое: и над покойниками, и над живыми.
   - Только покойники его не видят, - с ярославским говорком сказал сержант,
складывая форму в полиэтиленовый пакет.
   - С пистолетами делать там нечего, давай серьезно вооружимся.
   В багажнике  лежали  два  автомата  и  обрез  двустволки.  Тот,  которого
называли Олегом и который руководил операцией, взял себе  обрез,  распечатал
картонную коробку, насыпал полный карман патронов, два загнал в стволы.
   - Поехали.
   - У них там пес, поосторожнее.
   Остановились в переулке, метрах в пятидесяти от  двухэтажного  кирпичного
дома. Подъезжали с уже выключенными  фарами.  В  ворота  стучать  не  стали,
обошли дом с обратной стороны. Там, где забор  был  пониже,  перепрыгнули  в
огород, в котором ровным счетом ничего не росло, кроме полыни и лебеды, и по
мягкой влажной траве гуськом направились к дому.
   - Где пес? - шептал Олег.
   - У крыльца.
   - Подозрительно тихо, - Олег взвел два курка. Его  напарники  передернули
затворы. Послышалось звяканье  цепи,  затем  сдержанное  урчание.  Все  окна
первого этажа были забраны решетками, лишь одно из них  светилось.  Прямо  у
крыльца стояла машина. Из дома доносилась тихая, спокойная музыка.
   - Спать легли?
   - Не спят, видишь, свет наверху.
   - Как же мы в дом влезем?
   - Сейчас, -  произнес  Олег,  нагнулся,  поднял  палку  и  швырнул  ее  в
направлении будки.
   Урчание сменилось злым басовитым лаем. Пес подбежал к обидчику настолько,
насколько позволяла цепь. Все трое стояли под стеной дома -  так,  чтобы  из
окон их увидеть было невозможно. Пес надрывался отчаянно, не  выйти  на  его
лай было невозможно.
   - Кот, наверное, забежал, а может, курица соседская.
   - Какая, на хрен, курица? - слышались голоса со второго этажа.  -  Сходи,
глянь, чего он рычит. Я ему столько жратвы дал, он не голодный.
   Звякнули засовы, и на крыльцо  упала  полоса  света.  Оружия  в  руках  у
вышедшего из дома человека не было.
   - Чего лаешь?
   Пес не успокаивался. Мужчины стояли за углом. Олег сделал отмашку рукой и
в  два  прыжка  оказался  у  крыльца.  Один  из  охранников   замер   словно
парализованный, увидев нацеленные ему в голову два  толстых  ствола  обреза.
Олег прижал палец левой руки к  губам,  губы  сами  по  себе  растянулись  в
широкую улыбку.
   - Цыц! - прошептал он.
   Пес еще раз дернулся, ошейник пережал горло, он  захрипел,  из  пасти  на
землю полетела желтоватая слюна. Глаза зловеще сверкали,  в  темноте  белели
огромные  клыки.  Двое  бандитов  вошли  в  дом  мимо  неподвижно  стоявшего
охранника. Когда один оказался за спиной у охранника, он посмотрел на Олега,
подмигнул и,  сжав  ствол  автомата  двумя  руками,  изо  всей  силы  ударил
охранника по затылку. Охранник медленно осел с разбитой  головой,  на  белую
майку потекла кровь.
   - Эй, что там? - послышалось сверху. Ночные гости  заняли  позиции  внизу
лестницы, держа под прицелом дверь. Появился второй охранник - в  шортах,  с
пистолетом в руке. Олег медленно поднял обрез и нажал сразу на два курка. Он
целился в грудь и не промахнулся: два заряда картечи изрешетили мужчину. Его
сперва отбросило  к  стене,  а  затем  он  скатился  по  лестнице.  Пистолет
заскользил по крашеному  полу.  Олег  прижал  его  ногой,  переломил  обрез,
вытащил две гильзы и заменил их новыми патронами. Из стволов стекал дым.
   Пес замолчал. Тишина в  доме  воцарилась  такая,  что  было  слышно,  как
работает холодильник.
   - Там еще один, - Олег указал пальцем вверх, но  сам  туда  не  пошел.  -
Выйди на улицу, - сказал он своему человеку.
   Тот тенью выскочил на крыльцо и, прижимаясь к стене, зашел за  угол.  Как
раз вовремя. Через распахнутое окно второго  этажа  выбирался  видеоинженер.
Было видно,  что  прыгать  он  боится,  внизу  находилась  широкая  бетонная
площадка. Убийца не спешил, хотя мог тут же подстрелить Инженера,  висевшего
на карнизе.
   Наконец тот разжал пальцы  и  неумело  приземлился.  Он  подвернул  ногу,
завалился на бок. Попробовал вскочить,  но  тут  же  упал  вновь.  Прикладом
автомата бандит начал дубасить Инженера по голове. Были разбиты очки, сломан
нос, выбиты зубы.
   Инженер затих. Олег, наблюдавший за этой сценой стоя на  крыльце,  махнул
рукой:.
   - Хватит! Тащи его в дом.
   - Может, пристрелим его, а?
   - Не надо, хватит шума.
   Пес забился в конуру и не показывал носа. Все трое быстро осмотрели дом.
   - Да у них тут целая студия! Небось оборудования тысяч на сто.  Посмотри,
сколько кассет!
   Одна из небольших комнат была до  самого  потолка  заставлена  ящиками  с
новенькими кассетами.
   - Петрович в штаны наложит, когда узнает, что с его пунктом  сделали.  Он
после этого уже не поднимется.
   - Наше дело маленькое - сделать и  не  вспоминать,  не  забывай,  что  мы
милиционеры.
   В поселке стояла тишина. До ближайшего дома было метров  сто.  Там  вдруг
загорелось одно окно, но вскоре погасло.
   - Быстрее! Дима, сходи за канистрой. Дима вернулся  через  пару  минут  с
тяжелой пластиковой канистрой.
   - Обливай здесь все. Ну куда ты мне на ноги льешь, вонять буду  бензином,
как тракторист.
   - Трактористы соляркой смердят.
   Олег в это время проверял ящики столов. Наконец он добрался до маленького
сейфа, дверца которого оказалась закрытой.
   - Ключи где-то должны быть. Поройся-ка в карманах у видеоинженера.
   Дима отставил канистры и, брезгливо морщась,  боясь  испачкаться  кровью,
стал рыться в карманах потертых джинсов. В заднем кармане отыскалось  кольцо
с тремя ключами. Понять, которым из них открывают сейф,  было  несложно.  Он
единственный имел замысловатую конфигурацию, два других были самые что ни на
есть простецкие.
   В комнате уже отвратительно  пахло  бензином,  от  этого  резкого  запаха
перехватывало дыхание. Но любопытство овладело Олегом настолько, что он даже
не замечал этого страшного запаха. Он неумело принялся открывать сейф. Замок
сразу не поддался: как оказалось, ключ сперва  следовало  повернуть  вправо,
затем продвинуть до конца и сделать оборот влево. Небольшая дверца открылась
мягко и легко, будто изнутри ее толкала невидимая пружина.
   Олег присел, заглянул в темное нутро небольшого сейфа.
   - Чего там? - нетерпеливо поинтересовался один из парней.
   - Хрен его знает!
   Осторожно, будто боясь, что его может тяпнуть за палец притаившаяся змея,
Олег запустил руку в сейф. Рассмотреть, что внутри, оказалось сложно,  яркий
свет   лампочек   лишь   слепил   глаза,   отчего   нутро   сейфа   казалось
бархатно-черным. Олег вытащил стопку компакт-дисков.  Ни  денег,  ни  оружия
внутри не оказалось. Озадаченно он  рассматривал  пластиковые  коробки.  Под
прозрачной  пластмассой  виднелись  неровно  оторванные  клочки  бумаги,  на
которых карандашом были выведены каракули, что-то по-английски, и цифры.
   - Что это? - выдохнул почти что в самое ухо Олегу один из милиционеров.
   - Вы бы тут не рассиживались, ребята. Дом обойдите, вдруг еще  кто-нибудь
остался?
   - Что это? Ты открой, вдруг внутри деньги?
   - Дурак ты, - спокойно ответил Олег,  открывая  коробку,  внутри  которой
отливал зеленоватым металлическим блеском компакт-диск. - Записи какие-то...
   - Зачем они их в сейфе держат?
   - Спроси, - усмехнулся Олег, - может, кто-нибудь из троих тебе и ответит.
   Купленные милиционеры не особо разбирались в технике, их фантазия не  шла
дальше того, что Инженер  прятал  в  сейфе  любимые  песни.  Когда  компакты
исчезли в кармане Олега, они сразу же переключились  на  поиски  чего-нибудь
существенного. Искали деньги или хотя бы мелкую аппаратуру. Но  Олег  быстро
почти на корню пресек эти попытки:
   - Нечего рассиживаться! Страх проходит быстро, смотрите,  в  поселке  уже
окна загораются. Нас сюда не мародерствовать прислали.
   Парни повиновались неохотно. Им все еще казалось, что дома осталось нечто
ценное. Ну не может так быть, чтобы в комнатах  не  держали  тысчонку-другую
баксов! Олег действовал как  настоящий  командир,  лишь  отдавал  приказы  и
советы. Сам же даже пальцем не пошевелил, чтобы уничтожить  аппаратуру.  Его
же парни отрывались по полной программе. Можно было, конечно,  просто  сжечь
все,  но  им  доставляло  удовольствие  крушить  видеомагнитофоны,   топтать
кассеты, прикладами автоматов разбивать мониторы компьютеров. Мужчины  вошли
в такой раж, что, казалось, их уже ничто не может остановить.
   Олег взглянул на  часы,  и  одного  его  короткого  слова  "хватит"  было
достаточно, чтобы остановить разрушение.
   - Поджигай, - сказал он тихо и начал  медленно  спускаться  по  лестнице,
вертя в пальцах незажженную сигарету.
   - С ними что? - нерешительно поинтересовался один из милиционеров,  глядя
на двоих лежащих без сознания  изувеченных  мужчин:  охранника  и  Инженера.
Кровавые лужи под их телами уже стеклись в одну.
   - Патронов жалко, - усмехнулся Олег, - и шум  поднимать  не  стоит.  Пока
огонь увидят - мы уедем.
   - Нехорошо как-то...
   - Кремация называется.
   - Мы что, фашисты, что ли? - неуверенно сказал бандит, державший в  руках
коробку со спичками.
   - Если жалостливый, перережь им артерии, - бросил Олег, вышел на  крыльцо
и закурил. Затягивался он глубоко,  жадно,  пытаясь  перебить  застрявший  в
горле запах бензина.
   Бандиты переглянулись.
   - Ну что?
   - Что-что? Конь в пальто.
   Бандит с  коробком  спичек  в  руке  остался  в  доме  один.  Теперь  ему
приходилось решать - прикончить раненых или сжечь их живьем.  Когда  человек
остается один, ему легче совершить мерзкий поступок: вроде никто не видит  и
отвечать за него не придется. Он чиркнул спичкой и бросил ее в темное  пятно
бензина, проступившее на половике.
   Огонь занялся быстро, но пока  еще  был  почти  невидимым,  голубоватым'.
Машинально бандит погасил свет в коридоре  и  выбежал  на  крыльцо.  Олег  с
напарником уже стояли у ворот. Пес выл, сидя в будке.
   - Пристрелить собаку, что ли?
   - Не надо шуму, я его из пистолета, - Олег вытащил пистолет с  навернутым
глушителем и выстрелил прямо в зеленые глаза, горевшие в темном нутре будки.
   Послышалось визжание, глаза потухли.
   - Порядок.
   - Черт, ворота на замок закрыты, - услышал Олег после  непродолжительного
бряцания железа по железу.
   Пришлось вновь бежать мимо дома, в окнах которого вовсю полыхал огонь.
   - Порядок, - сказал Олег, спрыгивая с забора и отряхивая руки,  -  теперь
можно и по домам. Не забудьте, ребята, по сто грамм на ночь  выпить.  Стресс
как рукой снимает, завтра нам на службу.
   Назад  ехали  молчаливые,  мрачные.  Никому  не  хотелось  говорить.  Уже
переодевшись в милицейскую форму, они избегали смотреть друг другу в  глаза.
До преступления они еще хорохорились, словно убивать - это  простая  работа.
Теперь каждый из них почувствовал, что и сам смертей.
 
Глава 4 
 
   Андрей Петрович Мамонтов,  один  из  воротил  нелегального  порнобизнеса,
узнал о несчастье, постигшем его ребят, рано утром следующего дня.  И  узнал
он эту новость не от милиции и не от своих  людей.  Позвонил  ему  сосед  по
дому. Сам сгоревший дом на Петровича, естественно, оформлен не был,  поэтому
милиция и не знала, кто является хозяином, кому сообщать о несчастье.
   Сосед же был мужиком осмотрительным, Петровича ментам  не  сдал,  сказал,
что не знает, кто настоящий хозяин. Хотя знал Петровича  отлично:  вместе  с
ним сидел на зоне. Фамилия у  соседа  была  звучная  -  Хрусталев.  Срок  он
отбарабанил за непреднамеренное убийство двух трактористов  -  ни  много  ни
мало восемь лет. День в день. Сам же Хрусталев  и  подобрал  Петровичу  дом,
посоветовал купить, узнав, что его старые соседи собрались ехать в  Израиль.
На кого Петрович оформил дом, Хрусталев не знал. Он был научен:  не  лезь  в
чужие дела, целее будешь.
   Петрович его отблагодарил, время от времени подкидывал деньжат  и  просил
только об одном:
   - Ты тут, Антон, присматривай, чтоб мои ребята водку шибко не  пили,  баб
не водили - ни в коем случае. Ты мужик ушлый, смотри, потом мне  расскажешь.
А если что срочное - телефончик мой знаешь.
   Хрусталев и позвонил. Но не ночью, когда дом полыхал, когда лопался шифер
на крыше, вылетали окна и взрывались  газовые  баллоны.  Он  дождался,  пока
станет ясно, что произошло. И  лишь  после  того,  как  потоптался  рядом  с
милицией, с пожарными, узнал, что в доме обнаружены три трупа, пришел к себе
на веранду. Глядя на еще  дымящееся  пепелище,  Хрусталев  взял  старомодный
черный  телефонный  аппарат,  поставил   его   себе   на   колени,   закурил
"беломорину", подвинул пепельницу  и,  сладко  затянувшись,  сунул  лишенный
ногтя указательный палец в отверстие диска.
   - Наверное, уже не спит. Шесть утра. Сейчас проверю.
   Петрович снял трубку со второго  гудка,  хотя  телефон  у  него  стоял  в
коридоре.
   - Алле, Петрович, это я, Антон Хрусталев.
   - А-а, Антон. Здорово. Как там мои ребятишки? Стряслось чего?
   - Ой, Петрович, стряслось. Боюсь даже говорить. Петрович перевел дыхание.
Хрусталев представил себе его лицо в крупных каплях  пота.  Петрович  всегда
потел, когда волновался.
   - Сгорели твои ребятишки. В доме три трупа и три трупа в сгоревшей машине
у шоссе. Ментов понаехало - херова туча.
   - Сгорели или их сожгли?
   - Кто же тебе скажет... Стреляли там ночью.
   - Сам как думаешь?
   - Не мое дело, Петрович, думать.  Это  ты  у  нас  думаешь,  всякие  дела
сочиняешь. Мое дело маленькое, сижу себе на завалинке, "Беломор"  покуриваю,
водочку попиваю да на пожарище гляжу. Теперь я лес вижу.
   - Какой лес, на хрен?! Что ты плетешь, Антон?
   - Крыша твоего дома обвалилась, стало елки видно. Птички летают... Народу
здесь, Петрович, херова туча, человек сто за ночь и утро провернулось...
   - Все сгорело?
   - Кто ж его знает? Менты оцепили, ленточек навешали, за ворота никого  не
пускают. А вот забор пожарники сломали, мать их...
   - Что менты спрашивали?
   - Всякое спрашивали. Больше всего интересовались, кому дом принадлежит. У
меня допытывались, я плечами пожал, сказал,  не  знаю.  Говорю,  раньше  его
Роберманы занимали, целое семейство, целый кагал жил, и все стоматологи, как
один.
   - Хорошо, Антон, спасибо. Я разберусь.
   - Не сомневаюсь. Успехов тебе, Петрович.
   - И тебе того же.
   Антон Хрусталев поскреб татуированную грудь, накинул брезентовую ветровку
и с погасшей "беломориной" в  зубах,  в  резиновых  шлепанцах,  в  штанах  с
лампасами  опять  направился  к  пожарищу,  где  собралась  группа   местных
бездельников, обсуждающих, что могло случиться ночью. Все сходились в одном,
что дело это нечистое и, как водится, никого не найдут, потому как и  искать
не станут.
 
*** 
 
   Петрович заварил по-тюремному крепкий чай, чего себе давно  не  позволял:
сердце в последние годы пошаливало. Сел за  стол  и  принялся  пить  мелкими
глотками. Его массивное лицо усыпали крупные капли пота. Петрович  время  от
времени  брал  из  вазочки  салфетку  и  вытирал  пот.  Салфетка  сразу   же
становилась мокрой, неприятно приклеивалась к  лицу.  "Вот  и  началось!"  -
подумал он.
   Врагов у него, как и у всякого бизнесмена, резко ворвавшегося  на  рынок,
было хоть отбавляй. Петрович принялся прикидывать, кто бы это  мог  сделать.
Он сидел и загибал  татуированные  пальцы,  досчитал  до  десяти,  а  врагов
хватило бы еще на две руки, если не учитывать  просто  недоброжелателей.  Он
прикидывал собственные потери, переводя их в цифры.
   "Так, шесть человек убиты, каждый приносил доход по десять штук в  месяц.
Аппаратуры - на сто штук, дом - сто пятьдесят, джип "ниссан" -  двадцатка...
Это все потери сиюминутные, а еще  есть  упущенная  выгода,  как  выражаются
яйцеголовые экономисты в  телевизионных  студиях.  Тут  уже  счет  пошел  на
сотни."
   "Они думают, что после такого удара я подняться  не  смогу,  что  в  меня
никто не поверит, мол, кто будет  работать  с  Петровичем,  если  его  людей
безнаказанно убивают? - подумал он о себе в третьем лице.  -  Да,  невеселая
картина. Лето начинается хреново, а сейчас самая  торговля  пошла.  Но  меня
самого трогать боятся, из-под меня пытаются выбить землю. Значит, еще не все
потеряно, -  Петрович  размышлял  дальше.  -  В  открытую  никто  не  попер,
действуют исподтишка, как последние суки."
   Додумать мысль до конца и подсчитать убытки  не  дал  телефонный  звонок.
Петрович резко схватил трубку, она чуть не выскользнула из потной ладони.
   - Слушаю! - выкрикнул он в микрофон.
   - Андрей Петрович, это я!
   - Уже знаешь?
   - Значит, и ты знаешь?
   - Знаю, позвонили. Я еду на место.
   - Какой в этом смысл?
   - Что делать?
   - Жди меня в конторе.
   Но Петрович тут же передумал:
   - Найди Аркадия и Гришу. Если спят с бабами, разбуди - и быстро  ко  мне.
Одна нога там, другая здесь. Понял?
   - Понял.
   Петрович отключил телефон и принялся ходить по квартире. Он был в трусах,
звонок Хрусталева выдернул его из ванны. Петрович расхаживал из угла в угол,
держа руки по старой скверной привычке за спиной. Так легче думалось. Пот на
лице и руки, сцепленные за спиной, всегда выдавали крайнее напряжение Андрея
Петровича Мамонтова.
   Время от времени он замирал на  месте,  становясь  похожим  на  глиняного
исполина. Весил Петрович сто пятнадцать килограммов, но жирным  назвать  его
не отваживался ни один злопыхатель. Сила у Петровича была от рождения, он  и
родился шестикилограммовым. В армии получал двойную пайку, а вот  в  лагерях
двойную пайку ему никто не давал, он брал ее сам.
   Иногда Петрович косился на циферблат напольных  часов,  очень  дорогих  и
страшно кичевых. Но Мамонтову такой стиль нравился. Он любил вещи блестящие:
лак, позолота, глянец приводили его в умиление. На шее Мамонтова красовалась
толстая цепь, на пальцах  поблескивали  перстни,  каждый  из  которых  стоил
хорошей "тачки".
   "Надо одеться, негоже в таком виде встречаться с подчиненными. Я вспотел,
как лошадь."
   Петрович принял душ, надел брюки, рубашку. Рубашка сразу  же  прилипла  к
спине, хотя кондиционеры в квартире работали вовсю.
   Затренькал домофон. Петрович приблизился к пульту и глянул на  экран.  Он
увидел два испуганных лица - это были Аркадий и Григорий. Через  пять  минут
они стояли в квартире.
   - Садитесь, - буркнул Петрович.  Он,  в  отличие  от  своих  подчиненных,
напуганным не выглядел, сумел взять себя в руки, мобилизоваться.  -  Значит,
так, друзья, нам объявили войну. Торговлю не прекращать,  понял,  Гриша?  На
сколько хватит того, что есть на складе? - он спросил, глядя  как-то  сквозь
Григория.
   Тот вытащил из кармана электронную записную  книжку,  понажимал  клавиши,
сделал многозначительную паузу.
   - Ну что ты как следователь на допросе? Чего ждешь?
   - Если реализация останется на прежнем уровне, продержимся  дней  десять.
Сейчас же лето, Петрович, самый торг.  Торговать  можно  где  хочешь,  самое
урожайное время идет.
   - Грамотно, мерзавцы, действовали, - сказал  Петрович,  продолжая  ходить
под огромной золоченой люстрой на двадцать лампочек. -  Знают,  что  у  меня
одна такая контора по тиражированию кассет, уничтожили вместе с аппаратурой,
вместе с оригиналами фильмов все прахом пустили.
   - Копии-то есть, Петрович.
   - Знаю я про твои копии. А тиражировать где?
   - За десять дней, - глядя в свою электронную книжку, проговорил Григорий,
- можно новое производство запустить.
   - Сколько у тебя живых денег?
   - Если со всех лотков собрать, если дать реализаторам кассеты по демпингу
и вперед взять за них деньги, то тысяч двести соберу.
   Петрович прикинул  в  уме:  "Можно  купить  аппаратуру  и  помещение  для
тиражирования кассет".
   - Но без специалиста аппараты - груда железа, - сказал он  уже  вслух,  и
его люди опустили головы. - Специалисты на грядке в огороде не  растут,  тем
более проверенные.
   Новых охранников, новых бандитов Петрович мог бы набрать за  пять  минут.
Попасть в команду к Петровичу даже в сегодняшней ситуации мечтали многие, но
найти толкового видеоинженера, способного наладить качественное производство
в течение десяти дней, было нереально.
   - Аркадий, у тебя на примете кто-нибудь есть?
   - Пацанва одна, - усмехнулся Аркадий, - те, кого с Останкино  выгнали  за
пьянки, за блядки или за левую работу.
   - Таких мне не надо. Павел  был  толковым  мужиком,  я  целый  месяц  его
уговаривал с телевидения уйти и уговорил-таки. Хоть он и запросил много,  но
дело свое знал, - Петрович наконец нашел в себе силы  сесть  за  стол.  Упер
локти в столешницу и принялся ладонями растирать виски, ероша седые  волосы.
- Значит, так... На наших реализаторов пока не наезжали...
   - Еще не вечер, - напомнили Петровичу.
   - Я думаю, и не наедут. Они считают, что  мы  на  этом  сломаемся.  Новые
фильмы у тебя на подходе есть?
   - Два в работе, - вздохнул  Аркадий,  -  один  с  малолетками,  другой  с
педиками. На малолеток сейчас спрос пошел. Педики тоже  идут,  но  мало,  их
постоянная публика покупает, и больше покупателей не становится.
   "Малолетки..." - задумался Петрович.
   - Когда кино закончишь?
   - Постаравшись, за неделю управлюсь, но это денег потребует.  Режиссер  и
так не спит и не ест, пашет с  утра  до  ночи,  все  время  ноет,  что  мало
получит.
   - Гриша, выдай ему три  куска.  Только  смотри,  Аркадий,  сразу  все  не
отдавай, а порциями. Остальное покажи  и  спрячь,  чтобы  лучше  работалось.
Занимайтесь делом, будто ничего не произошло, -  твердо  сказал  Петрович  и
посмотрел в глаза своим ребятам. - Только усильте охрану. На  рынок  человек
шесть поставьте и киоски под контроль возьмите. А я тем временем  покумекаю,
встречусь кое с кем, узнаю, кто на нас наехал.
   Аркадий и Григорий не хотели вмешиваться в другую сторону производства. У
каждого из них имелся свой четко очерченный круг  обязанностей,  убийства  и
поджоги  их  не  касались.  Аркадий  любил  себя  называть  "продюсером"   и
"человеком,  отравленным  искусством".  В  свое  время   он   умудрился   на
телевидении снять два документальных фильма: один о космонавтах, а второй  о
начале строительства храма Христа Спасителя. Но потом понял,  что  на  такой
работе  денег  не  сделаешь  и,  продолжая  в  беседах   употреблять   слово
"духовность", с головой ушел в порнобизнес. Некоторые из его  знакомых  даже
не догадывались, чем именно теперь занимается Аркаша. Он  пудрил  им  мозги,
рассказывая о каких-то мифических совместных проектах то  с  немцами,  то  с
австралийцами. Последней выдумкой был проект с французским  миллиардером.  В
доказательства того,  что  он  продолжает  снимать  серьезное  кино,  Аркаша
показывал знакомым  фотографию,  где  он  обнимался  с  каким-то  мужиком  в
тельняшке  и  бескозырке  на  палубе  яхты.   На   заднем   плане   виднелся
средиземноморский городок, который при большом желании можно было принять за
Канны.
   Когда же Аркадия просили показать одну из его последних работ,  он  делал
многозначительный вид, разводил руками и якобы с неохотой признавался:
   - Понимаете, они меня с потрохами купили. Я  даже  сам  в  смонтированном
виде свои фильмы не видел. Они покупают  весь  материал  прямо  на  корню  и
идеи.., самое дорогое - идеи. Зато платят зеленью.
   Самое странное, что Аркадию  все  верили,  даже  режиссеры-профессионалы.
Аркадий прекрасно одевался, ездил на дорогом джипе и  за  последние  полтора
года сменил уже вторую квартиру. Единственное, в чем  Аркадий  не  обманывал
своих знакомых, так это в том, что новых фильмов, появившихся на свет с  его
помощью, дома у него нет. Он боялся как огня, что выплывет наружу то, чем он
занимается, - какая-нибудь порнокассета.
   Аркадий деньги получал не зря.  У  него,  как  у  натасканной  охотничьей
собаки, было прекрасно развито чутье. Он чувствовал,  что  именно  потребует
рынок завтра. Когда он начинал рассказывать режиссерам,  какой  фильм  хочет
получить, режиссеры, как правило, морщились. Но  Аркадий  был  настойчив,  и
фильмы делались по его указке.
   ...Григорий  Беспалов  занимался  реализацией.  В  его  функции   входило
забирать   растиражированные   кассеты,   собирать   у   торговцев   заявки,
распределять партии по точкам, а затем собирать выручку.  Григорий  Беспалов
имел незаконченное экономическое образование и репутацию кристально честного
человека,  к  рукам  которого  не  прилипнет  ни  одной  лишней  бумажки,  И
действительно, у Петровича ни  разу  не  было  повода  уличить  Беспалова  в
присваивании денег.
   Вот на этих двоих людях, да еще на покойном Паше-видеоинженере и держался
весь бизнес. Всем остальным без труда  можно  было  найти  замену.  Заменить
Аркадия или Гришу было невозможно, такие люди на  улицах  не  валяются,  они
воспитываются лишь в деле. Денег своим работникам Петрович не жалел,  потому
что знал, они работают не за деньги, их увлекает процесс. Деньги для них  не
самоцель, а средство расширения производства.
   - Никуда не суйтесь, никому ничего  не  рассказывайте.  Язык  держите  за
зубами, делайте вид, что ничего не произошло, -  А  если  кто-нибудь  начнет
наезжать?
   - Отправляйте на разговор ко мне, скажите, что я отвечу на все вопросы.
   Мужчины поднялись. На душе у них немного полегчало.  Они-то  думали,  что
застанут Петровича убитого горем, а глядя на его лицо, поверили - он  знает,
что делать, свою выгоду не  упустит,  даже  поражение  сможет  превратить  в
победу.
   "Кажется, в меня поверили", - когда захлопнулась дверь, подумал Петрович.
   Гриша Беспалов сел за руль "БМВ", Аркадий устроился рядом.
   - Я придумал такую штуку, Гриша, Запад будет дрожать и плакать. Они такие
вещи делать не умеют, для этого надо родиться и вырасти в России.
   - Что же ты придумал? В сугробах трахаться будут, сосульки друг  другу  в
задницы запихивать?
   - Это слишком просто, - хихикнул Аркадий. - Нет, у меня  другое  на  уме.
Хочу  секс-шоу  в  русских  национальных  костюмах  устроить  -  маскарад  с
прялками, граблями, вилами, на сеновалах. Чтобы  мужики  были  бородатыми  и
нечесаными, а бабы - потными и грязными, чтобы сено из бород торчало.
   - Фу, какая гадость! - сказал Гриша.
   - Про педофилию наслышан? Некрофилию знаешь? А  это  будет  славянофилия.
Есть у  меня  один  швед  знакомый,  давно  просил  что-нибудь  "a-la  russ"
изготовить. Я все обещал, обещал, теперь смотрю телевизор и  понимаю  -  это
то, что надо.
   - Ас чеченцами ты ничего изготовить не хочешь? Этакие мужики  с  зелеными
повязками, бородатые, в камуфляже, с автоматами?
   - Нет, Гриша, война - это плохо. Это всегда плохо.  Всякий  милитаризм  в
порно не катит. Он только для политики годится.
   - Смотри, Аркаша, тебе виднее. Знаешь, что я думаю, - Гриша уверенно  вел
свой дорогой "БМВ" 1998 года выпуска, - хорошо,  что  наехали  не  менты,  а
кто-то из своих. Мы с тобой кто  -  исполнители,  технический  и  творческий
персонал. Бьют не нас с тобой, под Петровича копают.
   - Паша тоже был из технического персонала, а сейчас в черном целлофановом
пакете лежит.
   - Наверное, лежит.
   - Жаль, мужик он был толковый, хоть и педик.  Как  Паша  любил  говорить,
когда я у него спрашивал, "как жизнь?.."
   - Что он тебе говорил?
   - Говорил, "концы с концами свожу". Он  свой  конец  с  концом  охранника
сводил?
   - Кто ж тебе за него ответит?
   - Я когда засыпаю, у меня такие картинки перед глазами возникают!
   - А у меня нет, у меня перед глазами цифры, кассеты, киоски, лотки.
   - Тебе, Гриша, легче.
   - Я эту дрянь, что ты снимаешь, даже по пьяни  смотреть  не  могу.  Лучше
живая баба в руке, чем журавль в небе.
   - Кому как, кому что нравится.
   Гриша подвез Аркадия к Останкино, где они расстались, и поехал дальше - к
реализаторам, к тем, кто приносил живые  деньги,  не  подотчетные  ни  одной
налоговой инспекции.
 
*** 
 
   Спецкор  газеты  "Свободные  новости  плюс"  Варвара  Белкина  сидела  на
сквозняке с незажженной сигаретой в одной руке и с чашкой кофе в другой. Она
была лишь в одном белье, жара стояла невыносимая.
   "Мерзость какая! Скоро тополиный пух полетит, тогда  уж  окно  вообще  не
откроешь. У меня к тому же на него аллергия, губы  распухают,  слезы  текут.
Мерзость, и все. В такую жару ничего интересного не случается, всем лень - и
бандитам, и ворам, и убийцам. И милиции ловить преступников тоже  лень,  все
сидят в тени и потягивают пиво. А газета без новостей не  может  обходиться.
Надо что-то придумывать. И главный поглядывает на меня косо, того  и  гляди,
гонорары срезать начнет. Былыми заслугами долго не проживешь."
   Варвара  относилась  к  себе  критически,  даже  хуже,  чем  к  остальным
собратьям по перу. Последние свои материалы она и в грош не ставила: как она
любила выражаться, "ни  шума,  ни  вони".  "Про  что  я  еще  не  писала?  -
задумалась Белкина, вертя сигарету в пальцах, как писатель вертит  карандаш.
- Про людоедов писала, про наркоманов писала, про торговцев  детьми  писала,
про наемных убийц писала, про  заложников  тоже.  Про  продажных  прокуроров
тоже, про депутатов Госдумы писала, про министров тоже... Не  писала  только
про президента. Про него только ленивый не пишет.  Такому  мастеру,  как  я,
писать о президенте или о его личной жизни просто западаю. Может, плюнуть на
все и поехать куда-нибудь в отпуск? Но без денег не дернешься,  одни  долги,
скоро и на кофе денег не станет. А еще надо одеться."
   Варвара  пошевелила  пальцами  ног,  разглядывая  облезший  черный   лак.
Непосвященному могло показаться,  что  журналистку  жестоко  пытали,  сжимая
пальцы ног плоскогубцами. Варвара взглянула на пальцы рук, на них  лак  тоже
был в плачевном  состоянии.  "Совсем  за  собой  не  слежу.  Понадеялась  на
природу-мать,  которая  меня  красотой  наградила.  Но  если   тебе   больше
восемнадцати, то надо самой наводить красоту. Какая  уж  там  красота,  одна
самоуверенность меня и спасает."
   В конце концов Варвара зажгла сигарету, первую за это  утро.  Она  честно
выдержала два часа, закурила ровно в десять.
   "Сигареты дешевые, потому и мерзкие! Да и вся жизнь  мерзкая.  Ничего  не
случается, как назло. Хоть бы маньяк какой объявился,  и  то  интереснее  бы
жить стало. Хоть бы тигр сбежал из  зоопарка  и  сожрал  кого-нибудь!  Какие
гнусные мысли с утра в голову лезут, а все потому, что  кофе  не  попила.  В
жару я лишаюсь двух главных удовольствий - кофе и спиртного."
   Тем не менее Варвара принялась пить кофе мелкими  глотками.  За  полчаса,
как показалось Белкиной, кофе не остыл ни на градус, а может, даже нагрелся.
   "С экологией проблемы", - глядя в узкую щель между шторами на яркое синее
небо, подумала Варвара.
   И тут зазвонил телефон. Вставать с кресла  не  хотелось,  спина  и  бедра
прилипли к кожаной обивке,  Белкина  пребывала  в  полуобнаженном  виде.  От
телефона ее отделяли три шага, но с  таким  же  успехом  могло  быть  и  три
километра, подняться и сделать эти три шага было невероятно трудно.  Телефон
настойчиво звенел, словно  издевался  над  Белкиной.  "Поднимусь  -  тут  же
замолкнет, реализуется первый постулат теории подлости."
   Белкина оттолкнулась от пола и ойкнула от боли,  рванув  нежную  кожу  на
бедрах. Схватила горячую телефонную трубку.
   - Алло, слушаю! - это прозвучало как "идите на хрен".
   - Варвара, вы? - звонившего ничуть не смутила эта интонация.
   - Я, - согласилась Варвара, пытаясь припомнить, кому  принадлежит  голос.
Раньше она его слышала. - Кто это? - поинтересовалась Варвара.
   - Следователь по особо важным делам Дергачев, но для вас просто Павел.
   - А, Паша! Богатым будешь, не узнала.
   - С моей работой богатым не станешь.
   - С моей тоже, - сказала  Белкина  чуть  грустным  тоном.  Она  стояла  и
потирала ладонью покрасневшее бедро, на котором отпечаталась кожаная фактура
кресла. Разговаривая со следователем, Варвара забыла  о  сигарете  и  громко
вскрикнула, когда огонек добрался до пальцев. Она выругалась.
   - Надеюсь, это не; ко мне относится? - спросил  Павел  Дергачев.  -  Тебе
кто-то мешает? Ты не одна?
   - Одна как перст. А помешала мне сигарета, чуть не сожгла руку.
   - Варвара, я по делу.
   -  Что-то  случилось?  -  тут  же  оживилась  Белкина.  Если  звонили  из
прокуратуры, то  либо  хотели  слить  компромат  и  сделать  его  достоянием
гласности, либо кто-то из знакомых попал в историю.
   - Честно говоря, я еду за город...
   - На шашлыки? - спросила Варвара.
   - Почти угадала - шесть сгоревших трупов.
   - Сектанты,  что  ли?  Массовое  самосожжение?  -  Варвара  оживилась.  О
сектантах ей давно хотелось написать, сектантов она ненавидела люто,  но  ни
разу не попадался стоящий материал с обилием зверств.
   - Должен тебя разочаровать, это всего лишь бандитские разборки.
   - Тоже неплохо, но лучше бы ты предложил мне сектантов.
   - Я за тобой заеду минут через сорок, по дороге все расскажу.
   - Фотоаппарат брать?
   - Не стоит, - сказал Павел  Дергачев,  -  трупы  уже  увезли,  фотографии
возьмешь у меня.
   - Далеко?
   - По Щелковскому шоссе, в районе Медвежьих озер.
   - Звучит красиво, почти по-канадски.
   - Собирайся.
   - Всегда готова!
   Варвара зло раздавила окурок в чашке с недопитым кофе, облизала пальцы  и
бросилась в душ. Через двадцать минут она уже ела бутерброд, запивая ветчину
с хлебом холодной минералкой. Еще через десять минут она навела красоту.
   - Ну вот, теперь другое дело,  -  глядя  на  свое  отражение  в  зеркале,
сказала Белкина и сдвинула солнцезащитные очки  на  лоб.  -  Так:  диктофон,
кассета, блокнот, ручка, удостоверение, улыбка  и  кошелек,  в  котором  нет
денег. Но ничего, Паша меня покормит. Главное - достать  кошелек  и  сделать
вид, что я хочу расплатиться, ему станет стыдно, и тогда - угощение  за  его
счет. Конечно, после посещения места убийства мне вообще вряд  ли  захочется
есть. Жаль, что увезли трупы.
   Но фантазия дана журналисту для того,  чтобы  он  мог  описать  то,  чего
никогда не видел. И Варвара уже стала складывать в  уме  фразы,  описывающие
ужасы: обгоревшие трупы, белые  кости,  проглядывающие  сквозь  обуглившуюся
человеческую плоть.
   Когда Варвара спустилась во двор, у нее уже было  готово  описание  чудом
сохранившейся в пожаре  татуированной  руки  с  надписью:  "Не  забуду  мать
родную!".  Следователь  Дергачев  появился  во  дворе  на   скромных   синих
"Жигулях", как и следует госслужащему, но распахнул дверцу  с  таким  видом,
как будто приехал, как минимум, на "мерседесе".
   - Бензина-то хоть хватит? - посмотрела на датчик Варвара.
   - Полный бак. Устраивайся поудобнее. Какую музыку предпочитаешь?
   - Хорошую.
   - А точнее?
   - Соответствующую случаю - песни для "братвы".
   - Такого не держим, - пожал плечами Дергачев.
   - Врешь, Паша, - Варвара открыла ящичек и принялась копаться в  кассетах.
И точно, обнаружила песни для "братвы".
   - Это не моя машина, - сконфуженно говорил Дергачев, покрываясь румянцем.
   - Рассказывай! - Варвара негромко включила музыку и, закурив,  попыталась
развалиться так, словно ехала в "кадиллаке". Но тесные "Жигули" даже не дали
ей вытянуть ноги. - Учти, - сказала Варвара, погрозив Дергачеву  пальцем,  -
если ты вырвал меня лишь для того, чтобы покататься и полюбезничать, я  тебе
этого не прощу.
   - Как можно! - возмутился Дергачев. - Я  знаю,  какую  женщину  на  какую
приманку ловить. Одним нужны букеты цветов, другим достаточно мороженого,  а
тебя можно поймать, лишь предложив сенсацию.
   - Поняла, - кивнула  Белкина.  -  Раков  ловят  на  протухшую  обжаренную
лягушку, а журналистку - на обгорелые трупы.
   - Я этого не говорил.
   - Приманка сработала. Но чувствую, ты не все договариваешь,  есть  что-то
еще, ради чего ты меня дернул.
   Белкина  блефовала.  Естественно,  учитывая  сегодняшнее  безрыбье,   она
удовлетворилась бы даже бытовухой, когда шесть мужиков сгорают по пьяни.  По
глазам следователя она видела: прикол в чем-то другом.
   - Это убийство, - тихо сказал Дергачев, - зверское убийство. Двое сгорели
заживо.
   - Неплохо,  -  воодушевилась  Варвара,  -  но  неплохо  для  начала.  Это
странички две машинописного текста. Чем они занимались?
   - Этого никто толком не знает. На пожарище обнаружено  много  аппаратуры,
остатки огромного количества видеокассет.
   - Аппаратура профессиональная?
   - Вполне. Один из погибших - бывший видеоинженер из Останкино.
   - Пираты, - подытожила Варвара.
   -  Похоже  на  то.  Но  большинство  центров  по  производству  пиратских
видеокассет мы знаем, а про этот ничего не было известно.
   Варвара призадумалась.
   - Как ты считаешь, что они изготавливали?
   - Какие фильмы гнали, хочешь спросить? На этот вопрос пока ответа нет.
   -  Павел  Андреевич,  -  Белкина  попыталась  закинуть  ногу   за   ногу,
поморщилась от неудобств  тесного  автомобиля,  но  все-таки  правое  колено
оказалось на левом, - как говорится, кому это может быть выгодно?
   - Много кому, - ответил следователь  прокуратуры,  -  будем  разбираться,
будем уточнять, кто погибшие. А затем, дня через два-три, соберем все  факты
воедино и, может, вырисуется картина преступления.
   - Почему вы так медленно работаете?
   - Варвара, мы же не журналисты, мы должны довести дело  до  конца,  всему
найти подтверждение, все обосновать, собрать факты и улики.
   - Вот поэтому вы так долго и возитесь с пустяковыми делами.
   - Долго! Это у тебя, Варвара, у вашего брата все получается  быстро.  Сел
за  компьютер,  нащелкал  статейку  или  выехал  с   камерой,   снял   место
происшествия. А за кадром наговорил что в голову придет. Зрителю  интересно,
вот и отработал  свой  номер.  А  у  нас,  как  ты  понимаешь,  все  гораздо
серьезнее, с нас за каждую деталь, за каждый факт спрашивают.
   - Знаю я тех, кто с вас спрашивает!
   - Варя, давай о чем-нибудь приятном  поговорим.  Вот  ты,  например,  чем
сейчас занимаешься? Расскажи, если это не военная тайна.
   - Никакой тайны нет. Тебя, Паша, слушаю, прикидываю, можно  ли  из  всего
этого что-нибудь душещипательное выжать.
   - Зачем душещипательное?
   - Без слез и смеха  материал  читать  неинтересно.  В  нашем  деле  самое
главное, чтобы, кроме всего  прочего,  еще  и  интересно  было,  чтобы  один
человек  прочел,  другому  рассказал,  тот  -  своему  соседу,  сотрудникам,
знакомым по телефону. Все пошли в киоск, скупили тираж - и дело сделано.
   - Какие вы нечестные, право, - задумчиво произнес Павел.
   - Честные, нечестные, разговор не об этом. Главное, чтобы интересно  было
и поучительно.
   Минут пять следователь прокуратуры и его спутница ехали  молча.  Разговор
как-то не клеился. Следователь был погружен в свои  мысли,  Варвара  Белкина
размышляла о своем.
 
Глава 5 
 
   Алиса Мизгулина, Маша Соловьева и Вероника Панина не были особо дружны до
того дня, когда им по дороге из школы повстречался солидный, богемного  вида
мужчина. Так уж случилось, что девочки возвращались  домой  вместе,  хотя  и
учились в разных классах. Сперва Роман Сагалович завел разговор о высоком  -
об искусстве, спросил, мечтают ли они сниматься в кино. А потом началось...
   Никому из трех девочек не хотелось вспоминать об этом.
   За время съемок фильма они вместе  заработали  около  тысячи  долларов  -
сумму, казавшуюся им раньше умопомрачительной.  Но  пока  съемки  подошли  к
концу, у каждой  из  них  осталось  не  более  двухсот  долларов,  остальное
потратили, а на что - и не припомнишь. К концу съемок,  к  тому  дню,  когда
пришлось позировать оператору на  парапете  восемнадцатиэтажного  дома,  они
стали друг к другу ближе, чем кровные сестры.
   Минул уже целый месяц после  окончания  съемок.  Никто  из  родителей  не
заподозрил,  что  их  дочери  снимались  в  порнофильме,  никто  не  заметил
появившихся у дочерей денег. И девочки постепенно расслабились. Они  уже  не
были так напряжены в разговорах с родителями, учителями, сверстниками.
   Раньше им казалось, что все  знают  о  съемках,  но  молчат  до  поры  до
времени, чтобы потом посильнее унизить. Но теперь съемки безвозвратно канули
в прошлое, а раз никто не знает о том, что произошло, то его вроде и не было
вовсе.
   Алиса, Маша и Вероника сидели на скамеечке, листали купленный в складчину
толстый женский журнал с цветными иллюстрациями.
   - Девчонки, жара-то сегодня какая!  -  услышали  они  у  себя  за  спиной
насмешливый голос подростка.
   Если к трем девчонкам подходит один мальчишка, у будущих женщин возникает
непреодолимое желание поиздеваться над ним.  Алиса  демонстративно  сдвинула
юбку так, чтобы оголить бедро, и, хитро прищурившись, поинтересовалась:
   - Тебе, Слава, голову напекло? Посмотри сюда, может, немного охладишься.
   Подросток вел себя  достаточно  нагло,  но  девчонки  привыкли  к  такому
обращению.
   - В жару холодненького хочется, а ты, Алиска, я вижу, горячая.
   - Тогда предложил бы чего-нибудь холодненького.
   - У меня дома  мороженое  есть,  -  взглянув  на  окна  квартиры,  сказал
пятнадцатилетний Слава, - и родителей нет.
   Девчонки переглянулись.
   - На всех хватит? - поинтересовалась Вероника.
   - Десять порций в морозилке лежат.
   Деньги у девчонок были, но идти в гастроном, тащиться по  жаре...  А  тут
предлагают бесплатно и в пределах досягаемости.
   - Пошли, - первой не выдержала Маша, - только смотри, без глупостей.
   - Я глупостей не делаю, - многозначительно  сказал  Слава  и  двинулся  к
подъезду.
   Он даже не оборачивался, был абсолютно уверен, что девчонки идут  за  ним
следом. В квартире он усадил девочек на  диван  в  гостиной  и  принес,  как
обещал, мороженое - три порции. Затем хитро посмотрел на них и сказал:
   - Мультики покажу.
   - Мы  уже  из  детского  возраста  вышли,  -  хохотнула  Маша,  срывая  с
мороженого блестящую обертку.
   - Мультики всякие бывают, - и Слава присел возле видеомагнитофона.
   Кассету он взял не с полки, до предела заставленной коробками, а  вытащил
из-за видеомагнитофона.  Девчонки  беспечно  ели  мороженое,  не  подозревая
подвоха. Славик загадочно произнес:
   - Раз, два, три, фигура на месте замри! - и нажал клавишу пульта.
   Алиса так и замерла с открытым  ртом.  Растаявший  шоколад,  смешанный  с
молоком, стекал по ее подбородку и капал на короткую юбку. Но это были такие
мелочи, на которые в данной ситуации не стоило  обращать  внимания.  Девочки
впервые увидели себя на экране - это был тот  самый  фильм,  который  снимал
Сагалович. Они боялись смотреть друг на друга, боялись смотреть на Славу.
   Мальчишка радостно хихикал. Затем, дождавшись,  когда  разгул  на  экране
пойдет по полной программе, нажал на паузу, остановив кадр. Все три девчонки
были на экране в позах одна замысловатее другой.
   - Ну как, нравятся мультики? В комнате повисло молчание.
   - Вы себя не узнаете, что ли?
   - Это не мы, -  глухо  сказала  Вероника,  ее  мороженое  соскользнуло  с
палочки и плюхнулось на паркет.
   - Конечно, не вы. Вы сидите на диване, прилично одетые,  ничем  таким  не
занимаетесь, жрете мое мороженое на халяву, порнуху смотрите.
   Маша медленно поднялась и  пошла  в  прихожую.  Ее  пошатывало.  Алиса  и
Вероника последовали за ней.
   - Стоять! - крикнул Слава уже не  елейно-слащавым  голосом,  а  так,  как
кричит часовой нарушителю государственной границы.
   Девчонки замерли.
   - Значит, так, - Слава обошел их и стал в двери,  растопырив  руки.  -  Я
давно заприметил, что  у  вас  завелись  деньжата.  С  чего  бы  это  вдруг?
Проследил за вами. Смотрю, садитесь вы в какой-то микроавтобусик к  солидным
дядям. Думал, вы с ними трахаетесь за деньги, а оказалось покруче.
   - Откуда у тебя кассета?
   - Секрет, - сказал Слава, - места нужно знать, по  блату  достали,  -  он
состроил серьезное лицо. - Только у меня такая есть.
   Первый ужас отступил. Что-то надо было делать.
   - Чего ты хочешь? - спросила Алиса. Слава задумался:
   - За такую вещь многое можно пожелать. Во-первых, - он указал пальцем  на
Алису, - трахнуться с тобой, потом с ней, а потом с ней. А если  захочу,  то
сразу с тремя, как у вас в фильме.
   - Это не мы, - произнесла Алиса упавшим голосом. Зато Вероника оживилась,
почувствовав слабину Славика.
   - Не слабо тебе будет с нами тремя сразу? Не умрешь от истощения?
   - Перед этим вы мне дадите денег, я съезжу отдохну, сил наберусь...
   - Деньги? -  наморщила  лоб  Маша,  до  нее  еще  не  дошло,  чего  хочет
подросток.
   - Вы не слабо срубили на этом фильме. С вас пятьсот баксов.
   - Пятьсот? - с ужасом переспросила Алиса. - Где мы возьмем такие деньги?
   - Ваши проблемы. Если завтра денег не будет, я покажу кассету кому надо.
   - Кому?
   - Твоему папе, твоей бабушке, - засмеялся Слава. - То-то умора получится!
В школе покажу, по рукам пущу.
   - У нас нет таких денег, - за всех сказала Вероника, порылась в сумочке и
дрожащей рукой вытащила двадцатку. - Вот все, что есть.
   - Значит, двадцать отнимаем,  осталось  четыреста  восемьдесят,  -  Слава
заграбастал двадцатку и сунул в карман джинсов. - Если через три дня денег у
меня не появится или вы куда-нибудь уедете, то пеняйте на себя.
   - Не посмеешь! - выкрикнула Алиса  и  бросилась  к  видеомагнитофону.  От
волнения она путалась в клавишах, кассета никак не хотела выходить наружу.
   Слава бросился к девчонке, оттащил ее за волосы и  бросил  на  ковер.  Он
посмотрел на часы. До прихода родителей оставалось четыре часа.
   - Быстренько, ведро, швабру в руки и помыть пол. Ты, Алиса, помой посуду,
а Вероника, - он пристально посмотрел на девчонку и поманил  ее  пальцем,  -
пойдет со мной.
   - Не пойду я с тобой!
   - Пойдешь, никуда не денешься.
   - Вероника, иди, - взмолились Алиса с Машей, одна из них  уже  держала  в
руках ведро, другая - средство для мытья посуды.
   Вероника опустила голову. То, что она  делала,  снимаясь  в  порнофильме,
казалось ей не настоящим, там работали на камеру, и,  как  уверял  режиссер,
это было актерским притворством. Теперь у Вероники дрожали  колени,  она  не
могла себя заставить сделать шаг. Но  настойчивые  голоса  подруг,  а  самое
главное,  страх  за   свое   будущее   убедили   ее   повиноваться   приказу
одноклассника.
   - Куда идти? - пролепетала она.
   - Пойдем в родительскую спальню, там кровать большая.
   - Девчонки, девчонки." - обернулась к подругам Вероника.
   - Чего ты тянешь? Он же, сволочь, кассету может показать.
   Кассету подросток уже извлек из видеомагнитофона и куда-то спрятал.
   - Ну, давай показывай, чему тебя научили большие дяди.
   - Ты чего хочешь? - пролепетала Вероника.
   - Я всего хочу, кругосветного путешествия. Вероника  начала  раздеваться.
Она все делала медленно, пальцы не слушались,  расстегнуть  пуговицы  стоило
больших усилий.
   - Ну скорее же, скорее! - срывая с себя майку и стягивая  джинсы,  кричал
подросток.
   Но до полового акта не дошло. Подросток перевозбудился и, даже  не  сумев
войти в девчонку, стал ни на что не годен.
   Вероника радовалась:
   -  Скажешь  им,  что  у  нас  ничего  не  было,  хорошо?  Слава,  хорошо?
Договорились? Скажи обязательно!
   - Пошла ты к черту! Через десять минут еще попробуем.
   - Нет! Нет! Хватит, я не могу больше!  -  слезы  текли  по  щекам,  плечи
дрожали.
   Вероника одевалась, путаясь в одежде, всхлипывала, бормотала нечто  вроде
молитвы. Подросток сидел на кровати, прикрывшись майкой.
   Слава недолго чувствовал себя побежденным. Злость  обернулась  агрессией.
Он оделся и вышел к девчонкам.
   - Почему еще не все убрано?
   - Мы стараемся.
   - И ты, шлюха, иди убирай, - крикнул он Веронике. Слава толкал  девчонок,
и если  бы  находился  не  у  себя  дома,  то  наверняка  позволил  бы  себе
перевернуть ведро с водой, чтобы они посильнее  помучились.  Он  то  и  дело
поглядывал на часы: времени поиздеваться над девчонками еще хватало.
   Наконец с уборкой было покончено, посуда  вымыта,  а  злость  не  прошла.
Возможно, он еще бы издевался над девочками, получив над ними неограниченную
власть, но зазвонил телефон.
   - Тихо! - крикнул Слава и по определителю выяснил,  что  звонит  мать.  -
Если кто-нибудь скажет хоть слово,  прибью!  -  он  взял  трубку  и  елейным
голоском сказал:
   - Здравствуй, мамочка.
   - Как ты там?
   - Я все убрал, посуду помыл. В магазин сходить?
   - Я же тебе деньги забыла оставить.
   - Я из своих возьму.
   - Может, мороженое тебе купить?
   - Я еще то, что оставалось, не доел. Женщина предупредила:
   - Смотри осторожнее, не то горло застудишь.
   - Я буду осторожно, мамочка.
   Слава повесил трубку  и  почувствовал,  что  существенно  упал  в  глазах
девчонок. Еще немного - и те поднимут бунт. Следовало припугнуть их.
   - Значит, так, шлюхи, построиться!
   Девчонки стали в шеренгу. Славе это не понравилось:
   - По росту.
   "Рабыни" перестроились. Слава ходил перед ними, заложив руки за спину, не
зная, что сказать. Он еще никогда в жизни не имел такой власти  над  людьми,
тем более над девчонками,  которых  в  душе  сильно  побаивался.  Слава  был
ущербным ребенком, даже сверстники не хотели с ним дружить. Был у него  один
приятель, старше его на три года, у  которого  он  был  на  побегушках.  Тот
работал, и иногда у него водились деньги. Слава ему страшно завидовал и  при
любой возможности пугал сверстников своим знакомством, мол, нажалуюсь  Мишке
- он вам голову оторвет.
   И это единственное знакомство сыграло со Славой роковую шутку.
   - Значит, так, шлюхи, сейчас я звоню Мишке, и мы с ним вас будем  трахать
до тех пор, пока вы не заплатите деньги.
   Эта  угроза  особого  впечатления  на  строй  начинающих  порноактрис  не
произвела, и тогда Славу осенило:
   - Если вы не заплатите деньги, я занесу кассету Мишке.
   Чем занимается Мишка, девчонкам объяснять было не нужно: тот  работал  на
подхвате в пункте видеопроката, где имелось  два  видеомагнитофона,  на  них
Мишка по вечерам, проставив бутылку заведующему, переписывал что-нибудь  для
продажи.
   - Если завтра не будет денег, - укоротил срок Слава, - я  занесу  кассету
Мишке, он размножит ее и станет давать напрокат за деньги  всем  ребятам  во
дворе. Вы на улицу не сможете выйти, родители  вас  прикончат,  шлюхи.  Если
завтра до семи вечера не получу деньги, я иду с кассетой к Мишке! - повторил
Слава. - Пошли вон!
   Дрожащие "рабыни" покинули квартиру., С полчаса ушло на сидение на той же
лавочке, откуда их забрал угостить мороженым Слава. Школьницы рыдали.
   - Надо что-то делать, - всхлипывая, проговорила Алиса. -  Сколько  у  нас
денег?
   - Я свои все потратила, - сказала Маша.:
   Вероника развела руками:
   - Была двадцатка, да и ту Славка забрал.
   - У меня полтинник остался, - вздохнула Алиса.
   - Мало. Где взять деньги?
   - Надо Роману позвонить.
   - Куда? На деревню дедушке? -  выкрикнула  Маша.  -  Все,  девчонки,  это
конец. Меня папашка убьет!
   - И нам не жить.
   - А все так хорошо начиналось: денежки, шмоточки, кино...
   - Актрисы! - зло сказала Вероника. - Не получилось из нас актрис.
   - Со Славкой тебе хоть не противно было? - спросила Алиса.
   Вероника зло выкрикнула:
   - Он вообще ни на что не способен. Я не успела к нему подойти, как он уже
кончил от одного взгляда.
   - Вот ублюдок!
   Девчонки листали свои тощие записные книжки в попытках  отыскать  телефон
человека с  деньгами.  Но  о  таких  деньгах  и  речи  не  могло  идти.  Еще
сотню-другую баксов они могли бы одолжить, но отдавать было нечем.
   - У кого есть сигареты? - спросила Вероника и посмотрела на своих подруг.
Те принялись ковыряться в сумочках.
   - Вот, есть, как раз три штуки.
   - А жвачка?
   И жвачка нашлась - две измятые в блестящей фольге пластинки.
   Девчонки закурили. Вероника закашлялась:
   - Вот жизнь собачья! Надо же  так  втюхаться!  Он,  конечно,  сволочь.  А
может, его напугать, попросить каких-нибудь хулиганов, чтобы они  ему  морду
набили, чтобы он от нас отвязался?
   - Каких еще хулиганов? - задала вопрос, нервно теребя в  пальцах  окурок,
Алиса.
   - Не знаю. Что, у нас нет знакомых хулиганов?
   - Никого не надо просить, девчонки, - сказала Маша.
   - Ах, не надо?! - взвилась Вероника. - Это ты, ты, Машка, втянула  нас  в
дерьмо!
   - Я вас не заставляла, - принялась оправдываться Маша.
   Так всегда бывает в компании, что даже из двух  человек  кто-то  является
лидером, а уж в компании из трех человек всегда найдется самый слабый. Самой
слабой была Маша Соловьева.
   - Ты, птичка, - взвизгнула Вероника, вскакивая со  скамейки.  -  Это  все
из-за тебя, ты понимаешь?  Из-за  тебя!  Ты  же  говорила,  мол,  ничего  не
произойдет, все будет хорошо!
   - Да, я так говорила, - призналась Маша,  еще  не  понимая,  куда  клонит
подруга.
   - Вот тебе и отдуваться, Машка, ты должна найти деньги.
   - Где я их найду? Где?
   - Ты сама хвалилась, что у твоих родителей есть деньги, они их на  отпуск
собирали, тебя обещали с собой в Болгарию взять. Вот ты у них и одолжи.
   - Как это я одолжу? Ты что,  Вероника,  разве  такое  возможно?  Родители
спросят, зачем мне такие большие деньги, и сразу догадаются.
   - Меня это уже не  волнует,  сама  разбирайся.  Ты  нас  втянула,  теперь
отвечай.
   Еще минут десять девчонки сидели молча и нервно жевали  жвачку.  Разговор
не клеился. Маша Соловьева надула губки. Было понятно, что  еще  пять-десять
минут, и она начнет рыдать.
   Вероника поднялась:
   - Ну тебя к черту, Машка! Пошли, Алиска, завтра в девять утра встречаемся
на этом месте. А еще лучше - во дворе, на  детской  площадке,  ясно?  -  это
прозвучало как приказ.
   Плечи Маши Соловьевой дернулись, она закрыла лицо руками и  расплакалась.
Две жестокосердечные подруги, не оглядываясь, двинулись во двор.
   - Найдет, никуда  она  не  денется.  Она  нас  втянула,  ей  и  отвечать.
Правильно я рассуждаю, Вероника?
   - Правильно.
   Подруги успокоились. Как-никак было найдено решение, может, и  не  совсем
хорошее, но пока ничего другого придумать они не смогли.
   - Пускай возьмет деньги  у  своих  родителей,  а  потом  мы  ей  отдадим.
Встретим режиссера, расскажем все как есть, он и даст денег.
   - Думаешь, даст? - спросила Алиса.
   - Даст, куда он денется?
   - Думаешь, мы еще будем сниматься? Нет, я больше не стану.  Пошли  они  к
черту! Не хочу я больше заниматься дрянью! А Славик все равно - козел!
   - Сволочь полнейшая, даже трахаться не умеет!
   - Совсем не умеет? - заинтересовалась Мизгулина.
   - Не умеет. Я, честно говоря, не хотела с ним трахаться. У него все  тело
в прыщах, он гнусный, вонючий, мерзкий тип.
   - Это точно, мерзкий, - согласилась Алиса. Они жили в соседних  подъездах
и возле дома расстались.
   Маша Соловьева, выплакавшись вволю, медленно побрела к дому,  глянула  на
окна квартиры. В кухне и еще в одной комнате горел свет. "Только  бы  ничего
не спрашивали, только не лезли бы ко мне!"
   Она пешком поднялась на  третий  этаж,  постояла  у  двери,  стараясь  не
шуметь, тихо открыла замок. Проскользнула в  прихожую,  сняла  кроссовки  и,
прижимаясь к стене, попыталась проскользнуть в свою комнату.
   - Доченька, это ты? - услышала она голос матери. Отец в гостиной сидел  у
телевизора, шуршал газетой и смотрел футбольный матч. Отцу до дочери не было
дела, он был поглощен футболом.
   - Вот блин горелый, - время от времени слышался его злой бас.  Сегодня  в
четвертьфинале играла его любимая команда, и она проигрывала.
   - Дочка, ужинать будешь?
   - Не хочу, - стараясь перекричать телевизор, ответила Маша.
   Она вошла в ванную, вымыла с мылом руки, принялась  чистить  зубы.  Щетка
выпала в раковину умывальника. , - Чтоб ты сдохла! - бросила девчонка.
   Подняв щетку и брезгливо повертев ее в руках, она смыла  пасту,  выдавила
новую и принялась яростно тереть зубы, стараясь убить запах табака. Покончив
с процедурой, она появилась на кухне. Мать мыла посуду:
   - Как успехи? Где была?
   Этого вопроса Маша не любила, это  был  самый  скверный,  по  ее  мнению,
вопрос: шло прямое родительское посягательство на ее личную жизнь.
   - Где надо, там и была, -  пробурчала  она.  Женщина  отставила  тарелку,
обернулась и пристально посмотрела на дочь:
   - У тебя что-то случилось? Тебя кто-то обидел?
   - Никто не обижал, отвяжись ты от меня! Что ты ко мне лезешь с  дурацкими
вопросами - с кем была, что  делала?  Жизни  от  вас  нет,  поскорее  бы  вы
убрались в свой отпуск! Не поеду с вами, даже если  захотите  взять  меня  с
собой.
   - Как ты разговариваешь с матерью! Ах ты, мерзавка, тебя чуть из школы не
выгнали, я еле директора уговорила! А она еще и грубит! Сергей,  ты  слышал,
как она с матерью разговаривает? А ну, сядь!
   - Не хочу сидеть, - Маша бросилась в свою комнату и заперла дверь.
   - Сергей, что ты уставился в свой телевизор? Тут дочка мне грубит,  а  ты
ноль внимания?
   - Ладно вам, - пробурчал отец, - вечно вы что-то поделить не можете.  Что
на этот раз?
   Объявили перерыв между первым и вторым таймом. Отец выбрался  из  кресла,
втянул живот, пару раз махнул руками.
   - Где она?
   - Где она! А ты знаешь, где она вообще бывает?
   - Мне некогда этим заниматься, у меня от работы  голова  пухнет.  Придешь
домой отдохнуть, а тут вы с Машкой начинаете мне нервы крутить! - отец  взял
в руку сигарету и, чтобы прекратить разговор, вышел на балкон.
   Он стоял и курил, глядя во двор на автомобили, на  соседей,  собирающихся
ехать на дачу.
   Жена не умолкала. Из кухни она перешла в  зал  и  говорила,  заводя  сама
себя, все громче и громче:
   - Все на мне - дом, магазин, уборка. Здоровая девка,  но  ведь  даже  пол
вымыть не может, вся посуда грязная. Как уйдет с утра из дома, так  приходит
только ночью.
   - Замолчи ты! - истерично выкрикнула из своей комнаты Маша. Она лежала на
тахте в одежде и плакала в подушку.
   - Вот начнется у меня через три дня отпуск, я тобой займусь. Ни  шагу  из
дома, будешь возле меня. А то таскаешься черт знает где, куришь... В кармане
куртки сигареты нашла. Слышишь, отец, твоя дочь курит.
   - Ну и что? - стряхивая пепел, произнес отец.
   - Как это что? Твой ребенок курит! Может, она  и  наркотики  употребляет,
может, она вообще черт знает чем занимается?
   - Заткнись, - отец с балкона вошел в зал и сел в кресло. - Заткнись и  не
мешай телевизор смотреть. А с ней я разберусь. Вот начнется  отпуск,  она  у
меня попляшет, будет на даче торчком стоять на грядках, травку  вырывать.  Я
ей покажу сигареты, я ей покажу деньги!
   "Чтоб вы провалились!" - подумала  Маша.  Настроение  у  нее  испортилось
окончательно. Она надела наушники и принялась слушать музыку. Но  уже  через
пять минут швырнула их на кресло, разделась, легла на тахту, натянула одеяло
на голову. Однако сон не шел.
   Ночью, когда отец и мать легли спать, Маша выбралась  из  своей  комнаты,
подошла к секции. На последней полке стояла соломенная шкатулка,  в  которой
родители обычно хранили деньги. Она сняла шкатулку, открыла ее. Та оказалась
пустой.
   Рыдания душили Машу, она чувствовала свое  бессилие  перед  надвигающейся
бедой.
   - Нет, к черту! Надоело все! - бормотала она, направляясь в кухню.
   В  шкафчике  рядом  с  умывальником  хранилась  домашняя  аптечка.   Мать
постоянно  жаловалась  на  бессонницу.  Маша  знала,  что  в   пластмассовой
бутылочке с закручивающейся  пробочкой  хранятся  снотворные  таблетки.  Она
взяла всю бутылочку, зажала ее в кулаке, налила в стакан минералку  и,  тихо
шлепая босыми ногами по паркету, пошла в свою комнату.
   Сил писать записку у Маши уже не было, да и что тут напишешь, родителей и
подруг она сейчас  люто  ненавидела.  Она  едва  сдерживала  рыдания,  плечи
вздрагивали.
   Маша высыпала таблетки на свой  стол  и  пересчитала  их.  Было  двадцать
девять таблеток. Она отделила девять,  всыпала  их  в  бутылочку,  завернула
пробку, а двадцать штук переложила себе на ладонь. Таблетки были  маленькие,
беленькие с черточками посредине.
   - Радиус, нет - диаметр,  -  глядя  на  последнюю  таблетку,  лежащую  на
ладони, прошептала она, затем отправила ее в рот и запила водой.
   Маша легла на тахту и вытянула руки вдоль тела. Кончики пальцев  дрожали.
Она смотрела в потолок, затем закрыла глаза. По щекам текли  горячие  слезы,
ресницы дрожали. Лицо постепенно бледнело, ресницы перестали вздрагивать,  а
минут через пятнадцать из уголков рта  потекла  слюна.  Маша  несколько  раз
судорожно дернулась, изогнулась и, уткнувшись головой в стену, замерла.
   Она уснула навсегда.
 
*** 
 
   И Алиса  Мизгулина,  и  Вероника  Панина  эту  ночь  провели  в  страшном
смятении. Они вскрикивали во сне, бормотали. Вероника перед  рассветом  даже
покурила  в  форточку,  чтобы  хоть  как-то  успокоиться,  и  только   после
выкуренной сигареты смогла уснуть.
   В девять утра ее разбудил телефонный звонок.
   - Слушаю...
   - Вероника, это я. Ты скоро выйдешь?
   - Я еще глаза не продрала, я еще сплю.
   - Но мы же договорились в девять.
   - Хорошо, в девять буду. Сейчас-то сколько?
   - Половина девятого.
   - Хорошо, Алиска, я встаю.
   Но вместо того, чтобы встать, Вероника поправила подушку, уткнулась в нее
лицом и тут же уснула.
   Алиса сидела во дворе. Ни Маши, ни Вероники не было, и она решила: "Пойду
к Паниной. Наверное, спит. Она всегда так: сотворит гадость, а  потом  спит,
как будто бы ничего не происходит".
   Она двинулась к подъезду и в это время увидела "скорую помощь",  которая,
оглушая сиреной и сверкая мигалкой, влетела  во  двор.  "Наверное,  от  жары
какой-нибудь старухе плохо стало", - подумала она.
   Звонок Алисы выдернул Веронику Панину  из-под  простыни.  Она  подошла  к
двери и заспанным голосом крикнула:
   - Ну кто там?
   - Это я, Алиса.
   - Заходи.
   Через пятнадцать минут девчонки были уже во дворе. Но  то,  что  они  там
узнали, было для них как гром среди ясного неба.
   - Это мы виноваты с тобой! - кричала Алиса и хватала Веронику  за  рукава
куртки.
   - Да, мы, - призналась Панина. - Пошли отсюда быстрее!
   Возле подъезда Маши  Соловьевой  стояли  "скорая  помощь"  и  милицейская
машина.
   Без десяти девять мать Маши Соловьевой толкнула дверь в комнату дочери:
   - Долго ты еще спать собираешься? - женщина была раздражена.  -  Вставай,
иди в магазин. Всю работу на меня взвалила.  Взрослая  дочь,  а  все  делать
приходится мне, - она в руках держала деньги. Дочь на замечание матери никак
не реагировала. - Ты думаешь вставать? Давай быстрее!
   Мать  окинула  взглядом  комнату  дочери.  Ее   взгляд   остановился   на
пластмассовой бутылочке, стоящей на краю письменного стола.
   - Снотворное... - произнесла она. - Ты что, таблетки мои брала? Кто  тебе
разрешил, кто позволил? - она потянула за край простыни. - Вставай быстро, я
тебе сейчас задам!
   Но уже через несколько секунд женщина издала истеричный вопль и, медленно
теряя сознание, стала оседать на  кровать  рядом  с  мертвым  ребенком.  Она
очнулась быстро, принялась трясти дочь за плечи. Маша не подавала  признаков
жизни.
   - Доченька, доченька, открой глаза! Что с тобой? Что с  тобой  случилось?
Да проснись же, проснись! -  еще  не  веря  в  то,  что  произошло,  женщина
пыталась привести дочь в чувства. - ; Открой глаза, дорогая! Прости, прости,
что я на тебя кричу! Просыпайся же, просыпайся!
   Тело дочери было холодным, руки уже не гнулись, кончик языка  торчал  изо
рта. Женщина бросилась к телефону, принялась  вызывать  "скорую",  истерично
вопя в трубку:
   - Моей дочери плохо, она не просыпается! Приезжайте скорее!
   - ..?
   -  Четырнадцать   лет..,   четырнадцать...   Слышите?   Выпила   таблетки
снотворного... Маша Соловьева, - женщина с трудом смогла вспомнить адрес.
   - ..?
   - Мать, мать звонит вам, вот кто! Скорее! Немедленно!
   После звонка женщина бросилась на лестничную площадку, принялась  звонить
соседям.
   Приезд "скорой помощи" Алиса Мизгулина видела: она в это время пересекала
двор, направляясь будить Веронику Панину. Через два часа  Вероника  и  Алиса
уже сидели на крыше восемнадцатиэтажного дома. Они дрожали, плакали, просили
прощения друг у дружки и вместе  у  мертвой  Маши.  Они  понимали,  что  обе
виноваты в смерти своей подруги. Над двумя сидящими на корыте из-под цемента
девочками кружили, рассекая воздух острыми крыльями, ласточки.  Они  пищали,
словно предупреждая девочек, умоляя их одуматься.
   - Все, нам уже не жить, - сказала Вероника.
   - Почему не жить?
   - Нас с тобой посадят в тюрьму.
   От всего происшедшего у Вероники  мутился  рассудок.  Ее  ум,  ее  сердце
упорно пытались найти виновного, мысли лихорадочно носились по кругу.
   - Мы, мы с тобой виноваты, слышишь, Алиска?
   - Нет, не мы.
   - Нас посадят в тюрьму, все узнают, чем мы с тобой занимались. Ей уже все
равно,  она  уже  спаслась,  -  Вероника  вспомнила  когда-то   давным-давно
слышанное, что человек, находящийся под  следствием,  но  покончивший  жизнь
самоубийством или даже умерший своей смертью, считается невиновным.
   Потрясение  было  сильнейшее.  Может  быть,  попадись   сейчас   подругам
какой-нибудь сердобольный человек, который их внимательно выслушал  бы,  дал
бы им выговориться, выплакаться, нарыдаться вдоволь, на душе у них полегчало
бы, возможно, этот человек - неважно, мужчина или женщина, богатый или бомж,
- смог бы им дать верный совет и отговорить от страшного шага.
   Но к сожалению, на крыше никого не было, а далеко внизу, у подъезда дома,
стояли уже две милицейские машины и машина "скорой  помощи".  Там  толпились
люди, переговариваясь, обсуждая страшную трагедию, Ведь Машу и ее  родителей
в доме знали все. Девочки жили тут с рождения и учились в одном классе.
   - Пойдем, - Вероника поднялась и дернула Алису за руку.
   Та покорно, как робот, встала, запрокинув заплаканное лицо, посмотрела  в
безоблачное небо на ласточек, вычерчивающих замысловатые фигуры.
   - Пойдем, пойдем... - тихо, ласково, но настойчиво  позвала  Вероника,  и
они, держась за руки, двинулись к краю крыши.
   Они шли по разогретой крыше, под ногами иногда  трещало  стекло  разбитых
бутылок, на теплом битуме оставались их следы. Они медленно  приближались  к
краю крыши. У ограждения лежал поддон, сколоченный из грубых досок. Вероника
первая стала на поддон, затем забралась на парапет. Алиса медлила.
   - Иди сюда, - стоя на парапете, позвала подругу Вероника и протянула  обе
руки.
   Алиса подала ладони, холодные, ледяные, хотя на улице было жарко.
   - Ну иди же, иди ко мне!
   Алиса  взобралась  на  парапет.  Ее  качнуло,  но  она  смогла   удержать
равновесие. Пальцы рук Алисы и Вероники сцепились  так  же  крепко,  как  на
съемках последней сцены порнофильма, но ни одна, ни  другая  не  чувствовали
боли. Они смотрели в небо.
   - Пойдем, у нас нет  выхода,  -  сказала  Вероника  и  тихонько  потянула
подругу за руку.
   Алиса инстинктивно попыталась выдернуть ладонь из цепких пальцев подруги,
но это ей не удалось. Две фигурки на краю  крыши  восемнадцатиэтажного  дома
судорожно  дернулись,  качнулись,  попытались   обрести   равновесие...   Но
сорвались и полетели вниз. На уровне четвертого этажа их руки разжались.
   На землю они упали одновременно.
   Удар был резкий, с хрустом. Такой хруст бывает, когда падает на кафельный
пол круто сваренное яйцо, - неприятный,  сухой  хруст,  от  которого  сердце
стынет, по спине бегут мурашки и на голове шевелятся волосы.
   Мужчина, складывающий в багажник своих "Жигулей" пустые  канистры  из-под
бензина, вздрогнул и оглянулся.  На  асфальте  в  десяти  шагах  от  него  в
неестественных позах лежали  две  девочки.  Кровь  медленно  растекалась  по
серому от пыли асфальту и казалась невероятно яркой.
   Мужчина окаменел на несколько мгновений, канистра  упала  из  его  рук  и
громко зазвенела.
   "Скорая помощь", стоявшая у подъезда соседнего дома, оказалась  ненужной.
Врачи, а они, как  известно,  не  боги,  воскресить  человека,  упавшего  на
асфальт с крыши восемнадцатиэтажного дома, естественно, не могут.
   Двор, и без того растревоженный, наполнился криками и плачем.
 
Глава 6 
 
   Журналистка газеты "Свободные новости  плюс"  Варвара  Белкина  принимала
очень дорогого гостя. Для ее карьеры и известности он сделал так много,  как
никто другой. Сергея Дорогина, бывшего каскадера  по  кличке  Муму,  Варвара
принимала предельно скромно. На журнальном столике в гостиной не  было  даже
бутылки с алкоголем, а стояли  вазочка  с  засохшим  печеньем,  окаменевшими
конфетами и колба с кофе. В хрустальной пепельнице, большой, как сковородка,
дымились два окурка. Фильтр одного был окрашен ярко-пунцовой помадой,  и  он
напоминал крабовую палочку.
   Варвара щебетала без умолку, расспрашивая Сергея о том, как тот  поживает
с Тамарой  Солодкиной  в  своем  загородном  доме,  почему  он,  человек,  в
общем-то, не бедный, заставляет ее работать.
   - Я бы на месте Тамары  в  жизни  не  пошла  в  больницу,  даже  в  самую
распрекрасную.
   - А что бы ты, Варвара, делала?
   - Ничего.
   - Это быстро надоедает, я уже пробовал.
   - Тогда почему ты не идешь работать, не снимаешь кино?
   - Я не верю в то, что сейчас кино кому-нибудь нужно  и  что  вообще  этим
стоит заниматься. Острых ощущений хватает и в жизни.
   - Пей кофе, Сергей. Если хочешь, я могу тебе водки налить, -  заглянув  в
глаза собеседника, сказала Белкина. У нее в холодильнике  стояло  полбутылки
водки.
   - Нет, Варвара, я за рулем.
   - А у меня даже машины теперь нет. Нашелся  бы  какой-нибудь  спонсор,  -
мечтательно произнесла Белкина, - подарил бы мне тачку.
   - С твоими данными можно найти десять спонсоров, к тому  же  у  тебя  под
парами всегда стоит редакционная машина.
   - Стояла. Шофер руку сломал. Представляешь, как смешно:  опрокинул  банку
со сметаной, поскользнулся и сломал руку в  двух  местах.  А  ведь  здоровый
парень!
   - Бывает, - сказал Сергей. - Можно идти по улице, зацепиться за спичку  и
разбиться насмерть.
   - Ну, это ты загнул, такого не бывает.
   - Бывает, - сказал Дорогин, но случалось ли такое  с  кем-нибудь  из  его
знакомых, уточнять не стал. Варвара посмотрела на часы:
   - Погоди-ка, сейчас будут новости, - она включила телевизор и  уставилась
на экран так, как истово верующий смотрит на икону.
   Дорогин на экран не смотрел, телевизор он не любил. Лучше почитать книгу,
побродить по лесу, тогда и нервы будут в порядке, и геморрой не заработаешь.
Варвара же была завернута на газетах, журналах, на телевизоре - на всем том,
из чего можно черпать информацию. Этим и жила.
   - Вон смотри, Дорогин, моя знакомая.  Видишь,  уже  выбилась  в  люди,  с
микрофоном стоит? И чего это она там щебечет?  Нельзя  же  держать  микрофон
так, словно собираешься заниматься оральным сексом!
   Дорогин  посмотрел  на  миловидную  ведущую,  чье  лицо  еще  не   успело
примелькаться на экране. Девушка скорбным голосом, но в то же  время  бойко,
ценя каждую секунду эфирного времени, рассказывала об очередной трагедии.
   - Ни хрена себе! - сказала Белкина, жадно  затягиваясь,  а  затем  нервно
гася окурок в пепельнице. - Как думаешь, что у них там?
   Дорогин пожал плечами:
   - Я слишком мало знаю, чтобы делать выводы.
   -  Да,  мало!  Фактов  хватает.  Тройное  самоубийство:  одна   школьница
снотворных таблеток наглоталась, а две с крыши сиганули. Это не просто  так,
Дорогин.
   - Может, из-за любви? - предположил Муму.
   - Хочешь сказать, из-за неразделенной?  Это  только  в  старых  книгах  и
фильмах так бывает,  что  из-за  любви  молодые  девчонки  сигают  с  крыши,
бросаются под скорые поезда.
   - Почему ты так думаешь? А если они фанатки какого-нибудь певца,  который
отказал им во встрече? Они писали ему, звонили, просили  о  свидании,  а  он
послал их подальше. Тогда они начали его шантажировать и говорить, что, если
он с ними не встретится, их жизни кончены.
   - В записке-то они ничего не сказали,  фотографии  эстрадного  кумира  не
показывали. Журналисты бы такой момент  не  упустили.  Да  и  певец  тоже...
Как-никак скандал, раскрутка...
   - Может, они завернутые, сектантки?
   - По фотографиям не скажешь.
   - Фотографии! Неизвестно, когда эти фотографии сделаны.
   - И родители, и соседи, наверное, сразу  бы  сказали,  что  девочки  были
связаны с сатанистами или кришнаитами, свидетелями...
   - Иеговы...
   - Я в сектах не разбираюсь.
   - Я, между прочим, тоже.
   - Но  религиозных  фанатов  видел.  Они,  как  зомби,  могут  вбить  себе
что-нибудь в голову, а затем обязательно это воплотят в жизни, ничто  их  не
остановит.
   Зазвонил телефон. Белкина взяла трубку:
   - Да, уже видела. Наши, кстати, туда выезжали?
   - Нет. С транспортом проблемы. Ты же знаешь, главный свою машину не дает,
так что никто не поехал.
   Варвара задумалась. Номер газеты в  печать  был  уже  сдан,  а  следующий
выходил только через неделю.  Белкиной  было  понятно,  что  ее  коллеги  из
ежедневных изданий, с радио и телевидения обсосут эту новость за неделю так,
что весь город  от  одного  упоминания  о  трех  девочках-самоубийцах  будет
тошнить. Но  Белкина  хорошо  усвоила  журналистское  правило:  если  что-то
случается, ты должен быть там первым. Знала она и другое вульгарное правило,
о котором обычно не говорят вслух: будет труп, появятся и черви, не сегодня,
так завтра.
   - Сергей, - сказала она тоном, не  терпящим  возражений,  -  я  хочу  все
видеть своими глазами.
   - Вряд ли ты что-нибудь там увидишь,  -  Дорогин  не  нашел  в  себе  сил
отказаться напрямую.
   - Едем, - убежденно повторила Белкина и, не дожидаясь согласия  Дорогина,
принялась собираться.
   Когда это требовалось, Белкина умела  собираться  очень  быстро.  Дорогин
даже не успел докурить сигарету, а хозяйка  квартиры  уже  теребила  его  за
плечо:
   - Расселся! Поехали, дела ждут!
   Муму поднялся. Ему не хотелось ехать туда,  где  произошла  трагедия.  За
свою жизнь он достаточно  часто  встречался  со  смертью,  и  в  отличие  от
Белкиной у него к ней не было профессионального интереса.
   Москву Варвара  знала  отлично.  Она  подсказывала  Дорогину,  как  можно
укоротить путь. Сергей и не подозревал,  что  они  так  быстро  окажутся  на
месте.  Варвара  тут  же  оценила  ситуацию.  Машин,  принадлежащих  ведущим
телекомпаниям, уже не было, они свое отработали по свежим  следам  и  успели
выдать информацию в эфир. Остались лишь неудачники - те  каналы,  у  которых
мало денег на дежурную бригаду, да  еще  бегали  журналисты  с  диктофонами.
Ловили всех подряд, вплоть до стариков-пенсионеров, идущих сдавать  бутылки.
От журналистов отмахивались, пик  нашествия  прессы  уже  прошел,  и  жители
района пресытились славой. Да и боялись говорить что-нибудь конкретное.
   - Здесь,  -  уверенно  произнесла  Белкина,  узнав  место,  увиденное  по
телевизору.
   Тел, конечно же, уже не  было,  их  давно  увезли,  даже  кровь  смыли  с
асфальта. Но у стены лежали свежие цветы: розы, поздние тюльпаны,  сорванные
на пустыре ромашки.
   - Красивый кадр,  -  произнесла  Белкина,  разглядывая  полевые  цветы  в
трехлитровой банке  на  фоне  исписанной  краской  из  баллончиков  шершавой
бетонной стены.
   Она задрала голову, посчитала взглядом этажи.
   - Восемнадцать. Это ж сколько  времени  лететь  сверху  вниз  -  можно  и
передумать, даже два раза.
   Дорогина  немного  коробило  от  цинизма  журналистки,  но  он   понимал,
профессия требует этого. Он стоял и курил, безучастно глядя на суету.
   - Жди меня здесь, - Варвара решительно пошла к подъезду.  Она  по  дороге
остановила женщину:
   - С вами уже говорили? - даже не уточняя о чем, поинтересовалась она.
   - Да, говорили, с телевидения.
   - Тогда извините.
   Варваре не везло: все, к кому она обращалась, уже  были  "обработаны"  ее
коллегами, "выпотрошены", как любят  выражаться  следователи  и  журналисты,
работающие с человеческим материалом. "Сволочи! - ругалась про себя Белкина.
- Почему мне никто не сообщил раньше? Я бы нашла  что-нибудь  свеженькое.  А
теперь придется говорить с  милиционерами.  Может,  кто-нибудь  из  знакомых
ментов на месте окажется, узнаю хотя бы официальную версию."
   Она, теперь уже игнорируя  обитателей  двора,  двинулась  к  темно-синему
микроавтобусу с милицейскими номерами и двумя антеннами спецсвязи.
   - Привет, ребята, - развязно произнесла она, хотя никого из  милиционеров
не знала в лицо.
   Надежда была на то, что ее кто-нибудь узнает, но и  этого  не  произошло.
Тогда она назвала свою фамилию и издание. Газету читали и  фамилию  слышали,
как-никак это ей принадлежала сенсация - голый прокурор с проститутками.
   Завязался разговор. Варвара постепенно  выуживала  служебную  информацию.
Следователь особо не упирался, дело казалось ему достаточно простым, в  том,
что это не убийство, он был уверен.
   - Девочки сами  покончили  с  собой.  Скорее  всего  тоталитарная  секта.
Родители не подтверждают, но и не отрицают.
   - С одноклассниками говорили? - затаив надежду, поинтересовалась Белкина.
   - Говорил. Они-то и подсказали, что девочки  в  последнее  время  куда-то
исчезали.
   - Может, проституцией  занимались?  -  села  на  своего  любимого  конька
Белкина.
   - Нет, они исчезали днем, вечером возвращались. Я говорил  с  участковым,
он-то знает всех, кто мог бы привлечь девочек к занятию проституцией.
   "Тоталитарные секты - не моя специальность", - подумала Варвара,  тем  не
менее продолжала расспрашивать следователя.
   Тот пытался с ней заигрывать, Белкина особенно не противилась,  но  между
улыбками не забывала задавать вопросы:
   - На крыше ничего интересного не нашли?
   - Нет, ничего, кроме их следов.
   - Может, все-таки была записка?
   - Исключено.
   - Может быть, ветром сдуло?
   - Там полно битого кирпича, они бы обязательно придавили записку. Там уже
все осмотрели и проверили, на крыше были только две девчонки, на битуме - их
отчетливые следы.  Они  посидели  на  корыте  из-под  цемента,  выкурили  по
сигарете и спрыгнули.
   Дорогин присел на капот машины, неторопливо курил и смотрел  на  скорбную
суету людей во дворе.
   - Извините...
   Сергей медленно повернулся. Перед ним стоял подросток с молодой  овчаркой
на поводке, парень приятный - лет шестнадцати, и щенок красивый.
   - Вы журналист? - спросил подросток.
   - Нет, случайно сюда приехал, знакомую одну жду, -  сам  не  зная  зачем,
соврал Дорогин. Но потом понял, почему это произошло: ему не хотелось  иметь
никакого отношения к стервятникам-журналистам, слетевшимся на запах смерти.
   - Я знал их всех,  -  сказал  подросток,  -  нормальные  девчонки.  А  по
телевизору показали черт знает что. Вы не угостите меня сигаретой?
   - Не рановато тебе?
   - Родители знают, что я иногда курю. Разволновался просто. Я-то их хорошо
знал, во дворе мы часто встречались. Я вот в этом доме живу...
   Дорогин с удивлением посмотрел на собственную  руку,  машинально  он  уже
протягивал парню сигареты.
   Парень закурил и спрятался за машину. Сергей понял, что  хоть  и  говорит
подросток, будто родители в курсе его пагубной привычки, но все же опасается
быть увиденным.
   - Бабушка не знает, что я курю,  -  поняв  ход  мыслей  Дорогина,  сказал
подросток.
   - С чего это они, как ты думаешь? Подросток наклонился,  потрепал  щенка,
посмотрел на Сергея:
   - И вы думаете, что они сатанистки?
   - Ничего я не думаю. Видел сюжет в новостях, вот и  все.  Вроде  девчонки
нормальные...
   - Они точно не сатанистки. Всех сектантов в нашем дворе я  знаю.  Кстати,
их мало. Если девчонка ходит в секту, то к ней не подойдешь,  гуляет  только
со своими. Да и курили они все трое, а сектанты не курят.
   - А сатанисты?
   - И они, наверное, тоже не курят. Сатанисты вообще страшные.  Вон  в  том
доме живет один, так он котов вешает, но не пьет и не курит.
   - Тебя как зовут?
   - Анатолий, - с важностью  произнес  подросток.  Сергею  показалось,  что
сейчас паренек добавит и отчество.
   - Щенка твоего как зовут?
   - Барсиком зовут.
   - Кошачье имя.
   - Правильно. У меня был кот, но он выпрыгнул из окна, любил  на  форточке
посидеть, и разбился. Вот я и завел щенка, а в память о  коте  дал  ему  имя
Барсик. Подрастет, станет Барсом.
   - Хороший пес, породистый.
   - Чистокровный. Только документов у него нет, потому дешево и достался.
   - Так что, ты думаешь, все-таки случилось?
   - Я знаю одного урода, скорее всего это из-за него: приставал к ним.
   Дорогин  понимал,  напрямую  подростка   спрашивать   не   стоит:   из-за
подростковой солидарности парень, пожалуй, виновника трагедии не назовет.
   И тогда он зашел с другой стороны:
   - И что твой урод? Где он сейчас?
   - Крутился во дворе, потом куда-то схилял.
   - С чего ты взял, что это именно он виновен?
   - Приставал он к ним. Может, Славик и ни при чем...  Знаете,  как-то  две
недели тому назад, когда дождь шел, сильный дождь,  я  видел,  как  девчонки
втроем в микроавтобус садились. Там  машина  стояла,  -  парень  показал  на
улицу, чуть в сторону от троллейбусной и автобусной остановки.
   - Как же ты это мог видеть утром?
   - Я щенка вывел, мы с Барсиком гуляли. Дождь пошел такой, что мы сразу  к
дому побежали, а они мне навстречу. Помню, поздоровались,  они  смеялись.  Я
еще обернулся, а они сели в микроавтобус и уехали в сторону города.
   - Ну и что из того? - сказал Дорогин.
   - Ничего, просто вам рассказал. А Машку я хорошо знал, в  одну  группу  в
детский сад ходили. Потом еще в бассейне вместе плавали.  Хорошая  девчонка,
она мне как-то сказала, что мечтает стать актрисой и даже готовится к этому.
Вот и сбылась ее мечта, - грустно сказал парень.  -  Все  хотела  на  экране
всему миру показаться, вот ее и показывают. А я еще ей  говорил,  что  мечта
обязательно должна сбыться.
   Дорогину стало  грустно.  Почему-то  именно  эта  маленькая  деталь,  что
девчонка хотела стать актрисой, тронула его сердце. Он и сам  был  человеком
кино.
   - Вот и ваша знакомая идет, - сказал паренек, завидев спешащую  к  машине
Белкину. - Не буду мешать, спасибо за сигарету,  -  и  подросток  побежал  с
собакой.
   Варвара выглядела злой.
   - Ничего хорошего. К родителям сейчас  лезть  бесполезно,  всех  соседей,
всех детей во  дворе  уже  обработали  и  зомбировали.  Рассказывают  они  с
удовольствием, но сразу видно, новости они посмотрели и общественное  мнение
уже сформировано. Нам с тобой, Дорогин, здесь делать больше  нечего.  Газета
выйдет только через неделю, пусть  об  этом  напишет  кто-нибудь  из  отдела
хроники. Маленькая заметочка с дебильным  вопросом  в  конце:  "Так  кто  же
виновен в том, что школьницы решили расстаться с жизнью?". Никто не виновен,
сами,  дуры,  и  виноваты.  Послезавтра  похороны,  значит,  пик  вакханалии
придется на этот день. А потом случится что-нибудь еще, и о бедных девчонках
забудут. Переживать будут только их родные, - Варвара  еще  раз  глянула  на
высокий дом и, как бы обращаясь к самой себе, сказала:
   - А вот мне никогда не приходила в голову мысль о самоубийстве, слишком я
люблю жизнь, Дорогин. Да ты, наверное, тоже?
   - Меня хотели убить, а вот чтобы самому свести счеты с жизнью, такого  не
было. Мы с тобой, Варвара, нормальные люди, без всяких комплексов.
 
*** 
 
   Гаспаров взял в руки кий, сложил на столе пирамидку, быстро ее  разбил  и
принялся топтаться вокруг стола, то и дело поглядывая  на  шары,  прикидывая
траектории ударов. Партию доиграть он не успел, появился охранник.
   - Что тебе?
   - Приехал Яков Павлович.
   Если в редакцию "Свободных новостей плюс"  главный  редактор  приезжал  с
помпой, каждый  раз  с  размахом  обставляя  свое  появление,  то  в  дом  к
фактическому  хозяину  газеты,   о   существовании   которого   знали   лишь
посвященные, он приезжал почти инкогнито. Не хватало  черных  очков,  высоко
поднятого воротника, а  так  же  шарфа,  прикрывающего  нижнюю  часть  лица.
Расстояние от машины до двери  он  преодолел  почти  бегом,  прикрывая  лицо
ладонью, словно из  куста  мог  выскочить  папарацци  и,  ослепив  вспышкой,
сделать пару снимков.
   Яков Павлович даже запыхался. Здесь  ему  приходилось  бывать  не  часто,
раз-два в месяц, не более. Если его позвали, значит, разговор  серьезный.  О
чем пойдет речь с хозяином, главный редактор обычно узнавал лишь на месте.
   - Что запыхался, журналист? - опираясь на кий, произнес Эдуард Гаспаров и
мелком аккуратно натер торец кия.  Затем  потер  пальцы,  стряхивая  кусочки
мела.
   - Добрый вечер, - вкрадчиво произнес, сверкнув  стеклами  очков,  главный
редактор.
   - Проходи, рассказывай.
   - О чем, Эдуард Таирович?
   - О  политике,  о  всяких  скандалах.  Ты  же  в  этом  деле  куда  более
продвинутый, чем я?
   - Вы больше меня знаете, -  угодливо  произнес  главный  редактор.  -  Вы
знаете правду, я же питаюсь слухами, сплетнями. Что  журналисты  на  кончике
пера принесут, то мне и известно.
   - Это ты, брат, врешь - насчет перьев и прочей дряни. Компьютеров у  тебя
полная редакция, и правды в них накопилось не меньше, чем у меня  в  голове.
Она, конечно, сильно разбавлена домыслами и  версиями,  но  правду  выловить
можно. На бильярде я с тобой играть не стану, потому  как  ты  профан,  а  я
профессионал. Поэтому пойдем в кабинет, поговорим.
   Яков Павлович оглядывался по сторонам, видя  свое  отражение  в  огромных
аквариумах, в которых медленно плавали ленивые экзотические рыбы.
   - Нравятся мои красавицы?
   - Ничего.., красивые рыбы.
   - Не то слово - красивые. Оглянись.., у тебя  за  спиной..,  полосатые..,
видишь?
   - Как же не видеть, вижу, одна еще пузырьки выпускает, словно тонет.
   - С Мадагаскара штучка. В Москве таких нет,  все  подохли,  ухаживать  за
ними никто не умеет. Пойдем, я тебе  еще  кое-что  покажу,  -  и,  аккуратно
поставив намазанный мелом кий, хозяин повел гостя на второй этаж в  кабинет,
где был всего лишь один небольшой аквариум. - Смотри, вот эти две  рыбки,  -
холеным ногтем Гаспаров постучал по стеклу,  маленькие  рыбки  зашевелились,
затем судорожно дернулись, - больше крутой тачки стоят. Могу тебе сказать, в
Москве есть еще одна такая рыбка, а у меня две  -  самец  и  самка.  Видишь,
пузатенькая, через две недели икру метать начнет.
   - И что, разбогатеть с этого можно?
   - Конечно можно, если мелочь выживет. Главный редактор газеты  подошел  к
стеклу аквариума и уставился  на  две  абсолютно  неприглядные  рыбки.  Одна
действительно чуть круглее  другой,  ее  брюшко  было  побольше,  а  верхний
плавник чуть ярче.
   - Хорошие мои, - сказал Гаспаров, указывая на кожаное кресло,  в  котором
полчаса тому назад сидел Сергей Самохвалов. - Я тебя зачем пригласил, как ты
думаешь?
   - Наверное, дело есть, о стратегии и тактике издания  хотите  поговорить.
Может, мы что-нибудь не то опубликовали."
   - Нет, это  меня  не  интересует.  У  тебя  чутье  журналистское  есть  -
самоцензура, называется. Закуривай сигары.
   Главный редактор, куривший  трубку,  к  сигарам  был  равнодушен.  Но  он
изобразил восхищение, долго обнюхивал сигару  ручной  работы,  вертел  ее  в
пальцах. Хозяин подал машинку для обрезания. Главный редактор, сделав первую
затяжку, судорожно закашлялся. Гаспаров засмеялся:
   - Продирает табачок?
   - Крепкие они для меня.  Я  люблю  более  ароматные,  хотя  и  это,  надо
признать, вкусно.
   - Ко всему привычка нужна. Что-то  вы  в  газете  политикой  увлеклись  и
всякими мелочами? Я хочу от издания вот чего...
   Главный редактор подался вперед, боясь пропустить  хоть  слово.  Гаспаров
иногда говорил лишь намеками, но спрашивал затем строго и, не дай  бог,  его
не  поймешь.  Гаспаров  ходил  с  сигарой,  пуская  колечки   дыма,   иногда
останавливался над аквариумом, заглядывал в воду, любуясь рыбами.
   - Я хочу, чтобы ты со своими писаками  развернул  вот  какую  компанию...
Кстати, как ты, Яков Павлович, к порнографии относишься?
   - Ну как отношусь.., можно сказать, не употребляю. Но если надо...
   - Я не это имел в виду, - чеканя каждое слово, произнес Эдуард,  -  надо,
чтобы   появилось   несколько   статей.   Статьи   должны   быть   солидные,
аналитические. В них надо оправдать  существование  порнографии,  как  жанра
изо- и видеопродукции.
   - Как это? Не понял, - склонив голову набок, произнес главный редактор.
   - Свобода слова.., свобода самовыражения..,  гарантированы  конституцией,
нельзя провести  четкую  грань  между  порнографией  и  высокохудожественной
эротикой.., да и с медицинской точки зрения  порнография  полезна.  Все  это
надо взвесить, дозировать, аргументировать, найти психологов,  социологов...
Не мне тебя учить,  ты  любую  дрянь  можешь  оправдать,  у  тебя  в  газете
закоренелые убийцы и маньяки могут выглядеть  ангелами,  а  цианистый  калий
покажется слаще патоки и полезнее виагры.
   - Да-да, это все можно. Я подключу лучшие силы.
   - Вот-вот, подключи. Кстати, а почему твоя "прима" поутихла?
   - Кого вы имеете в виду?
   - У тебя много "прим"? Я имею в виду Белкину.
   - Может быть, у нее кризис? - тихо произнес главный редактор. - Случается
такое у художников, писателей, не пишется - и все, не идет работа.
   - Это плохо, - констатировал Гаспаров, - надо, чтобы работа у нее  пошла.
Ее и поставишь на этот участок, Пусть сделает пару громких материалов, можно
даже с привлечением в суд. Адвокатов оплачу. Так что заводи, Яков  Павлович,
мотор - и вперед.
   - Всякую порнографию оправдывать или только эротику?
   - Это ты уж сам реши, насколько наше общественное мнение подготовлено.
   - Подготовлено, - быстро произнес главный редактор, - порнографию  сейчас
купить не проблема, она везде продается.
   -  Кстати,  не  надо  с   этим   бороться,   не   надо   агитировать   за
специализированные магазины. Бери проблему глобально, без конкретики, понял?
   - Постараюсь все осмыслить. А если мы не так что-нибудь  сделаем,  вы  уж
подкорректируйте.
   - Я ничего не буду корректировать, я не писатель, живу не с этого. Задачу
я тебе поставил, ты поставишь ее перед своими людьми, пусть выполняют.  Если
не захотят, найдем новых. Для меня сейчас главное - переключить общественное
мнение с политики на животрепещущие темы.  Тем  более,  лето  начинается,  у
школьников и студентов каникулы, самое время о порнографии  поговорить.  Эта
тема вечная. А теперь давай выпьем. Хорошо  с  тобой  поговорили,  да,  Яков
Павлович?
   -  Хорошо,  продуктивно,  -  произнес  главный   редактор   принадлежащей
Гаспарову газеты.
   Хозяин налил коньяк,  подал  бокал  гостю,  второй  взял  сам.  Пригубил,
поводил носом над бокалом.
   - Ты пей, коньяк хороший, мне его из  Азербайджана  привезли.  Сам  Алиев
такой пьет, а он, поверь, Яков Павлович, дрянь употреблять не станет.
   Коньяк действительно оказался хорошим. Такой Яков Павлович пил впервые. В
прошлый раз его угощали французским, но тот показался редактору  резковатым.
Этот же был мягкий, ароматный, абсолютно не обжигал пищевод и желудок.
   - Может, еще?
   - Нет, спасибо.
   - Как знаешь, - Эдуард Гаспаров подошел к столу, резко  выдернул  верхний
ящик, извлек оттуда темно-синий конверт и  взвесил  его  на  пальцах.  Затем
подошел к главному редактору и опустил конверт прямо ему на колени.
   - Это что?
   - Топливо для преодоления кризисных явлений, так  сказать,  аванс  лучшим
журналистам,  тебе,  Яков  Павлович.  В  общем,  на  твое  усмотрение  и  на
организацию работы.
   Главному редактору не терпелось посмотреть, сколько же в конверте  денег,
но он боялся упасть в глазах хозяина, поэтому решил, что конверт разорвет  в
машине.
   - Еще будут какие-нибудь пожелания?
   - Ты что, спешишь куда-нибудь? Может, девочки тебя ждут?
   - Нет, нет, этим я не балуюсь, ушел из большого секса.
   - Я доиграю  партию,  внизу  договорим.  Они  спустились  из  кабинета  в
гостиную, заставленную аквариумами, с огромным  ярко  освещенным  бильярдным
столом. В доме стояла такая тишина, что Якову  Павловичу  показалось,  будто
дом находится не в центре огромного  мегаполиса,  а  где-то  в  деревне,  на
окраине леса.
   Хозяин доиграл партию, игрой  остался  недоволен.  На  прощание  потрепал
главного редактора по плечу и указал на дверь:
   - Понадобишься, я тебе позвоню. Жду результатов. Для  главного  редактора
Гаспаров был человеком непонятным. Чем занимались браться Гаспаровы  раньше,
Яков Павлович  знал  понаслышке.  Чем  занимается  сейчас  Гаспаров-младший,
единственный уцелевший из трех братьев, оставалось тайной.  Разгадывать  эту
тайну у Якова Павловича не  было  ни  малейшего  желания.  Явно  озадаченный
разговором, он сел в машину.
   - Домой, - сказал он водителю, который понятия не имел, к  кому  привозил
своего шефа.
   Устроившись на заднем сиденье  и  открыв  кейс,  Яков  Павлович  разорвал
конверт и заглянул вовнутрь. "Десять тысяч, - прикинул  он,  ощупывая  пачку
стодолларовых банкнот. - Не густо, но для начала достаточно. Три возьму себе
за старые заслуги, одну дам жене, остальные распределю  в  коллективе.  Всем
сестрам, как говорится, по серьгам. Люди будут довольны, на эту  премию  они
никак не рассчитывали."
 
Глава 7 
 
   Когда начинается лето, мало кто думает о настоящей работе. Все  подбирают
хвосты, доделывают начатое, а в мыслях уже находятся далеко. Кто-то в мыслях
шлепает босыми ногами по мокрому песку Средиземного моря, кто-то видит  себя
с удочкой на берегу озера, кто-то преодолевает  пороги  на  горной  реке,  а
кто-то пьет водку у  костра  из  простых  алюминиевых  кружек  и,  глядя  на
трепещущие язычки пламени, испытывает чувство неги.
   Все журналисты еще в редакции, но о работе говорят мало. И стоит  кому-то
лишь бросить одну-две фразы о предстоящем отдыхе, как все дружно  включаются
в обсуждение.
   - Бросьте вы, - говорила немолодая корректорша,  -  какая  Турция,  какой
Кипр? У меня дача, там огурцы, помидоры,  цветы,  фасоль,  бабочки  порхают,
птички щебечут! Рядом деревня, творог, молоко, яйца...
   -  Куда  тебе  яйца?  -  начинали  подтрунивать  над  немолодой  женщиной
представители сильного пола.
   - Яйца мне, кстати, очень даже не повредят. А вот у вас одно на уме.
   - И другое тоже, - хохотали мужчины.  Варвара  Белкина  сидела  у  своего
компьютера. Она приехала с твердым намерением поработать.
   - Заткнитесь! Какой отпуск? Денег на  отпуск  нет.  А  ехать  на  дачу  и
горбатиться на грядках, так это и  осенью  можно  сделать.  Меньше  посадишь
весной, меньше работы осенью.
   - Варя, ты куда собираешься? - поинтересовалась корректор.
   - Дачи у меня нет, машины тоже, любовника уже нет или пока нет. Вообще, у
меня ничего нет, кроме желания работать. А вы галдите, как  куры  у  корыта,
работать не даете. Хлопаете крыльями, а лететь никто не может.
   - Варя, гениально! Насчет кур у корыта, раньше думал, что это  о  свиньях
так говорят. Сейчас я это запишу.
   - Записывай, пока жива. Смысл в том, что ни свиньи, ни куры не летают.
   На несколько минут  разговоры  об  отдыхе  стихли.  Белкина  еще  щелкала
клавишами, но понимала, фонтан вдохновения иссяк. Она задумалась о том, куда
бы поехать отдохнуть. Прекрасных  мест  множество,  но  повсюду  требовались
деньги. Даже в долбаную Болгарию, в какой-нибудь Несебр или Созопл, и то без
денег не поедешь. Без денег даже бокал вина не выпить, хотя  такой  человек,
как Варвара, мог оказаться в Заполярье без копейки денег, без документов и в
течение дня решить все проблемы. И деньги бы появились, и кавалеров  -  хоть
отбавляй. Если бы в пределах  видимости  оказался  хоть  один  представитель
сильного пола, он принадлежал бы ей и обслуживал бы только ее. Но  отдых  на
то и отдых, чтобы побыть одной и ни о чем не  думать,  не  напрягаться,  как
любила говорить Белкина, запускать руку в  кошелек  и  оплачивать  все  свои
удовольствия. А остальные пусть скрежещут зубами, пусть завидуют.
   "Куда же мне хочется? -  задумалась  Варвара.  И  перед  глазами  поплыли
картины: белый песок, теплое море, запотевшие бокалы с пивом  и  минералкой,
многочисленные  рестораны.  В  ушах   уже   гудел   кондиционер,   слышалась
иностранная возбужденная речь. - Черт подери, какая тоска! - Варвара  зажала
уши ладонями и уткнулась лбом в погасший монитор.  -  Как  все  осточертело!
Трупы: один на полу, другой у  дома,  трое  неизвестных  в  автомобиле  джип
"ниссан". Будьте вы все неладны! Только и  занимаюсь  тем,  что  переписываю
милицейские протоколы, перевожу с тупого милицейского на великий и  могучий.
Хотя иногда тупой милицейский куда выразительнее, чем литературный язык."
   - Варвара, тебя главный вызывает.
   Варя не услышала, пришлось толкнуть ее в плечо.
   - Чего тебе? - зло оглянулась Варвара.
   - Главный тебя вызывает.
   "Сейчас материал требовать начнет, а  у  меня  вместо  восьми  всего  три
страницы и ни одной мысли в голове."
   - Варвара,  он  тебя  срочно  требует.  Варвара  оттолкнулась  от  стола,
отъехала на кресле пару метров и строго приказала:
   - Мою машину не трогать, не выключать, даже пыль с нее не смахивать. Я ее
зарядила.
   - Чем, Варя?
   - Мыслями зарядила.
   Она вышла. В голове образовалась абсолютная пустота, ее даже не беспокоил
вызов шефа, она даже планов не строила. "Какого черта понадобилось  главному
в начале дня?"
   Главный сидел, закопавшись в бумаги, за огромным столом.  На  краю  стола
дымилась чашка с горячим кофе, явно предназначенная для Белкиной.
   - Можно? - поинтересовалась Белкина и, войдя, сразу плюхнулась в кресло.
   - Ну и жара!
   - Что это вы, Яков Павлович, себе хороший кондиционер не поставите?  Было
бы у вас в кабинете как на курорте. А  то  от  вентилятора  вашу  физиономию
может перекосить. Толку от него никакого, только пыль гоняет  да  бумаги  по
столу разбрасывает.
   Главный взял тяжелое пресс-папье и прижал им стопку бумаг.
   - Угощайся.
   - Спасибо. В жару пить горячий кофе... Я бы лучше пивка из холодильника.
   - Не держу, - сказал главный, сдвинув брови. Ему самому хотелось думать о
пиве, об отдыхе, но только не о работе. - Как настроение, Варя?
   - Хреновое настроение. Откуда настроение в таком пекле появится?  В  жару
только у моря хорошо лежать. Волна накатывает, облизывает тебя  от  натертых
пяток до бритых подмышек, и так тебе хорошо, так на душе спокойно!
   - Ты свои пораженческие разговорчики брось! Давай поговорим о  деле.  Как
ты, Варвара, к порнографии относишься?
   Варвара встрепенулась, как  лягушка,  к  которой  прикоснулись  оголенным
проводом. Вся ее расслабленность и нега мгновенно улетучились.
   - Если вы хотите узнать, люблю ли я купаться голой или в  купальнике,  то
отвечу: да, при возможности избежать столпотворения на берегу купаюсь голой.
   - Это, Варя, называется нудизмом, а не порнографией.
   -  Я  смотрю,  вы  немного  подкованы,  Яков  Павлович.  А  вы  сами  как
относитесь?
   - Положительно, - сказал главный, - хотя сам и не употребляю.
   - Так уж и не употребляете! Врете небось?
   - Не вру. А вот тебе этим вопросом, Белкина, придется заняться  вплотную,
независимо от твоего к нему отношения. Это редакционное задание.
   - Предлагаете мне сняться для газеты?
   - Конечно, это поднимет тираж.
   - Я, Яков Павлович, согласна, но только вместе с  вами,  если  вы  будете
моим партнером, - Варвара подкатилась к столу и уперлась в  него  грудью.  -
Может,  еще  всей  редакцией  устроим  оргию?  Все  заснимем,  подписи   для
фотографий я беру на себя. Напечатаем, займем первую  страницу  и  разворот.
Тираж гарантирую.
   - Лицензию заберут, - сухо отреагировал на предложение Белкиной главный.
   - Наверняка отберут,  зато  прославимся.  Порнография,  порнография...  -
проговорила  Белкина,  глядя  в  потолок,  где   лениво   вращался   большой
вентилятор. - Сезон неподходящий. Жара,  все  потные,  к  стульям  прилипают
голыми задницами. Порнография хорошо зимой идет, а летом ее и так хватает, -
Белкина демонстративно  закинула  ногу  за  ногу  и  поправила  внушительных
размеров бюст, уложив его на стол. Бюст придавил бумаги не  хуже  мраморного
пресс-папье.
   Яков Павлович инстинктивно  подался  вперед  и  приподнял  очки.  Он  был
немного дальнозорок, а посмотреть было на что.
   - Эх, Варя, тебя только на  первую  страницу  снимать"  Глаза  у  Варвары
заблестели:
   - Отлично! Я согласна, Яков Павлович. Пусть наш фотограф меня  отщелкает,
и ставьте в номер. Газетную площадь я займу, и писать не придется.
   - Мы - издание серьезное, - произнес Яков Павлович.
   Белкина тут же захихикала, потому  как  цену  газете  "Свободные  новости
плюс" знала не хуже редактора.
   - И тебе не хочется про порнографию думать?
   - Не хочется, - честно призналась  Белкина.  -  Я  люблю  живую  природу,
натюрморт - не поход в ресторан, а порнография - не занятие сексом.
   - Полностью с тобой согласен. Варя. Вот эту мысль  и  проведешь  в  серии
статей.
   - В серии? -  присвистнула  Варвара.  -  Это  уже  попахивает  социальным
заказом или идеологической кампанией - Это и есть твое редакционное задание.
Варвара с подозрением посмотрела на главного редактора, не тронулся ли  тот:
с чего это вдруг ему захотелось освещать проблему порнографии.  Вроде  такой
идеи в воздухе над Москвой не носилось, все идеи Варвара чувствовала нутром.
   - От кого заказ исходит? - напрямую спросила она главного.
   - Для тебя он исходит от меня, -  и  главный  виновато  улыбнулся,  давая
понять, что дальше раскалываться не намерен.
   Варвара не слишком интересовалась тем,  кто  стоит  над  главным.  Разные
слухи ходили  в  городе,  слухи  взаимоисключающие.  Как  понимала  Белкина,
распускал их сам Яков Павлович. То все пребывали в уверенности,  что  газету
финансирует банк, потом шепотом кто-нибудь из людей, приближенных к  власти,
сообщал, что на самом деле газета принадлежит нефтяной компании со смешанным
капиталом, затем, после серии статей, восхваляющих московское правительство,
все решили, что газету тайно финансирует мэрия.
   Сам же Яков Павлович никогда напрямую на этот вопрос не  отвечал,  и  для
Белкиной он стал настоящим табу. Лучше не знать, кто тебе платит деньги,  но
знать, сколько тебе заплатят. При  этом  Белкина  считала,  что  никогда  не
поступается с совестью, пишет в меру честно.
   - Значит, порнография мой удел? - убежденно произнесла она.
   - Порнография, - подтвердил главный.
   - В каком разрезе? Осудить или превознести?
   - Как ты сама к этому относишься? Должен же я знать, можно тебе  доверить
писать?
   Белкина надменно пожала плечами, мол, мне можно доверять любое  дело,  не
завалю.
   - Отношусь я к этому индифферентно.
   - Правильно, - тут же оживился главный, - значит, ты  беспристрастна.  Об
отпуске уже думала? - вкрадчиво поинтересовался Яков Павлович.
   - Что о нем думать, - Белкина с отчаянием махнула рукой, - денег нет.
   - Деньги будут, - очень тихо, словно боясь,  что  его  услышат  остальные
сотрудники, произнес главный.
   Белкина знала, такими словами в газете просто так не  бросаются,  на  эту
тему не шутят. За дурную шутку можно и в глаз получить, несмотря на ранг.
   Рука главного, как у карточного шулера, исчезла под столешницей, хотя  он
продолжал смотреть в глаза Белкиной. Варвара затаила дыхание: "Сколько даст?
- подумала она. - Сто? Двести? Нет, сказал, что  хватит  на  отпуск,  а  это
никак не меньше семисот долларов".
   Главный медленно вынимал руку ладонью вниз, и, когда Белкина уже  прожгла
ладонь глазами, он перевернул руку и распустил  купюры  веером,  как  карты.
"Семьсот", - быстро сосчитала взглядом Белкина.
   - Это аванс, - сказал главный, - в гонорар он не входит. Когда  закончишь
серию статей, получишь еще столько же. И уматывай к чертовой  матери,  чтобы
мои глаза тебя не видели. И не вздумай звонить оттуда  и  рассказывать,  как
тебе там хорошо, потому что я ухожу в отпуск зимой.
   Белкина поняла, что отказаться  уже  не  сумеет,  рука  сама  тянулась  к
деньгам.  "Себе  оставлю  триста,  закрою  половину  долгов.   Вот   счастье
привалило! А по гороскопу у меня  сегодня  день  скверный.  Если  этот  день
скверный, то каким же будет счастливый?" - Белкина улыбалась.
   - Довольна?
   - Довольна ровно на триста долларов.
   - Почему на триста?
   - Четыреста я должна отдать.
   Главный на эту фразу своей сотрудницы не отреагировал:
   - Все материалы будешь показывать мне.
   - Погодите, я еще не совсем взяла в толк, о чем и как писать.
   - Интересно и увлекательно, чтобы оторваться нельзя было.
   - Я иначе, Яков Павлович, не умею. Обижаете.
   - Верю в тебя. Главные мысли я тебе высказал. Белкина кивнула:
   - Угу...
   - Дальше работай сама.
   - Когда надо?
   - Еще вчера, - произнес дежурную фразу главный.
   - Значит, две недели впереди у меня есть?
   - Да, две недели на все про все. Серия из четырех статей -  на  месяц,  в
каждом номере по развороту. Иллюстрации - тридцать процентов площади.
   - Для  порнографии  тридцать  процентов  маловато,  -  стала  торговаться
журналистка.
   - Хватит. Печатать порнографию  мы  не  станем,  мы  должны  доказать  ее
полезность.
   - Конечно, вещь полезная! - воскликнула  Варвара,  улыбаясь  и  сжимая  в
кулаке деньги. - Еще какая полезная! Еще ничего написать не успела, а деньги
уже срубила.
   - Иди.
   - Я свой кофе заберу?
   - Что, вдохновение появилось?
   - Конечно появилось. Деньги, они как наркотик - принял и воспарил.
   - Чашку не забудь вернуть.  Все  из  моего  кабинета  растащили.  Кстати,
скажи, чтобы собрали тарелки, чашки, фужеры, все вымыли и принесли мне, а то
из зарплаты начну вычитать.
   - Будет сделано, всех на уши поставлю. Варвара уже держалась  за  дверную
ручку.
   - Белкина, у тебя  от  счастья  совсем  крыша  поехала!  Тебе  же  машина
понадобится, чтобы собирать фактический материал.
   - Машина есть.
   - Шофер-то руку сломал, или ты забыла?
   - Яков Павлович, я свои проблемы привыкла решать на три пятнадцать. Шофер
у меня уже есть. Если бы я только на вас надеялась, давно бы по миру  пошла.
Знакомого одного возить себя наняла.
   Главный удовлетворенно откинулся на спинку кресла. Ему  нравилось  рвение
Белкиной. Но та тут же поставила главного на место:
   - Кстати, я ему за работу обещала сто баксов, на них он меня уже накатал.
А теперь, поскольку он мне понадобится постоянно, я вынуждена  буду  платить
ему сто пятьдесят в месяц, не считая бензина.
   Главный сунул руку под крышку стола и вынул еще две купюры.
   - Для начала тебе хватит, а  там  посмотрим.  Дверь  в  кабинет  главного
плавно закрылась, и Яков Павлович посмотрел на  блестящую  латунную  дверную
ручку, боясь, что Белкина вернется и  придумает  еще  что-нибудь,  требующее
денежных расходов. Но ручка осталась неподвижной, и Яков  Павлович  радостно
подумал:
   "Ну вот, машина завертелась. Месяц проживем спокойно. Белкина  в  лепешку
расшибется, но деньги отработает. Итак, сколько у  меня  осталось?"  -  стал
прикидывать в уме главный редактор. Боясь, что вся пачка быстро  разойдется,
он отсчитал четыре тысячи, затем разделил их на две неравные кучки - жене  и
себе. Кучка для жены перекочевала во  внутренний  карман  пиджака,  свои  же
деньги Яков Павлович спрятал в задний  карман  брюк  и  застегнул  пуговицу.
"Странная вещь - доллары, - подумал он. - Вроде и денег много, а в  кармане,
считай, пусто. И расходятся они быстро.  Странный  человек  Эдуард  Таирович
Гаспаров и странные у него увлечения -  рыбки.  Какой  с  них  прок?  -  как
всякому журналисту ему хотелось докопаться до сути вещей. - Что  его  в  них
привлекает?"
   Но как ни напрягал извилины Яков Павлович, не мог  найти  вразумительного
ответа. И понял, что пока не найдет объяснение, никакая работа ему в  голову
не полезет. Закурив трубку,  он  отправился  к  сотрудникам.  При  появлении
начальника разговоры стихли, сотрудники усердно делали вид,  что  ни  о  чем
другом, кроме работы, и не помышляют. Белкина пила кофе, задумчиво  глядя  в
окно.
   Яков Павлович присел на край стола и попытался выпустить дым  колечком  -
так, как это делал Гаспаров. Но вместо колечка вылетело  неровных  очертаний
облачко и тут же растаяло.
   - Белкина, что может быть интересного в аквариумных рыбках?
   - Это новая тема?
   - Нет, это частный вопрос.
   Варвара пожала плечами:
   - Меня они никогда не интересовали. Но, если это вам  интересно,  у  меня
есть знакомый, который разводит ядовитых змей. У него их дома штук сорок,  и
они  периодически  сбегают,  переползают   по   дыркам,   оставшимся   после
капитального ремонта, к соседям в ванную...
   - Нет, Варвара, это другой случай. Твой знакомый делает на змеях бизнес?
   - Конечно! Яд продает. Если хотите, могу по дешевке устроить.
   - Не надо, оставь змеиный яд для своих статей.  Представь  себе  огромный
дом, дорогую обстановку, и повсюду стоят аквариумы с подсветкой,  в  которых
плавают редкие рыбки. А  человек  живет  один,  семья  где-то  за  границей,
родственников здесь не осталось.
   - Старый человек или молодой?
   - Молодой. Богатый.
   Белкина прикрыла глаза, ее саму заинтересовало такое увлечение.
   - Знаю, -  она  резко  щелкнула  пальцами  и  посмотрела  в  глаза  Якову
Павловичу. - Есть  две  причины.  Во-первых,  рыбки  не  разговаривают,  они
идеальные собеседники, слушают все, что им ни говорят.
   - Об этом я уже думал, но это не объясняет странного пристрастия.
   - Все дело в том, что, когда  сидишь  внутри  аквариума,  стенки  кажутся
зеркальными и верх воды тоже. Из аквариума никогда не  видно  комнаты,  зато
владельцу аквариума видна вся подводная жизнь. Рыбки уверены, что  их  никто
не видит, а потому не прячутся от человека. Они никогда не видят лица  того,
кто их кормит, кто меняет воду. Зато хозяин, если захочет,  может  запустить
сачок и выловить любую из них, только тогда рыбка увидит своего владельца  -
того, кто сыпал ей корм.
   - Красиво, но, наверное, не правильно,  -  у  Якова  Павловича  появилось
неприятное чувство именно оттого, что Белкина угадала. Он сам был  одной  из
аквариумных рыбок, которых Гаспаров  время  от  времени  вылавливал  сачком,
давая понять, что  на  воздухе  главный  редактор  долго  не  протянет,  без
финансовой подпитки и дня не проживет.
   Главный  осмотрелся.  Редакционное  помещение  напомнило  ему   аквариум,
сотрудники - рыбок. Стеклянные перегородки... Яркая  одежда,  беспечность...
Людям казалось, что они живут собственной жизнью, что-то в ней решают,  хотя
на самом деле, стоило Гаспарову перестать сыпать корм...
 
*** 
 
   Как казалось главному, стоило бы Гаспарову  вовремя  не  подсыпать  корм,
задержать зарплату на пару недель, как рыбки начали бы задыхаться, а потом и
вовсе передохли. - Может, ты и права. Варя, рыбка ты моя золотая. От  такого
объяснения легче не стало, но зато появилась  определенность,  которая  ясно
указывала главному редактору его место в этой жизни.  Он  ничего  в  ней  не
решал, лишь делал вид, что может что-то изменить. "Но  и  на  Гаспарове  мир
клином не сошелся, кто-то же есть и над ним, - в утешение себе подумал  Яков
Павлович и мыслями воспарил в заоблачные  выси  -  туда,  куда  его  уже  не
допускали. - И Гаспарова могут сачком подцепить, бросить  прямо  на  горячий
песок. И будет он трепетать, извиваться, жадно хватать воздух. И весь  белый
свет ему в овчинку показался бы."
   Мысли о горячем песке напомнили главному редактору о существовании  моря,
о том, что ему до отпуска еще недостижимо далеко.
   - Друзья мои, - спрыгнув со  стола,  звучно  крикнул  он,  -  где  график
отпусков? Завтра же он должен лежать у меня на столе,  потому  как  и  летом
газета должна выходить регулярно и быть не менее интересной, чем зимой. Люди
любят  почитать  в  самолетах,  в  поездах,  в  автобусах.   А   то   начали
садово-огородными  рецептами  газету  поганить.  Вы  еще   объясните   нашим
читателям, как огурцы закатывать!
   - А что, это хорошая идея, - сказала пожилая женщина-корректор, -  хорошо
закрутить огурцы не каждая женщина умеет. Это настоящее искусство.
   - Мы журналисты, а не кулинары, - усмехнулся главный редактор  и  вставил
себе в рот трубку, как затычку, чтобы больше не произнести ни слова.
   Он важно удалился, оставив после себя ароматный запах трубочного табака и
озадаченных,  притихших  сотрудников.  Сейчас  должно  было  начаться  самое
страшное - выяснение, кому и когда идти в отпуск.
   Всем хочется  летом,  всем  хочется  в  удобное  для  себя  время.  Много
достойных, но мало избранных. Лишь одна Белкина сохраняла  спокойствие,  она
точно знала, что  если  напишет  четыре  статьи,  закроет  четыре  недельных
номера, то со спокойной душой уйдет в отпуск, и деньги на отдых у нее будут,
если, конечно, она не успеет наделать новых долгов.
   - Друзья мои, - в тон главному редактору воскликнула Белкина. Все подняли
головы. - У кого из вас есть дома порнофильмы?
   Воцарилась тишина. Естественно, по паре  кассет  у  каждого  имелось,  но
никто не спешил в этом признаваться, к тому же не с  глазу  на  глаз,  а  на
людях.
   - На клубничку потянуло?
   - Ну захотелось мне посмотреть порнухи.
   -  Варя,  ты  знаешь,  что  если  я  дам  тебе  кассету,   то   это   уже
распространение порнографии? Приходи ко мне домой и смотри, это можно.
   - Значит, у тебя есть  кассета?  -  Белкина  поднялась  и  направилась  к
корреспонденту. Тот испуганно отпрянул. - У меня "Калигула", а это не совсем
порнография, это искусство.
   - Тогда тебя вычеркиваем. Но ты врешь, по глазам вижу, у тебя  не  только
"Калигула" есть, что-нибудь крутое - садо-, мазо-...
   - Что тебя интересует?
   - Пока меня интересует все, потом я на чем-нибудь остановлю свой выбор.
   Наконец Белкиной удалось "расколоть" трех сотрудников, которые  пообещали
ей принести завтра порнофильмы. Правда, все при этом уверяли, что кассеты не
их, достались им случайно и они не досмотрели до  конца  ни  одного  фильма,
потому что от этого тошнить начинает и в сон клонит.
   - Ненормальные вы какие-то,  -  куражилась  Белкина.  -  Если  это  такое
дерьмо, то почему на него существует спрос? Люди платят деньги лишь  за  то,
что им нужно. Вот я и хочу разобраться в щекотливом вопросе.
   Разговор о порнографии постепенно вытеснил разговоры  об  отпуске.  Минут
через десять люди потеряли  всякий  стыд  и  горячо  обсуждали  преимущества
отечественной порнографии по сравнению со шведской или немецкой.
   - Наша круче, - с пеной у рта доказывал корреспондент, вначале заявивший,
что у него есть лишь "Калигула".
   - Наша порнуха глупая.
   - Потому и лучше, потому и забористее. Люди, которые пьют водку  и  курят
сигареты без фильтра, должны смотреть только русскую порнографию.
   Пожилая  женщина-корректор  с  отвращением  поглядывала  на   оживившихся
сотрудников. Она и предположить не могла, что рядом с ней  работают  ужасные
извращенцы. Медицинский аспект порнографии вообще не  обсуждался.  Никто  не
задавался вопросом, полезно ли существование порнофильмов или нет, никто  не
возносился над самим вопросом, все выступали в роли потребителей.
   Белкина поняла, что главный редактор нащупал жилу. "Говорить  стесняются,
но все этим пользуются. Нет, все-таки нужно меньше иллюстраций для статей  о
порно, потому что газеты читают в метро, и не каждому удобно  держать  перед
собой газету с голыми мужиками и бабами. А текст читать -  вполне  прилично.
Да и писать  надо  немного  отстраненно,  вроде  как  с  позиций  психолога,
социолога, человека ученого. Нужно препарировать тему, как дохлую лягушку."
   Новая тема, подброшенная Варварой Белкиной,  выбила  из  привычной  колеи
весь  редакционный  коллектив.  Все  перешептывались  и  обсуждали  проблемы
порнографии. Но одно дело разговоры, совсем другое - материализация  темы  в
виде газетных полос, колонок, слов, цифр и  фотоснимков.  Чтобы  приготовить
суп, надо иметь мясо. "Воды у  меня  хватает,  огня  тоже.  Если  коллеги  и
принесут  с  пяток  видеокассет,  то  это  будет  скорее  всего   искусство,
замаскированное под порнографию. Мне же  нужно  видеть  предмет  в  истинном
свете, журналист должен бежать впереди паровоза. Я должна ощущать  тенденции
рынка порнобизнеса и рынка производства видеокассет."
   Где продают порно, Белкина представление имела, даже немного  предвидела,
как это делается, вернее, как это может делаться.  Сама  же  Варвара  раньше
порнокассет  не  покупала,  хватало  личного  опыта  и  собственной   буйной
фантазии.  Порнография  ей  казалась  уделом  извращенцев,  людей  в  чем-то
ущербных, которым не хватает плотской любви в жизни. Себя же она относила  к
людям здоровым, здравомыслящим - в общем, к другой  категории  граждан.  Она
тут же сделала вывод: "Наверное, весь мир делится ровно надвое. Тут,  как  с
яйцами: одни пьют  сырые  яйца,  у  других  этот  продукт  вызывает  стойкое
отвращение. Так и порнография: одни пользуются, употребляют и жить  без  нее
не могут. Другие старательно обходят, словно она  может  испачкать.  Что  ж,
придется испачкаться", - решила она.
 
Глава 8 
 
   Варвара не была избалована  пунктуальностью  редакционных  водителей.  Те
вечно ссылались то на гаишника, который задержал на час,  то  на  редактора,
который послал машину по своим нуждам, то на проблему с бензином. Обычно она
назначала приезд на час раньше, чем требовалось,  и  никогда  не  ошибалась.
Дорогин же приехал, как Варвара и просила, ровно в девять утра.  Он  оставил
машину во дворе и принялся трезвонить в дверь.
   "Что за чертовщина такая? Потоп, что ли?" - Варвара  потерла  глаза  и  в
пижаме побрела  к  двери,  растрепанная  и  заспанная,  чем-то  напоминающая
ведьму, вернувшуюся с шабаша.
   - Кто там? - выдавила из себя Варвара, переминаясь с ноги на  ногу  перед
дверью.
   - Это я, - услышала она знакомый голос.
   - А что, уже десять?
   - Нет, девять, - сказал Дорогин, стоя под дверью. -  Если  не  нужен,  то
уезжаю.
   - Погоди, погоди, Сергей! - Варвара принялась поворачивать ключи, снимать
цепочку. Затем крикнула:
   - Не смотри! - и побежала в ванную.
   Дорогин переступил порог, закрыл за собой дверь.
   - Ты иди на кухню, Сергей, приготовь кофе.  Дорогин  понял,  что  Белкина
несколько минут назад вскочила с постели. Он хмыкнул и пошел на кухню.
   - Не воспринимай  мои  слова  слишком  буквально,  -  кричала  из  ванной
Белкина. - Если я говорю девять, то это  значит  десять,  а  если  я  говорю
десять, то это может быть и двенадцать. Но я рада, Сергей, что  ты  приехал,
что ты такой пунктуальный. Может, и я с тобой исправлюсь?
   Шумела вода, слышался хохот и повизгивание. Было такое  впечатление,  что
за дверью женщина не одна, что ее щекочут и щиплют  и  что  это  никогда  не
кончится. Сергей открыл  холодильник,  нашел  хлеб,  приготовил  бутерброды,
сварил кофе.
   Белкина появилась через полчаса. Она была хороша, свежа,  румяна,  волосы
от воды вились.
   - Ты хороша, Варвара, выглядишь на пятерку!
   - А  я  всегда  на  пятерку  выгляжу,  -  показав  крепкие  ровные  зубы,
заулыбалась Варвара и тут же схватила сигарету. -  Сейчас  выкурю  сигарету,
выпью кофе без сахара и буду в форме.
   - Смотри, как хочешь.
   - А почему кофе холодный?
   - Как почему, ты бы еще час плескалась, так он бы вообще остыл.
   - Я люблю горячий.
   - Сейчас разогрею.
   Сергей сунул чашку в микроволновку, та пикнула, он подал горячий кофе.
   - Ну как у тебя дела? - спросила Варвара, делая первую затяжку  и  первые
глотки обжигающего кофе.
   - У меня нормально.
   - Слушай, Сергей, извини, конечно,  за  нескромный  вопрос,  за  подобным
занятием я тебя никогда не заставала, но кто его знает.., как ты  относишься
к порнографии?
   - Я к ней никак не отношусь.
   - Я тоже пока не определилась, и до вчерашнего дня так, как  ты,  думала.
Теперь же мы с тобой по уши в этом деле увязли.
   - Я что, дал к этому какой-нибудь повод? - засмеялся Сергей.
   - Нет, что ты, мне просто дали такое задание, четыре больших материала, а
потом могу идти в отпуск.
   - Отпуск - это хороший стимул. И кто тебе дал такое задание?
   - Кто, кто, дед Пихто. Главный вызвал меня, он мужик не глупый, и  иногда
бывают проблески, вот как вчера. Оказывается, порнография многих волнует.
   - Конечно волнует, - кивнул Дорогин.
   - Ты пей кофе.
   - А ты, Варвара, ешь бутерброды, для тебя старался.
   - Я с утра есть не люблю, но если ты приготовил, то  съем,  -  и  Варвара
принялась уплетать два больших бутерброда. Сделала это  быстро,  выпила  еще
чашку кофе, затем выкурила сигарету. - Вот  я  и  готова.  Поедем  сейчас  к
Горбушке.
   - Неплохое место, - согласился  Дорогин.  -  Я  тебя  подвезу  и,  думаю,
полчаса буду свободен.
   - Нет уж, - вставила Белкина и отодвинула от  себя  пустую  чашку,  -  мы
должны сегодня затариться  кассетами,  купить  все  самое  свежее,  от  чего
тащатся и немощные пенсионеры, и подростки, и солидные бизнесмены.
   - Ты покупала когда-нибудь порнографию?
   - Нет, - тут же, словно ее заподозрили в  чем-то  постыдном,  воскликнула
Белкина.
   - И я не покупал, - мягко вставил Дорогин.
   - Теперь придется, работа есть работа, и ее надо  работать.  Если  кассет
будет много, я помогу тебе носить сумку и складывать все это в багажник.
   Белкина задумалась.
   - Тебя мне сам Бог послал.
   - Бог может послать и милицию, -  напомнил  Сергей.  -  Если  менты  тебя
прихватят за покупкой порнухи, что станешь делать?
   - Если прихватят, это будет прекрасно, - радовалась Белкина. - Ты  только
сразу не раскрывай карты. Я должна пройти по всем кругам ада, а  потом,  как
всегда, достану волшебную палочку - журналистское удостоверение и  произнесу
магическое  заклинание:  редакционное  задание.  И  дам   телефон   главного
редактора. Журналистское удостоверение - это индульгенция, правда, действует
не всегда. Одна радость, что с прессой боятся заводиться политики, милиция и
ФСБ. Бандиты иногда от этого звереют, наверное, просто завидуют.
   Дорогин допил кофе и ждал, когда Белкина соберет вещи. Приходилось сидеть
на кухне, потому что Белкина одевалась. Время от времени Дорогин видел,  как
по коридору пробегала  полуодетая  журналистка,  на  ходу  прижимая  к  себе
разрозненные части гардероба.
   Наконец она появилась при полном параде,  приняла  позу,  уперев  руки  в
бока, и на полном серьезе поинтересовалась:
   - Дорогин, почему ты ко мне никогда не пристаешь?
   - Что, очень хотелось?
   - Вроде мужик ты нормальный, хотя я в этом начинаю сомневаться.  Ни  один
нормальный мужик возле меня спокойно  пройти  не  может:  или  ущипнет,  или
гадость какую-нибудь скажет.  В  крайнем  случае,  обернется,  да  так,  что
начинаешь за него бояться, того и гляди, шею себе свернет. А иногда так  мне
в спину смотрят, что даже застежка на лифчике расстегивается.
   Дорогин усмехнулся:
   - Я спокойный человек и далеко не все свои желания отображаю на лице.
   - Значит, было желание? - обрадовалась Белкина. - Я не к тому  спрашиваю,
чтобы ты приставать начал, мне  важно  знать,  в  форме  я  или  начинаю  ее
потихоньку терять?
   - Ты в форме, Варвара, а если говорить насчет застежки  лифчика,  то  это
происходит из-за твоей комплекции, а не от взглядов.
   - Материалист проклятый, - Белкина метнулась в сторону, загремела  чем-то
в стенном шкафу и прикатила в коридор огромную дорожную сумку на колесиках.
   - Полную сумку кассетами набить хочешь?
   - Другой у меня нет, - призналась Белкина.
   - Поехали, порнографистка, - Дорогин уже вращал ключи на пальце.
   До  Горбушки  добрались  благополучно.  Дорогин  и   Белкина   напоминали
разведчиков, попавших во вражеский лагерь. Они стояли с дурацкой  сумкой  на
колесиках и оглядывались по сторонам. Киоски, лоточники - непонятно было,  с
какого конца подступаться.
   - Пойдем напролом, - выдохнула Белкина и направилась к ближайшему лотку.
   Столешницы не было видно из-за разложенных кассет,  компактов,  журналов.
Белкина просматривала надписи на кассетах:
   - Фигня всякая, мультики, боевики, страшилки, ничего стоящего.
   Она завладела  каталогом  тех  кассет,  которые  не  были  выставлены  на
продажу. Но и тут ее ждало разочарование. Кое-что  еще  можно  было  назвать
эротикой,   но   порнухи,   особенно   отечественного    производства,    не
просматривалось.
   Белкина отложила каталог и обворожительно улыбнулась продавцу:
   - Простите, у вас чего-нибудь этакого нет?
   - Этакого? - парень, стоявший за лотком, не сразу понял, о чем идет речь.
   - Вам что-нибудь изысканное?
   - Самое изысканное.
   - Могу предложить Фасбиндера и Гринуэя. Копии, конечно, не очень, но  для
настоящего ценителя...
   Белкина готова была выругаться матом и плюнуть себе под  ноги.  "Черт,  -
подумала она, - интеллигентный вид! Надо было накраситься вульгарно."
   -  Извините,  а  вы,   случаем,   не   Варвара   Белкина?   -   вкрадчиво
поинтересовался продавец.
   И только сейчас журналистка заметила  свежий  номер  "Свободных  новостей
плюс", лежащий на пластиковом стуле.
   - Я ее сестра.
   - Старшая или младшая?
   - Мы однояйцевые близнецы, - зло ответила Белкина.
   Парнишка засмеялся, и Варвара сообразила, что парень  с  ней  никогда  не
будет откровенен. Кому  ж  это  хочется  подрубить  свой  бизнес  на  корню?
Журналист - это нечто вроде налогового инспектора или полиции нравов, только
еще хуже. Представителей власти еще сдерживают какие-то инструкции и законы,
а журналист - это полный отморозок, может позволить себе что угодно. И  если
информация от налогового инспектора никуда дальше инспекции  не  пойдет,  то
для журналиста чем больше шума, тем лучше, он с этого живет.
   - Нет, Фасбиндер - это для  меня  мрачновато,  а  Гринуэй  у  меня  есть.
Спасибо.
   - Не за что. Извините, что ничем не мог помочь. Но приходите на следующей
неделе, я постараюсь подобрать вам что-нибудь интеллектуальное.
   - Слава Богу, что не духовное, - пробормотала сквозь зубы Белкина.
   - Заходите, буду рад помочь.
   Варвара с тоской во взгляде осмотрелась. Дорогин стоял метрах в  двадцати
от нее и скучал, он безо всякого интереса рассматривал торцы кассет.
   "Вот же черт! Как это я сразу не сообразила, мне тут делать нечего."  Она
решительно направилась к Дорогину и скорбно произнесла:
   - Сергей, я самая настоящая звезда.
   - Я в этом никогда не сомневался.
   - Впервые мне не хочется быть звездой, меня здесь узнают. Даже  лоточники
и те читают газеты, смотрят телевизор, - Белкина  глубоко  вздохнула,  и  ее
огромная грудь колыхнулась.
   Выражение лица Дорогина при этом ничуть не изменилось, хотя другие мужики
начинали при этом пускать слюну.
   - Застежка, - бесстрастно произнес Дорогин.
   - Что? - не поняла Белкина.
   - Не вздыхай так глубоко, не набирай столько много воздуха,  застежка  не
выдержит.
   - У меня не только  застежки  нет,  даже  лифчика  не  надела,  -  отшила
Дорогина Белкина. - Плохо быть звездой, плохо быть знаменитой.
   - Не хрен было писать всякие гадости про  известных  людей,  лепить  свою
фотографию к каждому материалу.
   - Кто ж знал! - вновь вздохнула Белкина, но поостереглась.  Лифчик-то  на
ней был, но застежка не очень надежная.
   Она отошла на два шага и смерила Дорогина таким взглядом, каким окидывают
приглянувшийся плащ.
   - Что ты на меня так смотришь? - забеспокоился Дорогин.
   - Не бойся, приставать не буду. Но у тебя  лицо  самое  что  ни  на  есть
подходящее.
   - В каком смысле?
   - В смысле, что тебя никто не знает и на мента ты не похож.
   - Это меня радует.
   -  По-моему,  ты  самый  что  ни  на  есть  типичный   клиент   продавцов
порнокассет.
   - Вот за это спасибо, - обиделся Сергей.
   - Ты попробуй, у тебя получится, - горячо шептала Белкина Дорогину  прямо
в ухо. Он чувствовал ее горячее влажное дыхание.
   - Ладно, помогу, - сказал Дорогин, - деньги давай.
   Варвара передала ему пачку денег  и  сунула  в  руки  огромную  сумку  на
колесиках.
   - Нет уж, - Дорогин вернул сумку журналистке,  -  может,  я  и  похож  на
покупателя порнокассет, но никак не похож  на  сумасшедшего.  Я,  если  дело
пойдет, стану приносить их небольшими партиями.
   Варвара осталась стоять на месте, наблюдая за Дорогиным. Тот  вразвалочку
подошел к лотку с кассетами  и  чуть  заметно  кивнул  продавцу,  будто  его
немного знал. У продавца были такие лицо и руки, которые могли  принадлежать
кому угодно - продавцу картофеля, мяса, свежей рыбы, но  никак  не  продавцу
видеопродукции и компакт-дисков.
   - Вас что-то интересует? - шепотом спросил продавец.
   Дорогин, как хороший актер, выдержал паузу, а  затем  посмотрел  продавцу
прямо в глаза.
   - Есть?
   - А что надо?
   - Отечественное и позабористее. Свеженькое, Старье надоело. И  чтобы  без
негров в белых носках.
   Последняя фраза развеяла все сомнения продавца.
   - Здесь нету, но сейчас организую. Постойте, пожалуйста,  на  проходе,  к
вам сейчас подойдут,  -  продавец  исчез,  попросив  соседа  присмотреть  за
товаром.
   Дорогин не простоял и двадцати секунд, как у него  за  спиной  послышался
вкрадчивый голос:
   - Интересуетесь?
   - Интересуюсь, - ответил он и только тогда обернулся.
   Ему показалось, что никого за ним нет, и лишь когда опустил глаза, увидел
маленького мужчину ростом не  более  полутора  метров.  В  руках  он  держал
небольшой рюкзак, забитый под завязку кассетами.
   - Что и почем?
   - Как всегда, по четыре.
   Дорогин знал, доверие  возникает,  когда  люди  не  договаривают  -  чего
четыре? что есть? Мужичонка распустил горловину  рюкзака,  и  Сергей  увидел
торцы кассет.
   - Это что, по-твоему, свежее? - Сергей ткнул пальцем в первую  попавшуюся
кассету, на которой было  написано  "Роки.  Приключения  итальянца".  -  Мне
отечественное надо.
   - Подороже будет, - мужичонка тут же запустил руки в рюкзак и очень ловко
поменял ряды кассет. - Это все отечественное, все свежее.
   - Почему дороже? Ты же говорил, по четыре?
   - Потому что отечественное. Свое всегда дороже, да и сложности  сейчас  с
этим возникли.
   Дорогин не разбирался в  предмете,  но  не  хотел  этого  показывать.  Он
прошелся пальцами по торцам кассет, приговаривая:
   - Это есть, это я видел, это ерунда.., а вот эти три возьму.
   - По пять.
   - "Зеленью" или "россией"?
   - Как угодно, как тебе удобнее.
   - Дам десять зеленью и пять "россией".
   - Идет.
   Дорогин рассчитался и, вытащив из кармана черный полиэтиленовый пакет для
мусора, положил в него кассеты.
   - Смотрите на здоровье. Обращайтесь еще.
   - А еще что-нибудь есть?
   Мужичонка вздохнул и вытащил на божий свет третий слой кассет.
   - Эти по шесть, - с придыханием произнес он и  огляделся.  Чувствовалось,
что это самое свежее и самое забористое, за которое, если заметут,  мало  не
будет. - Любительские, - облизываясь, произнес мужичонка и вновь  огляделся.
- Даже я не все еще смотрел, только  вчера  привезли.  Но  ребята  говорили,
оторваться нельзя.
   Дорогину было гадко, хотелось уйти, но Белкина строго смотрела на него. И
он понял, дело есть дело, раз назвался груздем, полезай в кузов. Конечно,  у
Дорогина не было  журналистского  удостоверения,  в  шоферах  у  Варвары  он
числился лишь условно.
   Мужик-недоросток перехватил взгляд Дорогина и приободрил покупателя.
   - Не боись, наши здесь фильтруют, а менты купленные.
   - Чего ж тогда нервничаешь?
   - Недавно разборки были, - признался мужичонка, почувствовав  к  Дорогину
симпатию и предвидя, что тот сейчас купит еще несколько кассет. -  Сложности
начались.
   Но Дорогина эти подробности не интересовали.  Главное  для  него  было  -
купить кассеты.
   - Ничего из них не видел. Сколько их тут?
   - Восемь.
   - Давай-ка все. Только смотри, если это какая-нибудь гадость, приду назад
отдавать.
   - Эти кассеты, как белье, назад не принимаются, но  качество  гарантирую,
особенно если вы такое любите.
   - Люблю, - с отвращением произнес Дорогин и отдал деньги.
   Еще восемь кассет исчезли в черном полиэтиленовом мешке. Рюкзак  торговца
значительно похудел, а лицо просветлело. Половину дневной нормы  по  продаже
он выполнил  и  теперь  мог  немного  расслабиться.  С  каждой  кассеты  ему
перепадал доллар.
   Белкина с нетерпением ждала Дорогина.
   - Получилось?
   - Если меня не накололи, то да.
   - Людей с твоим лицом не накалывают.
   - Неужели я похож на бандита?
   - Похож. Ты на кого угодно похож. Тебя можно  представлять  как  артиста,
бандита, космонавта и водителя-дальнобойщика. У тебя универсальное лицо,  ты
"универсальный солдат", - Варвара рассматривала кассеты, названия ей  ничего
не говорили. - "Детский сад",  -  прочитала  она,  -  это  интересно.  "День
рождения в Макдональдсе", "Первое причастие". Чушь  какая-то  Она  упаковала
кассеты в сумку и толкнула Дорогина в плечо:
   - Еще.
   - Тебе мало? Тут смотреть больше чем на сутки.
   - Я же не идиотка смотреть  это  на  нормальной  скорости!  Посмотрим  на
промотке, в ускоренном.
   - Нет уж, в зрители и консультанты я тебе не нанимался, хватит того,  что
я выступаю в роли покупателя.
   - Спасибо и на этом. Купи еще чего-нибудь.
   - Возвышенного?
   - Нет, отечественного.
   Дорогин направился в другой конец торгового ряда, И тут все  повторилось.
Лоточник понимающе кивнул, попросил отойти. Через полминуты в трех метрах от
Дорогина в недоумении остановился все тот же мужичонка-недоросток  с  полным
рюкзаком.
   - Вы же уже покупали? Дорогин заулыбался:
   - В первый раз такой активный покупатель попался?
   - Хороший покупатель. Но у меня ничего нового для вас нет.
   - Ты что, один на всем рынке?
   - Нет, нас человек десять. Придется конкурента подослать,  он  на  других
людей работает, у них и фильмы другие.
   - Хочешь сказать, твои фильмы лучше?
   - По мне все они одинаковые.
   Мужичонка был похож на евнуха. Голос у него был тонкий, как рыбья  кость.
Он тут же исчез в толпе и слово свое сдержал. Появился конкурент -  солидный
мужчина в костюме, но без галстука. На лацкане пиджака  поблескивал  значок,
похожий на депутатский, кассеты  он  держал  в  серебристом  кейсе  с  двумя
кодовыми замками.
   - Мне сказал Сильвестр, вы интересуетесь?
   - Интересуюсь.
   - Ну тогда смотрите.
   Мужчина поколдовал над замочками, крышка кейса отворилась. Обложки кассет
были самые безобидные - от популярных фильмов.
   - Не понял... - сказал Дорогин.
   Мужчина принялся  поворачивать  кассеты,  предъявляя  торцы,  на  которых
клейкой лентой были прикреплены названия. Сергей  смотрел  на  мужчину,  тот
улыбался бесхитростно и наивно, как продавец  гербалайфа:  хочешь  похудеть,
спроси у него как.
   - Я возьму все.
   - Как все?
   - Весь набор.
   Мужчина замер. Такого с ним никогда не случалось. Брали, как правило,  по
одной, изредка две, в крайнем случае, три. А чтобы вот  так,  десять  кассет
без разбора, - это впервые.
   - Вы что, гражданин, видеосалон собираетесь открыть?
   - Нет, у меня крутые гости, их надо обеспечить развлечениями на неделю.
   - Понял, не вопрос.
   На этот раз пакет был не черный,  а  в  легкомысленные  цветочки,  поверх
которых красовалась надпись "С Рождеством Христовым!".  "Экое  кощунство,  -
подумал Дорогин, ухмыляясь про себя, - это ужасные гримасы нашей жизни,  как
любит писать Белкина."
   Он увидел,  как  два  милиционера  в  камуфляже  подошли  к  низкорослому
Сильвестру. Тот угостил служителей правопорядка сигаретами. Те посмотрели на
Сергея с уважением. Сергей рассчитался и быстро зашагал к Белкиной.
   - О, вот сейчас нормально,  -  взвесив  пакет,  резюмировала  Белкина.  -
Технология отработана, - сказала она, - если надо, мы  сможем  отфильтровать
весь рынок. Никаких лишних вопросов не задавали?
   - Спрашивали, для себя я покупаю или нет. Я говорил, что для своей  дамы,
и показывал на тебя.
   - Врешь, никуда ты не  показывал,  смотрел  в  землю,  стеснялся.  Стыдно
покупать такую дребедень?
   - Стыдно, - согласился Дорогин, - но, слава  Богу,  смотреть  мне  ее  не
придется.
   - Почему не придется? Сейчас поедем ко мне и начнем просмотр.
   - Без меня, Варвара.
   - Но одной же скучно, Дорогин!
   - Пригласи кого-нибудь из коллег.
   - Они приставать начнут, а ты не пристаешь.
   - Знаешь, чего это мне стоит?
   - Расслабься и получай удовольствие.
   - Белкина, иди к черту!
   Но Сергей не только довез Белкину до дома, но и зашел с ней  в  квартиру.
Как каждому нормальному человеку, ему было любопытно изведать  неизведанное.
Порнографию он смотрел и раньше, но невнимательно, не анализируя ее.
   - Ты же, кстати, в кино разбираешься, можешь толковую консультацию  дать,
что да как снималось.  Мне  важно  знать,  кто  это  снимает,  профессионал,
любитель, какой техникой. Мы же  с  тобой,  Дорогин,  как  врачи,  нам  надо
поставить диагноз и написать историю болезни. Перед врачами же  пациенты  не
стесняются раздеваться?
   - Смотря перед какими, Варвара.
   - Ну ладно тебе, брось! Я сейчас заварю кофе, а ты включай видик.
   - Какую ставить?
   -  Без  разницы,  классифицировать   будем   потом.   Дорогин   абсолютно
бесстрастно запустил руку в глубокую черную сумку, вытащил кассету, но  даже
название не стал читать. Видеомагнитофон с мягким щелчком проглотил кассету,
словно причмокнул язычком после вкусной конфеты. Дорогин устроился в кресле,
аккуратно сняв брошенную на спинку пижаму  в  мелкие  цветочки.  "Еще  бы  в
зайчики и в белочки купила!" - подумал он о Белкиной.
   Варвара появилась, держа в руках две  чашки.  Из  одной  она  уже  успела
отпить и тут же, глядя на экран, поперхнулась:
   - Ничего себе! - вырвалось у нее.
   - Варвара, комментарии потом. Минут пять они молча смотрели видео,  боясь
взглянуть друг на друга.
   - Слушай, Дорогин, - с придыханием прошептала Белкина, - тебе,  наверное,
лучше уйти.
   - Может, лучше тебе уйти?.
   - Если ты, Дорогин, сейчас не уйдешь, я тебя завалю, Сергей нажал кнопку.
Экран погас. Белкина тяжело дышала, ее грудь вздымалась,  ноздри  трепетали,
на глазах, как на очень жирном бульоне, появилась масляная поволока.
   - Дорогин, налей сто граммов, иначе я сейчас взорвусь.
   - Варвара, успокойся. Ты обещала смотреть беспристрастно.
   - Какое, к черту, беспристрастие! Тут покруче Шекспира будет, страсти так
и кипят. Я чувствую себя школьницей,  попавшей  на  студенческую  вечеринку.
Налей сто граммов, - повторила она, отставляя чашку с кофе на край стола.
   - Сто граммов чего?
   - Покрепче.
   - Может, воды и таблетку?
   - Это ты себе воду и таблетку возьми, а мне джина без тоника и безо льда.
   Дорогин принес джин и лимон. Белкина забрала фрукт и,  даже  не  морщась,
принялась грызть его так, как грызут яблоки.
   - Дальше будем смотреть?
   - Давай так, - сказала Варвара, - нажми кнопку, чтобы шло  с  ускорением,
тогда зрелище не так захватывает, теряется ощущение реальности.
   - Мультики будем смотреть?
   - Как в старые добрые времена, немое кино.
   - Звук убери.
   - Звука и так не будет.
   - Это хорошо. Тогда тебе придется слышать мое дыхание.
   - Варвара, или ты смотришь, или я ухожу. Мне это не очень нравится.
   - И тебя забрало?
   - Забирает, - признался Дорогин.
   - Я боюсь разрушить вашу семью, поэтому тебе, Сергей, лучше уйти. Хочешь,
возьми с собой пару кассет домой?
   - Нет, не хочу, -  сказал  Дорогин,  обрадованно  вставая,  понимая,  что
смотреть крутое порно в женской компании невозможно, надо быть или  евнухом,
или сумасшедшим. - Фильмов у тебя, Варвара, на  трое  суток  вперед  хватит,
если  не  ложиться  спать,  не  есть  и  не  пить.  Позвони,  когда  я  тебе
понадоблюсь, - Сергей с легким сердцем покинул квартиру Белкиной.
   Варвара смотрела телевизор не отрываясь, даже дверь не  пошла  закрывать.
Через час она уже пришла в себя, больше  ее  не  могли  взволновать  никакие
откровения. Эмоции угасли, она словно оцепенела, ей казалось,  что  о  сексе
она теперь знает все до последней капли, разве что некрофилия оставалась еще
неизведанным  пространством.  "Быстро  ко  всему  привыкаешь",  -   подумала
Белкина, когда закончила просмотр третьей кассеты.  В  ее  голове  понемногу
начала складываться общая картина рынка порнопродукции.
   Еще четыре кассеты, просмотренные экспресс-методом, и Белкина уже чертила
на   листе   бумаги   что-то   вроде   таблицы   Менделеева,   классифицируя
порнопродукцию. Фильмы попадались всякие: и снятые абсолютно профессионально
- на кинопленку, с проходами по городу, с речными пейзажами, если фильм  был
отечественный, и с морскими, если он снимался в Турции на  немецкие  деньги.
Белкина, хоть и мало фрагментов посмотрела на  нормальной  скорости,  вконец
очумела от немецкой речи, которой совсем  не  понимала.  Она  сидела  закрыв
глаза, но перед внутренним взором журналистки, как у грибника, находившегося
за день по лесу, - грибы, возникали огромные члены, груди, языки, задницы.
   - Мерзость, мерзость... -  шептала  Белкина.  "И  это  все  мне  придется
оправдывать. Настройся, - обратилась она к  себе  на  мажорный  лад,  -  раз
звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно. Ничего  себе  звезды!  Девки
еще сносно смотрятся, но где они насобирали  таких  мерзопакостных  мужиков,
гнусных и прыщавых? А самая мразь - это, конечно, любительское порно. И  как
не стыдно оператору залезать со своей камерой  в  самые  укромные  уголочки?
Какие нужно иметь крепкие нервы, чтобы это снимать? Небось такие же, как и у
меня самой. Я журналист, и меня ни от чего  не  должно  коробить,  ничто  не
должно пугать. Обугленные трупы - просто рождественская сказка по  сравнению
с гадостями, которых я сейчас насмотрелась."
   Варвара, скрежетнув зубами, вставила новую кассету  и  долго  колебалась,
нажимать ли на  кнопку  "пуск".  Наверное,  такие  же  колебания  испытывает
человек, собирающийся с дистанционного пульта взорвать кромешной ночью жилой
многоквартирный дом.
   - Это будет последняя кассета,  на  сегодня  хватит,  -  Варвара  вдавила
кнопку, и на экране появилось изображение.
   Первые четыре минуты Варвара смотрела в нормальном режиме, затем включила
ускоренный просмотр. На экране действовали двое мужчин, внешность их Варваре
была омерзительна -  писаные  красавцы-гомики,  такие,  от  которых  тащатся
домохозяйки.  А  вот  их  партнершами  оказались  три  девчонки-подростка  в
ситцевых детских платьицах. И может быть, Варвара промотала бы  всю  картину
до конца, но ей захотелось кофе. Во  рту  пересохло,  пришлось  подняться  с
кресла.
   Варвара нажала стоп-кадр и направилась на кухню.
   Когда она возвращалась с зажженной  сигаретой  и  чашкой  кофе  в  руках,
ставший уже ненавистным телевизор встретил ее чуть  подрагивающей  картинкой
на  экране.  Варвара  замерла:  два  детских  лица  показались  ей  до  боли
знакомыми. "Боже мой, где я их видела? Что за девчонки?" - Варвара  медленно
подошла к креслу, чашка на блюдце подпрыгивала, рука немного дрожала. -  Где
же я видела этих девчонок? Неужели они дети кого-то из моих  знакомых?  Где?
Где?"
   Варвара гоняла сюжет с тремя девочками взад и вперед,  время  от  времени
фиксируя  изображение  стоп-кадрами.  И  тут  она  вздрогнула,  заскрежетала
зубами.
   "Знаю! Знаю! - она вскочила с кресла и забегала по гостиной. -  Не  может
быть! - она узнала девочку с темными волосами и с короткой стрижкой. На щеке
слева, у крыла носа у малолетней порноактрисы темнела маленькая  родинка.  -
Неужели? Не может быть! Ну и ну!"
   Варвара бросилась к стопке газет, лежащих на  стуле,  принялась  одну  за
другой их разворачивать, просматривать, швыряя ненужные прямо на пол. Бумага
шуршала, газетные листы шевелились, словно были живые.
   - Ну где же, где "Московские новости", "Московский комсомолец"? - издания
менялись, менялся шрифт. - Где картинки? Почему долбаные журналисты  так  не
любят печатать фотографии? Мне нужны фотографии, хотя бы один снимок. Я  эти
снимки видела, будь я проклята, видела! В каком издании, в какой  газете?  -
бумага шуршала. Варвару словно ударило током, она развернула газету.  -  Вот
они! - прочла надпись: "Трагедия".
   Под надписью расположились три снимка - обыкновенные домашние фотографии.
Снимки явно были выдернуты из семейных альбомов.
   - Вот они, - повторила Белкина.
   На газете были темные круги - следы от кофейной чашки.  "Память  у  тебя,
Белкина, нормальная. А вот и она!"  Застенчиво  улыбаясь,  с  фотографии  на
Белкину смотрела девочка с родинкой на левой щеке. Прическа та же - короткая
стрижка. "Вот они - Алиса Мизгулина;
   Маша Соловьева, Вероника Панина". Все трое - ученицы восьмого класса, все
жили в одном доме. С газетой в руке Варвара уселась в кресло и уставилась на
экран телевизора. "Да, это она, сомнений быть не может".
   Теперь Белкина воспринимала происходящее на экране совсем по-другому.  Ее
оценка кардинально изменилась, она уже понимала, что и то, что на экране,  и
то, что в газете, и то,  что  ей  известно,  -  журналистская  удача.  Такое
случается не часто, так редко везет.
   - Кто ищет, тот находит, -  пробормотала  Белкина  и  погладила  себя  по
голове. Затем отчаянно принялась курить, глядя на экран.
   Сомнений не оставалось. Три девчонки, снимавшиеся  в  порнофильме,  -  те
самые, которые спрыгнули с крыши двенадцатиэтажного дома. "Как  ужасно!  Как
все в этом мире страшно и связано одно с другим!"
   Варвара извлекла из видика кассету, сунула ее  в  футляр.  Все  остальные
сгрузила в сумку. "Вот тебе и заказ от  главного  редактора!  Такого  он  не
ждет. Такого не ждет никто,  это  будет  сенсацией.  Интересно,  что  думают
менты?  Они,  наверное,  продолжают  заниматься   этим   делом,   опрашивают
свидетелей,  наверное,  у   них   есть   версии.   Нет,   нет,   сотрудникам
правоохранительных органов пока говорить ничего не надо, они  все  испортят,
загубят на корню."
   Варвара бросилась на кухню, вытащила из шкафчика ножницы,  уселась  прямо
на пол и принялась просматривать газеты, кромсая их ножницами. Она  вырезала
все  материалы,  все  короткие  сообщения,  касающиеся   самоубийства   трех
школьниц, и более или менее развернутые статьи.
   Наконец газеты были изрезаны. Белкина нашла картонную папочку,  аккуратно
сложила в нее вырезки, завязала тесемки, затем положила папку  на  кресло  и
села на нее. У нее была профессиональная примета: если посидеть на  папке  с
материалами, которые собраны для  статьи,  то  статья  наверняка  получится.
Затем взглянула на часы: было девять вечера.
   - Я же ничего не ела! - сказала она так громко,  словно  в  квартире  жил
слуга, который услышит просьбу хозяйки и тут же накроет стол. - Я хочу есть,
- повторила она, но уже не так громко.
   Так и не перекусив, она принялась наводить порядок. Всегда перед  большой
работой, перед тем, как засесть  за  компьютер  и  начать  писать,  квартиру
следовало привести если не в идеальное состояние, то в близкое к идеальному.
Она сложила разбросанную одежду, обрезки газет смяла в огромный ком. Сумку с
кассетами с трудом затолкала в стенной шкаф, снесла на кухню грязную посуду:
чашки, бокалы с размокшими лимонными дольками, ложки, которые  валялись  где
ни попадя, пепельницу, полную окурков.
   Постепенно в квартире стало немного светлее. Белкина перевела дыхание:
   - Есть хочется, - опять произнесла она во весь голос. - Но еще не вечер.
   Загудел пылесос, всасывая в себя все,  что  осталось  валяться  на  полу.
Белкина работала  рьяно,  в  голове  крутились  пока  еще  путаные  мысли  о
порнографии, о малолетних девочках, втянутых  в  преступный  бизнес.  Иногда
всплывало лицо главного редактора, его глаза за стеклами  очков,  вспотевшая
лысина, облачко дыма над трубкой.
   "Нет, Белкина, ты молодец. Все-таки Бог есть, а у Дорогина  легкая  рука.
Это же надо, из огромного количества кассет купил  ту,  которая  дает  ключ,
дает тему. Теперь в материале почти ничего не придется выдумывать.  Трагедия
в микрорайоне еще у всех на устах, еще и сорока дней  не  прошло  с  момента
гибели девчонок,  -  Белкина  помнила  имя  и  фамилию  каждой.  -  Как  это
произошло? Как девочек втянули в преступный бизнес? Почему они  бросились  с
крыши? Во всем предстоит разобраться. Неужели  никто  не  знал,  чем  троица
занимается? Я уже это знаю, мне это уже известно. А если знаю я, журналистка
Варвара Белкина, то об этом узнает вся Россия. Эх, проклятые гады! А он  мне
еще  предлагал   написать   положительную   статью   о   порнографии!   Нет,
положительную статью об этой мерзости я писать не стану. Я наворочу  такого,
что волосы на голове станут шевелиться, даже чертям  станет  тошно,  даже  у
людей с железными нервами мурашки побегут по спине, а ладони станут потными.
Гады, забыли Белкину. Но ничего, пройдет  неделя,  как  обо  мне  опять  все
говорить начнут. А коллеги завидовать станут."
   После того как пылесос очистил квартиру от  пыли,  Белкина  бросилась  на
кухню. Мытье посуды съело больше часа, и за это время  Варвара  успокоилась,
полностью пришла в  себя.  Возбуждение  исчезло,  теперь  она  находилась  в
рабочем состоянии. Мучил лишь голод. "Устрою себе солидный ужин."
   Стряпня заняла десять минут. В холодильнике нашлись  четыре  яйца,  кусок
засохшей ветчины. Яичница была обильно  полита  кетчупом.  Варвара  даже  не
переложила ее со сковородки на тарелку, она ела, стоя у плиты,  уплетала  за
обе щеки.  Спохватилась,  лишь  когда  дно  сковородки  оказалось  чистым  и
блестящим, в нем можно было видеть даже отражение лампы с абажуром.
   "Ну вот, теперь я сыта. Черт подери, клялась, божилась после шести  часов
вечера не есть. Да ладно, за компьютером калории сгорят до последней. Работа
- это здорово, работать я люблю."
   Запив ужин пивом, Белкина схватила телефон.
   Дорогин и Тамара сидели в это время в большой гостиной перед телевизором.
На коленях Тамары дремал рыжий котенок, Тамара  его  нежно  гладила.  Сергей
смотрел на экран телевизора.
   - Как дела у Варвары? Чем занимается? Как у вас прошел день?
   - Скажу, не поверишь.
   - Даже если ты скажешь, что  вы  с  Варварой  были  в  центре  подготовки
космонавтов или еще круче, что вы летали на Луну, я в это поверю.
   - Если бы это, - улыбнулся Сергей. -  Мы  занимались  совершенно  другими
делами.
   - Спали?
   - Что, похоже? - вопросом на вопрос ответил Дорогин.
   - По тебе не видно, на шее у тебя нет синяков от укусов и поцелуев,  губы
не припухли, глаза не бегают. Дорогин рассмеялся:
   - Дорогая, мы были очень близки к тому, что ты предположила.
   - Не может быть! Она собиралась затащить тебя в постель?
   - Нет, так сложилась ситуация, что мы могли оказаться в постели.
   - Ну-ка, ну-ка... - Тамара сбросила котенка, резко повернулась к  Сергею.
- Рассказывай.
   - Допрос с пристрастием?
   - Допрос, причем самый строгий.
   - Утром мы поехали на Горбушку.
   - Горбушку?
   - Да, поехали покупать кассеты с порнофильмами.
   - Что? - Тамара заулыбалась. - Порнофильмы и ты? Пока у меня все  это  не
укладывается в голове.
   - Да. Ей дали такое редакционное задание. Мы приехали на рынок, ее в один
момент отшили, уж слишком она известна. Оказывается, ее  рожу  знает  каждый
торговец кассетами.
   - Я в этом не сомневалась. Такую женщину один раз увидишь и  уже  никогда
не забудешь.
   - Так вот, - продолжал Дорогин, - она купить кассеты не смогла,  пришлось
покупать мне.
   - Твоя рожа, - немного зло сказала Тамара, - к этому располагает.
   - Вот видишь, ты уже злиться начинаешь. Я же тебе не рассказал до конца.
   - Только не вздумай врать, -  в  глазах  Солодкиной  читались  интерес  и
легкий испуг.
   - Я накупил кучу кассет. С ними мы приехали  к  Варваре  домой.  Я  хотел
уйти, но пришлось смотреть.
   - И как просмотр? - издевательски произнесла Тамара.
   - Просмотр как просмотр. Ты что, никогда порнуху не смотрела?
   - Приходилось, знаешь ли...
   - В какой компании ты ее смотрела?
   - В одиночестве, - резко произнесла Солодкина.
   - А нам пришлось смотреть вдвоем.
   - Вы возбудились? Она стала к тебе приставать?
   - Нет.
   - Ты врешь!
   - Нет же, нет, Тамара, успокойся, никаких приставаний не было.
   - Ох уж эта Белкина! Я ей все  выскажу.  Своего  мужика  нет,  так  чужим
голову крутит.
   - Все закончилось чинно и благородно. Я оставил ее в одиночестве с  целой
сумкой кассет.
   - Она их смотрит?
   - Работа у нее такая. Ты же читаешь  истории  болезней,  хоть  тебе  это,
может быть, не очень приятно и интересно.
   - Я людей спасаю, - не без гордости произнесла Тамара.
   - Она тоже думает, что людей спасает. Это ее работа.
   - Но ты здесь при чем, Сергей, я этого не могу  понять?  Ей  надо  писать
какой-то дурацкий материал, вот и пусть сама покупает, сама смотрит. А  если
бы тебя арестовали?
   - Никто же не арестовал. Таких, как я, пруд пруди. И  торговцев,  кстати,
хватает. Даже не думал, что так легко  и  просто  можно  купить  порнофильм.
Подходишь  и  говоришь:  у  вас  есть  что-нибудь  покруче?  Тебе  отвечают:
"Конечно, подождите". К тебе подходит человек, и у него есть  то,  что  тебе
надо.
   - Какой фильм понравился больше других? - спросила Тамара.
   - Ты лучше всех.
   - Говоришь, лучше? - Тамара, покачивая бедрами, двинулась на Дорогина.
   - Лучше, - сказал Сергей.
   Тамара села ему на колени, положила руки на плечи, затем сомкнула  их  на
шее и принялась шутливо душить Сергея.
   - Ах ты, развратник, порнофильмы с чужими женщинами смотришь?
   - Она не чужая, а ничейная. Варвара предлагала взять несколько фильмов  с
собой, чтобы мы вместе посмотрели.
   - Ах ты, гад, старый развратник, гнусный прелюбодей!  Ну-ка,  давай  свои
губы! Что отворачиваешься? - Тамара жадно поцеловала Сергея.
   В этот момент зазвонил телефон.
   - Это меня, наверное, - сказала женщина, - наверное,  из  больницы.  Чтоб
они провалились, всегда на самом интересном месте прерывают!
   - Давай я возьму, скажу, что тебя нет дома?
   - Не надо, я сама.
   Тамара взяла трубку и уменьшила звук в телевизоре.
   - Алло, слушаю!
   - Томочка, добрый вечер! - услышала она бодрый голос Варвары Белкиной.
   - Привет, Варвара.
   - Извини, я вам не помешала?
   - Помешала, - сказала Тамара, - мы с Сергеем сексом занимаемся.
   - Извини, я не хотела. Чем сейчас занят Дорогин?
   - Дорогин скрежещет зубами и проклинает телефонную связь. Один сексом  он
заниматься не привык.
   - Меня, что ли? - догадался Сергей, протягивая руку к трубке.
   Тамара показала ему кулак, дескать, сиди и не вмешивайся.
   - Передай ему, что завтра в десять я его жду. Я буду собрана и готова.
   - Хорошо, передам. Что еще передать?
   - Скажи, я схватила змею за хвост.
   - Она говорит, что схватила змею за хвост.
   - Скажи ей, чтобы она была осторожна. Змеи иногда очень больно  кусаются,
случается, смертельно.
   Тамара хотела пересказать, но Белкина крикнула в трубку:
   - Слышу полезные советы. Скажи Дорогину, что у него легкая рука.
   - Он тебя гладил ею? - смеясь, спросила Солодкина.
   - Нет, он купил то, что нужно.
   - Ты так говоришь, Варвара, словно он тебе купил трусики и пеньюар и  они
пришлись тебе впору.
   - Даже лучше, Тома! Он такое купил, такое...
   - Слышала, знаю. Ты еще с ума не сошла?
   - Все, я больше порно не смотрю. Что хотела, я уже нашла.
   - И что же именно? - задала вопрос Тамара, абсолютно уверенная в том, что
разговор пойдет о каком-нибудь сексуальном извращении.
   - Я нашла девочек.
   - Несовершеннолетних?
   - Сергей знает, мы с ним ездили.
   - Она говорит, нашла каких-то девочек.
   - Все, Тома, извини, что помешала вам заниматься сексом.
   - Это не секс, вернее, это не просто секс, а любовь, Варвара.
   - Тогда еще одно извинение. В трубке раздались гудки.
   - Что она сказала?
   - Она сказала, чтобы я тобой овладела прямо  в  гостиной,  на  ковре,  на
кресле. Она сказала, что ты замечательный мужчина, - и Тамара набросилась на
Сергея. С кресла они сползли на ковер,  на  ходу  раздеваясь,  помогая  друг
другу избавиться от одежды.
   - Скорее, скорее! - торопила Тамара.
   - У нас целая ночь впереди, - бормотал Сергей, ища ее губы.
   Телеведущий новостей  открывал  рот,  звук  в  телевизоре  был  отключен.
Мужчина и женщина занимались сексом восторженно  и  яростно.  Казалось,  что
диктор потерял дар речи.
   - Ах ты, развратник, насмотрелся порнофильмов! - иногда бормотала Тамара.
   - Да, да, насмотрелся, - не отрицал свою вину Дорогин.
   - И надо сказать, это пошло тебе на  пользу,  -  сквозь  вздохи  и  стоны
шептала Тамара.
   На экране телевизора уже мельтешил электронный  снег,  за  окнами  царила
ночь. Над лесом всплывала похожая на половинку таблетки аспирина белая луна.
Глава 9
 
   Есть женщины, к которым лучше не попадаться на крючок. И не  важно,  идет
речь  о  деньгах,  о  флирте  или  о  дружеских  услугах.  Они  никогда   не
задумываются над тем, есть ли  у  человека  время,  деньги  или  возможность
помогать, они думают лишь о себе, о своих  делах,  хотя  при  этом  остаются
обворожительными, любезными и не забывают благодарить и интересоваться:
   - Тебе еще не надоело со мной?
   Какой же мужчина сможет признаться в том, что ему надоела женщина, что  у
него нет сил участвовать в ее безрассудствах!
   Журналистка  Белкина  была   довольно   бесцеремонной   особой.   Занятия
журналистикой приучили ее вынимать из людей душу, признаваться в том, в  чем
они даже на исповеди никогда не рассказывали. Дорогину не  повезло:  Белкина
круто взяла его в оборот. Казалось, не протяни он ей руку  помощи,  или  она
сама завтра умрет, или мир обрушится в  тартарары.  Умела  Варвара  убеждать
людей.
   Дорогин приехал к ней, как договорились, словно и впрямь состоял у нее на
службе и получал за это зарплату.
   - Сергей, сегодня у нас напряженный день. Выражение лица у  Варвары  было
точь-в-точь как у ее главного редактора - загадочное  и  решительное,  будто
она готовила государственный переворот. Журналистка даже не посчитала нужным
угостить Муму кофе.
   - Я всегда верила в свою удачу, -  загадочно  произнесла  она,  садясь  в
огромное, словно специально для нее сделанное, кожаное кресло.
   Дорогину устроиться было негде, и Варвара без всяких комплексов похлопала
ладонью по тугому подлокотнику.
   - Устраивайся.
   - Я тебя возить приехал или телевизор смотреть? В прошлый раз я  с  тобой
насмотрелся  порнографии  на  десять  лет  вперед,  вряд  ли  она  меня  еще
когда-нибудь заинтересует.
   - Не пробирает? - сочувственно поинтересовалась Белкина.
   - У меня от нее, наоборот, всякое возбуждение проходит.
   - Удача -  главное  в  нашей  профессии.  Удача!  Белкина  подняла  вверх
указательный палец, словно намекала на то, что удачу ей посылает если не сам
Господь, то кто-нибудь, стоящий высоко над простыми смертными.
   - Все в этом мире взаимосвязано.
   - Пока я не ощущаю связи и в твоих словах.
   - Это только кажется, ничего в этом мире не происходит просто так.
   Варвара, по мнению Муму, всегда была настроена на  философский  лад.  Она
даже в простом дружеском разговоре не  любила  выкладывать  карты  на  стол.
Каждое свое открытие, догадку обставляла  так,  словно  это  было  всемирной
сенсацией.
   - Смотри, - она включила телевизор.
   - Меня от всего этого уже тошнить начинает.
   - Десять минут, Сергей, всего лишь десять минут...
   - Неужели ты не насмотрелась вчера?
   - Если вчера я сравнивала нас с  медиками,  то  можешь  считать,  что  мы
разрезали больного и нашли злокачественную опухоль, которую нужно удалить.
   Дорогин досмотрел концовку фильма, его щека нервно дергалась.
   - Теперь и до тебя дошло?
   - Да, - глухо ответил Дорогин, - пробирает. Вот где, оказывается,  собака
зарыта! Сатанисты, конечно, мразь, но не всех дохлых собак можно повесить на
них. Самое гнусное, что фильм с малолетками снимал профессионал, к  тому  же
неплохой, человек с образованием и с талантом.
   - Таланты и порядочность распределяются Богом по двум разным  ведомостям,
- усмехнулась Белкина.
   -  Как  же  тогда  пушкинские  "гений  и  злодейство"?   Эти   две   вещи
несовместимы?
   - Гений - это больше, чем талант, но, согласись, находка гениальная.
   - Вот только девчонкам, спрыгнувшим с крыши, легче от этого не станет,  -
Дорогин взял Белкину за руку. - Они покончили с собой ради  того,  чтобы  об
этом никто не узнал, во всяком случае, мне так кажется.
   - Предлагаешь оставить все так, как  есть?  Если  не  пресечь  злодейство
сейчас, трагедия непременно повторится. Даже ты готов заплакать, -  Белкина,
прищурившись, разглядывала Дорогина. - Тебе жаль девчонок до слез, а значит,
будут плакать и читатели газеты. Все в жизни связано. Редко  выпадает  удача
сделать хорошее дело и заработать на этом деньги. Альтруизм и деньги -  вещи
несовместимые, - перефразировала Белкина Пушкина и потерла руки.
   Дорогин понял, что ее уже не остановить, Варвара завелась.
   - Альтруизма не существует,  -  убежденно  произнес  Муму,  -  это  чисто
абстрактное понятие.
   - Ну не скажи, - рассмеялась Белкина, хотя предмет разговора, в общем-то,
не был веселым. - А дядюшка Сорос? Он и альтруист, и деньги делает, даже мне
от него иногда перепадает.
   - Это то исключение, которое подчеркивает правило.
   - Дорогин, ты хоть раз в жизни  видел  еврея-альтруиста,  пусть  он  даже
венгерский и носит фамилию Сорос?
   - Не видел. Я и в Венгрии не бывал.
   Варвара забарабанила пальцами по столу. По  всему  выходило,  что  статью
нужно писать немедленно, чтобы успеть поставить ее в номер.
   - Хоть я и альтруистка, но,  не  посоветовавшись  с  главным,  писать  не
стану. Вдруг я напишу, а он мой материал не поставит?  Зря  слюнку  потрачу.
Мчимся в редакцию.
   - Телефон для этой цели не подходит?
   - Нет, он мне не поверит. Я должна действовать эффектно, как с тобой. Вот
фотографии девочек, а вот кассетка. Он умрет на месте, он сползет под  стол,
как мокрая тряпка.
   - Мокрые тряпки сами не ползают.
   - Тогда как вареное сало. По-моему, ты мне рассказывал, что вареное сало,
если его бросить, прыгает по полу, как теннисный мячик.
   - Есть такое явление. Гадко мне в этом участвовать, - попробовал защитить
свои права Дорогин, - но с тобой иначе не поступишь.  Ты  уж  если  взяла  в
оборот, то не выпустишь, пока все соки не выжмешь.
   - Это точно, - обрадовалась Белкина и прижала кассету с  порнографическим
фильмом к груди, как будто это было Священное писание.
   - Ты даже не узнала, на месте ли главный?
   - Когда удача идет в руки, она идет во всем, - от  резала  Белкина.  -  Я
уверена, он сидит и ждет моего еще не написанного материала.
   Дорогин поставил машину на служебной  стоянке  перед  редакцией.  Ему  не
хотелось тусоваться среди журналистов.
   - Я подожду.
   - Неужели ты не хочешь видеть лицо главного? В конце  концов,  мы  вместе
раскопали это дело.
   - Нет, не хочу.
   - Не хочешь погреться в лучах моей славы?
   - Мне этим летом не холодно.
   - Я ненадолго, все улажу в считанные секунды.
   - Видик у твоего главного есть?
   - Он упакован по полной программе, - и Варвара исчезла за дверью.
   В кабинете главного  в  мягком  кресле  сидел  немолодой  мужчина,  очень
смахивающий на налогового инспектора. Белкина поздоровалась, затем состроила
главному рожу.
   - Что вам, Варвара?
   - Шеф, есть серьезный разговор, - таким тоном женщина  сообщает  женатому
любовнику, что она беременна.
   Мужчина в кожаном кресле заерзал, он понял, что сейчас его попросят.
   - Извините, у нас серьезный разговор, - главный  произнес  это  так,  что
мужчина,  взяв  свои  бумаги  со   стола,   тут   же   удалился,   даже   не
поинтересовавшись, стоит ли ждать. - Ты что, забеременела, что с таким лицом
ко мне в кабинет входишь?
   - Если бы! Не с моим счастьем! Моя удача в другом. Магнитофон работает?
   - Конечно.
   Белкина подошла к магнитофону, включила телевизор  и  запустила  кассету.
Сама стала, спиной прижав дверь.
   - Что это?
   - То, что вы заказывали, - наша  русская  порнуха,  "Любить  по-русски-3"
называется. Смотрите внимательно. Очки у главного сползли к кончику носа, он
их поправил. Смотрел внимательно, лицо  покрылось  темными  пятнами,  стекла
запотели, дыхание стало частым, прерывистым. Главный закинул ногу за ногу.
   Белкина резко выключила телевизор. Якубовский даже вздрогнул.
   - А теперь смотрите сюда, - Белкина, абсолютно  не  обращая  внимание  на
бумаги, лежавшие на  столе  у  главного,  плюхнула  сверху  папку,  эффектно
развязала тесемочки - так, словно развязывала купальник. - Узнаете?
   Главный заморгал:
   - Фу ты! - с облегчением выдохнул он. Белкина абсолютно не ожидала  такой
реакции.
   - Вы чего?
   - Я-то смотрю в телевизор и все думаю,  где  я  этих  девочек  видел?  Уж
больно лица знакомые...
   - Что, с малолетками балуетесь?
   - Нет, - решительно произнес главный, - меня и на жену-то не хватает.
   - Возьмем на заметку  и  напомним,  -  не  упустила  случая  использовать
ситуацию Белкина.
   - Все, я понял, Варвара, - главный задумался. - Я просил тебя не сенсацию
сварганить, а аналитическую статью.
   Варвара развела руками.
   - Такой уж у меня талант, нюх на сенсации.
   - Меня не интересует, где ты взяла эту кассету, кто тебя навел на нее, но
я понимаю, работу ты проделала огромную.
   Белкина скромно промолчала, но лицо сделала такое, будто это ей стоило не
только больших усилий, но и больших денег.
   - Писать? Главный кивнул.
   - Все бы ничего, - тихо произнес он, - но есть такое правило:  о  мертвых
либо хорошо, либо ничего.
   - Можно фамилии изменить, - сперва сказала Белкина, но тут же поняла, что
это полная глупость и бомбы из такого материала не получится. Вся  его  сила
была в том, что люди были реальные и доказательства их смерти тоже реальные.
   - Так... - главный  прикрыл  глаза.  -  Пиши,  Белкина,  пиши  как  можно
быстрее, чтобы мы успели сдать это в номер до завтрашнего обеда.
   - До четырех часов.
   - Тогда я не успею вычитать.
   - Вы мне не доверяете?
   - Я хочу прочитать это сам. Пиши, Белкина, но я еще уточню, посоветуюсь с
юристами, как быть с фамилиями. Родители могут подать  в  суд,  нужно  найти
хорошее юридическое обоснование.
   - Какое обоснование?! - всплеснула руками Белкина. - Что,  первый  суд  в
нашей жизни?
   - Ты сама на суды  не  ходишь,  зато  наш  юрист  оттуда  из-за  тебя  не
вылезает.
   - Это уж кто на что учился, - махнула рукой Белкина. -  Я  специалист  по
изготовлению сенсаций.
   - Запускайся, а я поеду уточню, - главный завладел кассетой  и  папкой  с
фотографиями. - Ты где писать будешь?
   - Конечно дома, у вас тут не сосредоточишься.
   - Не у вас, - поднял указательный палец Яков Павлович, - а у  нас.  Мы  -
одна семья.
   Варвара пулей вылетела от главного и заскочила  в  большую  комнату,  где
располагалась редакция. Если человек хоть день не появлялся в газете, то его
всегда забрасывают множеством вопросов. Но Белкина, предвидя  подобное,  тут
же замахала на коллег руками.
   - Все тихо! Я для вас умерла, исчезла до завтрашнего полудня.
   - У тебя свадьба или первая брачная ночь?
   - Если бы! У меня сенсация.
   - Что стряслось?
   - Завтра узнаете. Я работаю, - и  Варвара,  прихватив  бумаги  из  стола,
покинула редакцию.
   Сотрудники переглянулись:
   - Номер же практически сверстан, статья Белкиной уже стоит на полосе.
   - Значит, новость  сногсшибательная,  если  Варвара  готова  пожертвовать
готовым материалом. Видела, как у нее глаза горят, словно миллионера сняла?
   - Нет, сильнее - будто сотку на асфальте подобрала. Белкина хоть и знала,
что ей сейчас в редакции перемывают косточки, но чувствовала себя выше любых
пересудов и дрязг.
   - Домой, - бросила она, садясь в машину к Муму.
   - Утрясла?
   - Смотри, - Варвара указала на главного редактора, который с портфелем  в
руках выскочил на крыльцо и начал озираться, словно  за  ним  гналась  свора
одичавших собак и он не знал, в какую сторону броситься. - Поехали, а то еще
на хвост сядет, - Варвара сделала вид, что не видит главного, хотя на  самом
деле в зеркальце любовалась смятением собственного шефа.  -  До  завтрашнего
обеда я должна выдать десять  страниц,  -  вздохнула  Варвара  и  в  приливе
нежности поцеловала Доронина в щеку.
   - Ну, ну, без приставаний!
   - Я по-дружески, от избытка чувств. Никого более подходящего  под  руками
не оказалось. Подвернись  мне  сейчас  собака,  я  бы  и  ее  в  мокрый  нос
поцеловала.
   - А если бы подвернулся мужичонка с Горбушки, торгующий  порнографией,  -
Сильвестр?
   Белкина всерьез задумалась, думала до тех пор, пока  не  подъехали  к  ее
дому, выйдя на тротуар, она выдала:
   - Нет, его бы я целовать не стала, хоть он и принес мне счастье.  Мерзкий
тип! Кстати, Сергей, - Варвара бросилась к машине, когда Муму уже готов  был
уехать, - подскочил бы ты на Горбушку, отыскал бы  того  самого  Сильвестра?
Расспроси у него поаккуратнее, где он кассету взял, на кого работает.
   - Так он тебе и скажет!
   - Ты же умеешь, - голос Варвары зазвучал ласково и нежно.
   - Я умею только выбивать признания. Взять за горло - и головой об стенку.
Или приподнять, чтобы ноги над землей болтались.
   - Как хочешь, так и узнай. Я по гроб жизни буду тебе благодарна.  Сергей,
мы этой статьей стольких людей спасем, стольких девочек сбережем!
   - Варвара, не заливай, пожалуйста. Прибереги пафос для  статьи,  он  тебе
пригодится. Я тебе деньги платить за статью не стану.  Спасти  их  могла  бы
статья Уголовного кодекса о полном запрете порнографии, но она написана  без
тебя и, как видишь, не работает.
   Белкина всегда находила оправдание любому своему поступку:
   - Моя статья послужит предостережением родителям, они  будут  следить  за
своими детьми.
   Муму был готов заткнуть уши, чтобы не слышать белиберды,  предназначенной
для газетной публикации. Он махнул на прощание рукой  и,  злясь  в  душе  на
Белкину, отъехал от дома.
   "Налево или направо? - подумал Дорогин, выезжая со  двора.  -  Направо  -
домой, налево - на Горбушку. Какого черта  я  слушаюсь  Варвару?  Бывают  же
такие женщины! Но это в последний раз, больше она мною  понукать  не  будет.
Заеду на Горбушку, не окажется Сильвестра, ну и черт с ним! А там - махну  к
Сан Санычу. Но ехать к старику без  подарка  нехорошо.  Давно  не  виделись.
Подыщу ему кассеты со старыми фильмами, пусть порадуется. Вот  теперь  и  я,
как Белкина, любому своему поступку нахожу оправдание."
 
*** 
 
   Едва за Белкиной закрылась дверь, как Якубовский сорвал телефонную трубку
и дрожащим пальцем принялся тыкать в клавиши. "Хоть бы на месте оказался!"
   - Мне  Эдуард  Таирович  нужен,  главный  редактор  "Свободных  новостей"
беспокоит, очень срочное дело.
   - Погодите минутку.
   Якубовский слышал в трубке шаги помощника. Шел тот довольно долго.  Затем
послышался щелчок, который он  узнал  безошибочно,  -  удар  шара  о  шар  -
бильярд.
   - Слушаю тебя, - прозвучал характерный голос с  едва  уловимым  восточным
акцентом, в голосе было легкое раздражение.
   - Извините, Эдуард Таирович, я занялся выполнением вашей просьбы, и, надо
сказать, кое-что нашлось, но не в том разрезе...
   - Я тебя слушаю.
   - Не телефонный разговор.
   - Что такое?
   - Всплыл один порнофильм...
   - Что-что? - насторожился Гаспаров.
   - В нем снимались девочки-подростки. Вы слыхали историю о  том,  как  три
девочки покончили с собой? Это был газетный хит прошлого месяца.
   - Нет, не слышал.
   - Материал уже пишется, и если поспешить, то  можно  успеть  поставить  в
завтрашний номер.  Но  вы  просили  осветить  проблему  несколько  в  другом
ракурсе. Я хотел бы с вами посоветоваться.
   - Приезжай, - сказал Гаспаров.
   Главный положил трубку. Он не надеялся,  что  Гаспаров  пригласит  его  к
себе, значит, стоило поспешить.
   Все было как и в прошлый раз. Гаспаров  встретил  Якубовского  с  кием  в
руках, словно играл дни и ночи напролет.
   - Так что ты говорил? - после короткого рукопожатия Гаспаров поставил кий
на подставку, вытер о полотенце руки, поправил  подтяжки  на  белой  рубахе,
застегнул верхнюю пуговицу воротничка. - Что тебя беспокоит?
   - Вот кассета, а вот фотография, - Якубовский развернул  папку  прямо  на
бильярдном столе. - Три девочки покончили  жизнь  самоубийством.  Милиция  и
журналисты считают, что тут замешана либо любовь, либо  тоталитарная  секта,
но моей журналистке удалось найти кассету  с  отечественным  порнофильмом  и
сопоставить... Все три девочки снимались в этом фильме, и в нем есть  сцена,
где они сняты голые на крыше того же самого дома, с которого спрыгнули.
   Гаспаров молчал, в упор глядя на Якубовского. -  -  Эта  статья  поднимет
тираж газеты, думаю, процентов на  сто.  Все  издания  подхватят  новость  и
вынуждены будут  ссылаться  на  "Свободные  новости  плюс",  это  бесплатная
реклама.
   - Что тебя беспокоит? - бесцветным голосом поинтересовался Гаспаров.
   - Могут начаться неприятности с родителями. Фамилии же не изменишь? Могут
подать в суд. Если фамилии изменить, то это уже не новость.
   - Погоди минутку, - Гаспаров завладел кассетой и покинул бильярдную. - Не
скучай, понаблюдай за рыбками.  Полезное  занятие.  Можешь  коньяка  выпить,
орешками закуси.
   Гаспаров отсутствовал в течение четверти часа и вернулся совсем с  другим
лицом. Он улыбался, но так неискренне, как только может улыбаться азиат.
   - Хорошее дело. Ты сказал, твоя журналистка откопала, Белкина, что ли?
   - Она самая.
   - К завтрашнему полудню, говоришь, написать статью успеет?
   - Да.
   - Вовсю работает?
   - Дома пишет.
   Гаспаров улыбнулся еще шире и, как показалось Якубовскому,  на  этот  раз
искренне.
   - Сбросишь мне статью по  факсу,  хочу  глянуть.  Дело  получается  очень
интересное. Я кое с кем проконсультировался,  мы  на  верном  пути.  Публику
зацепит по первому разряду, а мне только это и надо, чтобы внимание общества
переключить на новую проблему.
   Якубовского  подмывало  спросить,  с  чего  именно  следует   переключить
общественное мнение, но хозяина о таких вещах не спрашивают.
   - Ты выпил коньяка?
   - Нет, за рыбками наблюдал.
   - Тогда выпьем, - Гаспаров наливал  торопливо,  словно  его  ждало  очень
важное дело.
   Яков Павлович буквально проглотил свой коньяк, не ощутив вкуса. Он ощутил
его лишь тогда, когда оказался на улице, словно тот  вернулся  к  нему,  как
возвращается эхо. Было состояние какой-то раздвоенности.  С  одной  стороны,
Гаспаров  приветствовал  начинание,  дал  зеленый  свет,  но,  с  другой   -
Якубовский был прожженным журналистом и чувствовал, что случись  что-нибудь,
вся ответственность ляжет на него. Не подошьешь же к делу личные разговоры в
бильярдной? "Юридическое лицо, - подумал Якубовский, - это про меня сказано.
И физическое лицо - это тоже я. Если придут бить морду, прибегут разъяренные
родители выцарапывать глаза, то это будут мои глаза, а  не  глаза  Гаспарова
или Белкиной. Она сдаст материал и до следующего номера  уедет.  А  главному
редактору придется сидеть в кабинете и принимать посетителей. Эх, тяжела моя
доля, - вздохнул Якубовский, - напиться, что ли? Но нет, только после  того,
как я возьму в руки свежеотпечатанный номер "Свободных новостей плюс"."
 
*** 
 
   "Даже место, где оставлял машину в прошлый раз, не занято,  -  усмехнулся
Дорогин, паркуясь у Горбушки.  -  Настоящий  восточный  базар.  Здесь  можно
купить все то, о чем вчера еще говорить боялись."
   Сергей запустил руки в  карманы  джинсов  и  неторопливо  двинулся  вдоль
прилавков. Он толкался в толпе таких же  праздно  шатающихся  и  любопытных,
высматривая Сильвестра. Но тот как сквозь  землю  провалился.  Да  и  других
торговцев незаконным товаром видно не было. "ОМОН, что  ли,  на  них  облаву
устроил?" - недоумевал Дорогин.
   Он пытался отыскать кассеты, которые могли бы приглянуться Сан Санычу. Но
старые советские фильмы отыскать было труднее, чем порнографию.  Наконец  он
набрел на то, что искал. "Как я сразу не сообразил?"
   Тут толпилось меньше всего народу, не было полноцветных обложек, ярких  и
блестящих. Пожилая женщина в старомодных очках сидела  с  книжкой  в  руках,
даже не обращая внимание на сновавших мимо подростков.
   Дорогин кашлянул.
   Женщина оторвалась от  книги,  не  спеша,  аккуратно  заложила  открыткой
страницу и вежливо спросила:
   - Вас что-то интересует?
   - Меня интересует старое хорошее кино.
   - Для коллекции?
   - Не совсем. У меня есть друг, лет на сорок старше меня,  он  работал  на
"Мосфильме"...
   - А, - улыбнулась женщина, - кажется,  я  понимаю,  что  вам  нужно.  Тут
кое-что есть на прилавке, но  основное  я  даже  не  выкладываю.  Год  может
пройти, а кассету так и не купят.
   Дорогин завладел каталогом, отпечатанным на машинке, а не на компьютерном
принтере. Сергей уже отвык читать подобные тексты. Ему показалось, что время
сдвинулось  и  он  читает  программу  кинотеатров  двадцатилетней  давности.
Некоторые фильмы он не смотрел, хотя знал об их  существовании.  Можно  было
покупать все подряд, но Сергей решил, что принести более десяти кассет будет
дурным тоном.
   - С пятидесятого по пятьдесят девятый. Женщина оживилась:
   - Сейчас, секундочку, все вам подберу. Может, вы еще  хотите  мультфильмы
тех лет?
   - Я бы хотел купить все, но в другой раз. Сергей, сощурившись, смотрел на
женщину. Он понимал, что  спроси  он  ее  о  Сильвестре,  она  скорее  всего
ответит, она знает, куда тот подевался. Но Дорогин не хотел терять лицо, его
уже приняли за интеллигентного, разбирающегося в кино человека.
   Продавщица выложила кассеты, аккуратно завернула их в  грубую  оберточную
бумагу и перетянула бумажной веревкой. Это  выглядело  тоже  старомодно,  но
грело душу.
   - Бумага на ощупь такая же, как на  синеньких  билетиках  по  тридцать  и
пятьдесят копеек.
   - Вы хорошо это помните, часто в кино ходили?
   - Приходилось, - Дорогин взял объемный, но легкий сверток и  взмахнул  на
прощание рукой. - Вы всегда здесь торгуете?
   - Каждый день. Приходите. У меня постоянные клиенты,  но  их  немного,  к
сожалению.
   Сергей подумал, что теперь он всегда сможет найти то, что  ему  надо,  и,
приходя сюда, станет здороваться с этой милой женщиной.
   Пройдя шагов пятнадцать, Муму почувствовал, что кто-то прикоснулся к  его
локтю, словно случайно. Сергей повернул голову. Перед ним стоял Сильвестр и,
запрокинув голову, смотрел Дорогину в глаза. На этот раз он был налегке, без
рюкзака.
   - Интересуетесь? - глядя на сверток в руках, спросил продавец порнухи.
   - Интересуюсь, - сказал Дорогин. - Что-то товара не видно.
   - Неспокойно сегодня на рынке, два раза с утра ОМОН налетал.  Я  товар  в
надежном месте держу,  здесь  недалеко.  Кое-что  новенькое  появилось.  Вы,
кажется, больше детским кино интересовались?
   - Да, для самых маленьких.
   - Подростковое? Тогда пойдемте.
   Сильвестр решил, что этот мужчина - его постоянный клиент. И он  двинулся
вперед, не оглядываясь, будучи уверенным, что Дорогин  следует  за  ним.  Он
шел, ловко лавируя между людьми, привыкший к тому, что его не замечают.  Но,
как ни странно, многие с Сильвестром здоровались или смотрели вслед так, как
смотрят вслед нужному человеку.
   Они выбрались за рынок. Идти  пришлось  довольно  долго,  почти  квартал.
Сильвестр оглянулся, Дорогин поравнялся с ним.
   - Здесь, во дворе. Я там машину оставил. "Интересно, он сам водит  или  у
него есть водитель? - Сергей улыбнулся. - Если  водит  сам,  то  как  он  на
педали умудряется нажимать? Наверное, ему приходится сползать с сиденья.  Он
и для гаишника объект интересный, только кепка видна, будто ребенок за  руль
забрался."
   Миниатюрный  автобусик  стоял  во  дворе,  рядом  с  солидными   дорогими
автомобилями он выглядел  игрушечным.  На  лобовом  и  заднем  стеклах  была
наклейка: "Слепой за рулем". Сергей  едва  сдержал  улыбку.  Внутри,  как  и
ожидал Муму, было грязно - шелуха от семечек, обертки от конфет,  бутылочные
пробки и просто засохшая глина.
   - Проходите, - радушно пригласил Сельвестр, отодвигая дверцу.
   Дорогину пришлось согнуться в три погибели,  чтобы  забраться  в  грязный
салон. Он даже сидел, нагнув голову, боясь зацепиться  макушкой  за  плафон,
украшенный бахромой. Сильвестр же чувствовал  себя  в  этом  автомобиле  как
собака в будке, он умудрялся не просто передвигаться, а почти бегать.
   - Пивка? - тут же спросил  он,  протягивая  Сергею  бутылку,  извлеченную
неизвестно откуда. - Вот открывалка,  -  Сильвестр  обтер  о  брюки  дешевый
консервный нож с деревянной ручкой.
   - Спасибо. Может, потом.
   - Вас интересуют, значит, подростки? Что у нас здесь по  подросткам...  -
он поднял заднее сиденье, обнажив заполненный кассетами ящик.
   "Целое состояние", - подумал Дорогин. Длинные пальцы Сильвестра  побежали
по торцам запечатанных кассет:
   - Вот это интересно... Это так себе, а вот это совсем неинтересно.
   - Погоди, - сказал Сергей. - Слушай, я у тебя в прошлый раз купил кассету
с тремя девчонками,  они  там  еще  по  крыше  бегают,  загорают.  Не  успел
посмотреть ее, как  друзья  уперли,  а  я  уже  обещал  ее  другой  компании
показать. Может, еще один фильм у тебя с этими девчонками  найдется,  больно
аппетитные?
   Сильвестр  сдвинул  бейсболку  на  поросший  жесткими  волосами  затылок,
задумался:
   - У меня такая одна была.  Но,  если  надо,  я  могу  достать.  Обойдется
немного дороже. Другого фильма с этими  артистками,  насколько  я  знаю,  не
существует. Во всяком случае, мне на руки не попадалось, это был свежак.
   - Времени мало. Ты когда достать сможешь? Может, сведешь  с  поставщиком?
Подскочим? Я на машине...
   - Э нет, брат, - Сильвестр насторожился, - так  у  нас  не  делается.  Ты
человек новый, неизвестно откуда пришел, чего от тебя ждать.
   - Денег, - сказал Сергей.
   - С деньгами иногда и неприятности наживают. У нас так не  принято.  Если
бы ты год на рынке покрутился, если бы я  тебя  давно  знал,  знал  бы,  где
живешь, чем занимаешься...
   - Ну, ты сказал! Тебе мое личное дело надо или паспорт  показать?  Так  я
могу.
   - Паспорта не надо.
   - Я же не милиционер, или ты думаешь, что я из конторы?
   - Нет, я так не думаю, я бы к тебе и в первый раз не подошел. Нюх у  меня
есть. Могу сказать, что ты в тюрьме сидел.
   - Тут ты не ошибся. Еще что можешь сказать?
   - Могу сказать, ты человек не бедный.
   - Тоже правильно. Но все относительно.
   - Так будете покупать или нет, а то я зря время теряю.
   - Слушай, Сильвестр, у меня к тебе деловой  разговор.  Я  сам  раньше  на
"Мосфильме" работал, о кино знаю не понаслышке, умею работать.  Хотелось  бы
поучаствовать в съемках.
   - Насколько мне известно, тяжелое это дело, и не каждый выдержит.  И  еще
говорят, никакого удовольствия при этом мужчина не испытывает.
   - Мне не удовольствие надо, кино - моя профессия, я бы хотел работать  по
специальности. Если сумею договориться, тебе отстегну.
   Сильвестр переместил бейсболку с затылка на лоб, поскреб висок:
   - Сводить я тебя ни с кем не стану. Боюсь потерять место, оно, может,  не
очень хлебное, но мне хватает. Оставь телефон или  скажи,  где  тебя  найти.
Если люди тобой заинтересуются, то найдут.
   - По-другому никак нельзя?
   - Можно и по-другому. Я переговорю, а ты денька через два подходи, только
скажи, что умеешь.
   - Я каскадером работал, умею многое.
   - Нужны ли каскадеры в этом  деле,  я  не  слышал,  но,  если  ты  умеешь
кувыркаться, это уже хорошо. Я спрошу. Берешь кассеты?
   - Возьму.
   - Не зря же ты сюда ходил? Странный ты человек, вижу, что  не  за  деньги
работать собираешься.
   - По кино истосковался, а после тюрьмы на студию  не  берут.  Тюрьма  как
клеймо.
   - Понимаю.
   Сильвестр запаковал три кассеты, получил деньги,  спрятал  бутылку  пива.
Второй раз не предлагал.
   - Через два дня приходи.
   Дорогин на всякий случай запомнил номер микроавтобуса и подумал: "Хорошо,
что мешки разные. Получи Сан Саныч в  подарок  порнуху,  он  меня  человеком
перестанет считать".
   Дорогин до Горбушки шел вместе с Сильвестром.
   - До встречи, - похлопав недоростка по плечу, простился Сергей.
   "Ничего не узнал, но время покажет. Сведу его с Белкиной,  и  пусть  сама
решает свои проблемы.  А  то,  не  ровен  час,  получу  ангажемент  и  стану
полноправным участником порноиндустрии."
   Добравшись до стоянки, Сергей взвесил кассеты на руке и с легким  сердцем
швырнул пакет в мусорницу. Бумажный сверток он держал бережно.
   "Ну что ж, теперь в родные места, к "Мосфильму". И улица  Мосфильмовская,
и Сан Саныч будет рад."
   Избавившись от кассет с порнофильмами, Дорогин  почувствовал  облегчение,
словно вымылся под душем после тяжелой и грязной работы.
 
Глава 10 
 
   Белкина никогда бы толком не  смогла  объяснить,  как  у  нее  получаются
статьи. Накатывало вдохновение - вот  самые  вразумительные  слова,  которые
могли  объяснить  ее  внезапную  работоспособность.  Руки  сами  летали   по
клавиатуре, а Варвара с интересом вчитывалась в то, что рождало и ее  мысль,
и непроизвольные движения пальцев.  "Вдохновение  чем-то  напоминает  рвоту,
накатывает так же внезапно и стоит под горлом, пока наконец не  выплеснется.
А потом тебя еще полдня корежит", - думала она.
   Продолжая набирать текст одной рукой, второй она дотянулась до стакана  с
аперитивом и, не жалея ни себя, ни спиртного, отхлебнула.
   "Главное, не перебрать", - промелькнула мысль.
   Такое уже иногда случалось, и вдохновение улетучивалось, оставалась  одна
тошнота. Вдохновение нужно подпитывать маленькими  глотками,  аперитив,  как
горючее для ракеты, переберешь - взорвется или захлебнется двигатель.
   Единственное, за чем следила Варвара внимательно, так  это  за  счетчиком
строк.  До  конца  статьи  еще  далеко,  написано  чуть   больше   половины.
"Перевалишь за половину, - уговаривала себя Варвара, - и тогда пойдет легче.
С горы всегда проще катиться, чем взбираться на вершину."
   Она постепенно подбиралась к сенсации и уже была готова набрать ту фразу,
ради  которой,  собственно,  затевалась  статья,  связать  воедино   историю
скромных школьниц и героинь порнофильма,  так  сказать,  снять  маски.  "Это
голая правда", - подумала Варвара. И тут прямо у нее на  глазах  изображение
на мониторе свернулось в точку. Точка пару  раз  дернулась  и  погасла,  как
звезда на небе.
   - Твою мать! - вымолвила Варвара, пытаясь припомнить, сохранила она текст
или тот безвозвратно пропал в недрах компьютера.
   Как устроены недра и где  потом  искать  пропавший  текст,  она  себе  не
представляла, разве что погладить компьютер по серому, как  мышиная  шерсть,
пластику и сказать: "Ну, мой хороший, отдай мне то, что взял".
   Варвара ожесточенно принялась щелкать  кнопкой  включения,  но  компьютер
"умер". Белкина ногой подвинула к себе колодку удлинителя и подергала  шнур.
Снова безрезультатно.  И  только  тогда  она  догадалась  посмотреть  на  те
приборы, которые включала  постоянно.  Электронные  часы  погасли,  погас  и
индикатор на телефоне. Красный огонек телевизора тоже превратился  в  черный
кружок.
   - Вашу мать! - Варвара пыталась понять, что делают в таких случаях. - Что
делают? - проговорила она, и ее рука сама потянулась к стакану.
   Журналистка обхватила его пятерней, чувствуя  сквозь  стекло  живительную
энергию аперитива, допила все до последней капли. "Это ж надо, и холодильник
разморозится, льда не будет! - подумала  она,  разжевывая  остатки  ледяного
кубика. - Хрен с ним, с холодильником, это ж сколько денег сгорело вместе  с
пропавшим текстом! Сколько еще ждать, когда дадут свет? - Она  посмотрела  в
окно. В соседних домах свет горел, мерцали экраны  телевизоров.  -  Вот  же,
сволочи, развлекаются, а я работать не могу!"
   В сгущающихся сумерках она закурила сигарету и вдруг услышала за  стенкой
музыку. "Значит, у соседей свет есть! - она выбежала в коридор, на  ходу  по
привычке щелкнув выключателем. Лампочка, естественно, не загорелась, Варвара
увидела светящуюся точку дверного глазка. На  площадке  свет  просто  пылал.
"Значит, только у меня нет!? Это что за наказание!" - она припала к глазку и
увидела  на  площадке  мужика  в  джинсовой   куртке,   который,   распахнув
электрощиток, ковырялся в нем отверткой.
   - Урод проклятый! - это Варвара произнесла  еще  при  закрытой  двери,  а
распахнув  ее,  зло  крикнула  мужику.  -  Предупреждать  надо,  когда  свет
отключаешь! У меня из-за тебя компьютер отключился!
   Мужик медленно повернулся и внимательно посмотрел на Белкину:
   - А вы кто такая?
   - Кто, кто, конь в пальто!
   - Ну отключился у вас компьютер, по второму разу игрушку запустите.
   - Я не в бирюльки играю, а статьи пишу. Белкина моя  фамилию,  слышали  о
такой журналистке?
   - Не-а. Я сейчас вам напряжение включу, вы идите в  комнату,  посмотрите,
включился ли компьютер. Крикните мне.
   Он сунул руку в щиток и посмотрел на Варвару. Та, чертыхаясь, поплелась в
комнату, оставив дверь открытой. Послышался щелчок,  свет  в  коридоре  ярко
вспыхнул. Варвара нажала кнопку на компьютере. Монитор загорелся.
   - Есть свет! На первый раз вас прощаю, в  другой  раз  убью!  -  крикнула
Варвара. - Дверь хоть закройте, дует!
   Щелкнул  замок.  Варвара  дождалась,   пока   загрузится   программа,   и
обрадовалась тому, что большая часть текста сохранилась, пропала  лишь  пара
последних фраз. Вдруг она почувствовала, что в  квартире  не  одна  и  резко
обернулась.
   Двое мужчин стояли на  толстом  ковре,  застилавшем  почти  всю  комнату.
Одного она уже знала -  это  был  тот  самый  гнусный  электрик,  обрубивший
электричество, второй же мало походил на работника коммунальных служб.
   Варвара, как всякая журналистка, тут  же  попыталась  додумать  ситуацию,
сконструировать ее. "Пришел электрик из домоуправления с дружком в конце дня
в наш дом и решил кому-нибудь свет отключить, чтобы на бутылку стрясти".
   - Есть свет! Видите, есть!  -  рявкнула  Варвара.  -  Свободны,  господа!
Какого черта, не снимая ботинки, на ковер стали?
   И тут она  увидела,  что  у  электрика  в  руке  не  отвертка,  а  шприц,
небольшой, одноразовый. "Наркоман!" - успела подумать Белкина. Подняться  со
стула ей уже не дали. Тот, кого она приняла за приятеля электрика, зажал  ей
ладонью рот и так придавил  к  спинке  стула,  что  Варвара  даже  не  могла
пошевелиться. Электрик же ловко и привычно воткнул иголку  в  плечо,  быстро
сделал инъекцию. Белкина услышала, как электрик считает в обратном порядке:
   - Десять, девять, восемь...
   Последнее, что она слышала, было четыре.  Варвара  продолжала  сидеть  на
стуле с открытыми глазами, но уже  ничего  не  видела  и  не  слышала,  лишь
неглубоко дышала. Мужчина в черной рубашке отпустил руку и отодвинул стул  с
журналисткой от компьютера. Действовали пришельцы слаженно,  быстро,  но  не
торопясь. Мужчина в черной рубашке пробежал глазами текст, переписал его  на
дискету, спрятал в карман.
   Кожух компьютера  не  был  привинчен,  он  снялся  легко,  как  футляр  с
портативной пишущей машинки. Особо не утруждая себя, незваный гость вывернул
два винта и вместе с проводом вырвал хард диск, лишив компьютер памяти.  Эта
операция походила на трепанацию черепа и извлечение головного мозга.
   - Ну вот, констатируем клиническую смерть, - усмехнулся мужчина в  черной
рубашке.
   Его напарник был настроен не так игриво, он заглянул в глаза журналистке,
пощупал  пульс,  помахал  ладонью  перед  лицом.  Чувствовалась  медицинская
выучка, которой обычно обладают бывшие спецназовцы.
   - Тяжелая будет, - усмехнулся электрик, - один я ее не донесу.
   - Если бы она была твоей невестой и сказала бы на ступенях загса при всех
гостях: "Неси меня к алтарю"?
   - В загсе алтарей не бывает, - зло  скривился  электрик,  -  алтари  -  в
храмах.
   - Все умные к умным пошли, а тебе пакет, - чернорубашечник  указал  рукой
на папку с бумагами. - Собери дискеты и рукописи.
   - Нет у нее ни дискет, ни рукописей, все в компьютере было.
   - Как мы ее допрем? Проще прямо на стуле спустить по лестнице.  Привязать
веревкой и спустить.
   - Грохота не  оберешься.  Кто-нибудь  из  соседей  обязательно  выглянет.
Придется в ковер  закатывать.  Пусть  уж  лучше  думают,  что  мы  банальные
грабители, с ворами ни у кого связываться охоты нет.
 
*** 
 
   Ничего непредвиденного не случилось. Никто не позвонил по телефону, никто
не потревожил дверной замок.  Мужчины  молча  ждали,  когда  голоса  в  доме
поутихнут, когда стихнет музыка у соседей.
   - Пора, - наконец сказал электрик,  до  этого  ковырявший  отверткой  под
ногтями.
   Чернорубашечник, дремавший на диване, вздрогнул и подошел к Белкиной.  Та
еще не пришла в себя.
   - Жива хоть? - вяло поинтересовался электрик.
   - Дышит. Не через раз, а через два, - отрезал обладатель черной рубашки.
   - Шикарная баба, я таких люблю.
   - Тебе ее никто не предлагает.
   - Я просто так, ради любопытства. Хороший экземпляр, все при ней и  всего
много.
   - Не про тебя баба. Ее сказали пальцем не трогать.
   -  А  как  же  ее  вынесешь,  если  пальцем  не  тронуть?   -   засмеялся
чернорубашечник и попытался поднять бесчувственную Белкину,  обхватив  двумя
руками под мышками,  но  чуть  не  потерял  равновесие.  -  Она  килограммов
девяносто весит, и ручек у нее нет, как у чемодана, чтобы нести. Пособил бы,
что ли?
   Электрик тяжело вздохнул. По его глазам было видно,  что  на  ночь  глядя
работать ему в лом. Он сдвинул журнальный столик, вытащил края ковра  из-под
мебели  и  вдвоем  они  уложили  журналистку  на   пол.   Предусмотрительный
чернорубашечник заклеил журналистке рот клейкой лентой, после чего ее  стали
закатывать в ковер.
   - Большой слишком, -  электрик  достал  короткий  сапожный  нож,  которым
обычно срезают изоляцию С проводов. Он  отчикал  кусок  дорогого  ковра  так
хладнокровно, что у  чернорубашечника  даже  заняло  дыхание.  Сам  он  имел
слабоватые нервы, и напарник потешался над ним, когда тот не  мог  заставить
себя разбить полную бутылку водки, испортить мебель, свою или чужую.
   Нож прошел в миллиметре от пяток Белкиной.
   - Я как классный хирург, -  усмехнулся  электрик,  -  могу  руку  бумагой
обернуть и острым ножом ее разрезать, не повредив кожу.
   - Заливаешь!
   - Хочешь, продемонстрирую? Сейчас рукав твоей  рубашки  отчикаю,  и  даже
царапинки не получишь.
   - Пошел ты к черту! Лучше взваливай ее на плечи. Теперь журналистка стала
транспортабельной. Двое бандитов, словно собрались  нести  бревно,  вскинули
туго свернутый ковер на плечи.
   - Не задохнется? Пыльный ковер, черт. Ни хрена она  в  доме  не  убирает,
сразу видно, живет одна. Мужик бы ее построил.
   Полавировав по квартире и коридору, бандиты добрались до входной двери, и
тот, который раньше изображал  электрика,  чуть  не  уронил  Белкину,  когда
открывал замок.
   Лифтом не воспользовались, с такой поклажей в него не влезешь. Спускались
по лестнице.
   - Никого не встретили, -  радостно  улыбнулся  чернорубашечник,  на  ходу
закуривая сигарету.
   - Ты что, подождать не мог, пока мы ее упакуем?
   - Не ее, а его. Ковер несем в химчистку, - засмеялся напарник электрика.
   Они ловко затолкали ковер в  микроавтобус,  уложив  его  в  проход  между
сиденьями, и поехали.
   К своему счастью, Белкина пребывала  в  глубоком  сне,  иначе  непременно
расчихалась бы, столько пыли накопилось в огромном ковре, который  она  лишь
изредка чистила пылесосом, но ни разу не выносила  на  улицу.  Ковер  ей  не
нравился ни расцветкой, ни по фактурой. Но это был подарок мамы, и  выкинуть
его рука не поднималась, как и передарить кому-нибудь другому.
   В городе мужчины не перебросились ни  словом,  чувствовалось  напряжение.
Если бы их остановили, то вполне возможно,  что  милиционер  заинтересовался
бы, а замаскировать ее было невозможно. Но лишь  только  переехали  пост  за
кольцевой дорогой, как чернорубашечник тут же стал напевать  и  прихлопывать
ладонями по приборной панели.
   - Уймись, - сказал электрик.
   - Выпить хочется. Пристроим наш груз, пивка хряпнем. Работа у нас  теперь
пойдет не пыльная. Одно мне не нравится, что круглосуточная.
   Мужчины ездили по этой дороге не в  первый  раз,  знали  каждый  поворот,
каждый столб. Дачный поселок, несмотря  на  темное  время  года  и  близость
города, встретил их тишиной. Теперь не те времена, что  раньше.  С  гитарами
никто не ходит, молодежь предпочитает для отдыха город. Да  если  бы  и  был
кто-нибудь в это время на участках,  какая  беда  в  том,  что  двое  мужчин
привезли на дачу ковер? Многие свозят сюда ненужные вещи в удобное для  себя
время. Машина подвернулась ночью, значит, ночью и повезут.
   Теперь уже ни электрик,  ни  чернорубашечник  не  прятались.  Они  громко
переговаривались, выгружая сверток из микроавтобуса. Дом располагался вблизи
леса, чуть на отшибе от поселка, на  косогоре.  С  виду  он  был  небольшой,
восемь  окон,  с  гаражом,  расположенным  в   цоколе,   и   мансардой   под
остроконечной крышей. Гаражные ворота были невысокими, микроавтобус в них не
проехал бы, предназначались они лишь для легковых автомашин.
   С ковром на плечах двое похитителей зашли в гараж и с лязгом  закрыли  за
собой железные ворота. Ярко горели две стопятидесятки в  железных  абажурах,
светло было так, что можно снимать кино.
   - Открывай люк, - осторожно опуская свой конец  ковра  на  бетонный  пол,
сказал электрик. - В гараже пахло бензином. Двухсотлитровая бочка, заткнутая
деревянной пробкой, стояла в углу, возле нее рядком расположились  канистры.
Чернорубашечник подцепил железное кольцо и вытащил из  пола  деревянный  люк
размером метр на метр, подбитый снизу пенопластом. Все  на  этой  даче  было
сработано на совесть, чувствовалось, что тот,  кто  ставил  дом,  имел  тьму
времени и возможность позаботиться о всяких мелочах.
   Железная лестница круто спускалась вниз,  и  "голоса,  мужчин  отдавались
эхом внутри подвала.
   - Давненько я здесь не бывал, - сказал, светя  себе  газовой  зажигалкой,
мнимый электрик.
   - На хрена зажигалкой светишь, включи лампу.
   - Где выключатель?
   - Его здесь нет. Поверни лампочку в  патроне.  Электрик  повернул  лампу.
Большой подвал залил яркий свет. По всему выходило, что у хозяина дома  были
в наличии лишь лампочки на сто пятьдесят ватт,  явно  где-то  украденные,  с
большими колбами. Такую в бытовые люстры не вкрутишь - абажур сгорит  в  три
минуты. Одну из стен  занимал  стеллаж  из  досок,  на  нем  стояли  пузатые
трехлитровые банки с солениями, покрытые солидным слоем пыли.
   Электрик повернул одну банку к себе. На ней  была  самодельная  этикетка,
написанная химическим карандашом: "Огурцы".
   - Заносим ее вместе с ковром. Еще какого-нибудь тряпья ей бросим  сюда  и
ведро, чтобы было куда мочиться. И чайник с водой.
   - Пошла она на хрен!
   - Слушай, крысы ее не сожрут?
   - Нет здесь никаких крыс. Бывший хозяин хвалился, что здесь все  мышьяком
обсыпано, крысы если и придут, то лет через десять.
   - Порядок.
   Морщась, кривясь и мучаясь, они стащили Белкину, закрученную в  ковер,  в
подвал. Раскатали, содрали пластырь с ее лица, похлопали по  щекам.  Белкина
раскрыла глаза и поморщилась от яркого света. Было видно,  что  она  еще  не
пришла в себя. Затем принесли в подвал воды и ведро с крышкой.
   - Это будет твой унитаз. Коммунальное удобство. Белкина перевернулась  на
бок. Электрик сбегал наверх и вернулся с  двумя  телогрейками,  грязными,  в
солярке, и масляным обогревателем. Розетка в подвале была, электрик проверил
- на обогревателе загорелась лампочка, яркая, как капля крови.
   - Так, порядок.  Жрать  ей  дадим  завтра.  Что  еще?  -  чернорубашечник
огляделся.
   - Надо будет сказать, чтобы она консервы  не  жрала,  а  то  сдохнет  или
ботулизм какой подхватит, - Чего подхватит?
   - Отравится, короче. Эти банки уже лет десять здесь стоят.
   - Где я? - вдруг прорезался у Белкиной голос.
   - На дне, в очень хорошем месте.
   - Вы кто такие? Как я здесь оказалась?
   - Не помнишь, и хорошо.
   На Белкину нашло озарение, она вспомнила, что произошло.
   - Мужики, мне завтра статью сдавать!
   - Ага, сдашь, - сказал электрик, глупо хихикая. - Может,  тебе  еще  сюда
компьютер принести, к Интернету подключить, телевизор поставить?
   Белкина попыталась встать, но это ей не удалось,  она  была  еще  слишком
слаба.
   - Что вы со мной сделали?
   - Ничего не делали, хотя хотелось, - усмехнулся чернорубашечник. - Ты нам
нравишься, но трогать тебя не ведено.
   Лиц похитителей Белкина не видела, светильник висел достаточно  низко,  а
мужчины стояли - жестяной абажур отсекал свет на уровне их груди.
   - Поживешь здесь. Вот тебе ведро с крышкой писать и какать, вот чайник  с
водой. Еды у нас сегодня нет, получишь завтра.
   - А выпить найдется?
   - Во, бля, - сказал электрик, восхищенно глядя на Белкину, - первый раз у
меня  такое  спрашивают!  Ни  за  что  приволокли  сюда,  ни  кто   мы,   не
интересуется, будут убивать или нет, будут пытать или  не  станут,  тоже  не
знает, а выпить человек захотел! Такое желание я уважаю.
   И тут Варваре  подумалось,  что  ее  желание  сродни  последнему  желанию
приговоренного к смерти - выкурить сигарету, выпить рюмочку водки.
   - Надо уважить, - покачал головой электрик, - принесу,  -  и  он  побежал
наверх по гулкой лестнице. Варвара осталась с одним чернорубашечником.
   - Позвонить можно?
   - Не в ментовке сидишь, - напомнил похититель. - Там бы тебе выпить никто
не налил.
   - Погоди, мужик, - Варвара вытянула перед собой ослабевшую руку, - какого
хрена вы меня сюда притащили и где мы? - Белкина не видела плеч мужчины,  но
поняла, что тот ими сейчас пожимает.
   - Хрен его знает, - послышался тихий смешок, - сам понятия не имею: ни за
что, ни куда. Сказали привезти, я и привез, мне за это деньги платят.
   Такое объяснение Белкину устроило. Ему вполне можно было верить.
   - Есть же кто-то главный?
   - Наверное, есть, - неопределенно ответил мужчина. Появился электрик,  он
притащил полбутылки водки, полбуханки хлеба и кусок колбасы.
   - Без закуси пить водку нельзя, - предупредил он,  передавая  спиртное  и
закуску Белкиной. - Не скучай до утра,  ты  мне  понравилась,  -  и,  больше
ничего не объясняя, мужчины удалились.
   Люк захлопнулся мягко, Варвара осталась в одиночестве.  Прислушалась.  Ни
один звук не проникал в подземелье. Оно могло находиться и в центре  Москвы,
и далеко за городом. Сколько ее везли, она понятия  не  имела,  на  часы  не
посмотрела, когда врубилось электричество, и теперь не ориентировалась ни  в
пространстве, ни во времени.
   Она  осторожно,  боясь  упасть,  поднялась  на  ноги,   обошла   довольно
просторный подвал, разглядывала огурцы,  кабачки,  помидоры  в  трехлитровых
банках - так,  как  разглядывают  заспиртованные  экспонаты  в  Кунсткамере.
Подивиться было чему, огурцы были такие  огромные,  что  сразу  же  хотелось
понять, как их умудрились запихнуть в узкое горло трехлитровой банки.
   "Может, их в банке  и  растили?  -  подумала  Варвара  и  своим  пытливым
журналистским умом тут же дошла, что находится  она  на  какой-нибудь  даче.
Только на своем участке можно вырастить  подобные  экспонаты,  когда  соседи
соревнуются друг с другом. - Какого  года  эти  закатки?  -  стирая  пыль  с
трехлитрового баллона, подумала Белкина. - Почему их до  сих  пор  никто  не
употребил?" Варвара стояла, пошатываясь, в  одной  руке  держала  бутылку  с
водкой, сжимая горлышко в пальцах так крепко, словно бутылка  была  ядовитой
змеей. "Маловато, - посмотрела она на содержимое.  -  Чтобы  снять  подобный
стресс, не хватит и бутылки. Спасибо мужикам и за это."
   Странное дело, но журналистка не  испытывала  к  похитившим  ее  мужчинам
абсолютно никакой ненависти. "Почему они мне нравятся? - задумалась Белкина.
- Ах да, профессиональный  интерес!  Будет  о  чем  писать,  если,  конечно,
выберусь  отсюда,  -  она  приложилась   к   бутылке,   почувствовала,   как
сорокаградусная обжигает горло. -  Гадость!  Давно  я  водки  не  пила,  все
благородные напитки употребляла."  Журналистка  откусила  колбасу  прямо  со
шкуркой от половины  кольца  и  впилась  зубами  в  хлеб.  Аппетит  появился
зверский.  Хотелось  пить,   есть   и   опять   пить.   Колбаса   показалась
непревзойденно вкусной, хлеб обладал ароматом.
   Порыскав по подвалу, Белкина обнаружила  пол-литровую  банку  с  томатным
соком.  "Настоящая  школа  выживания,  -  усмехнулась  Варвара,  разглядывая
жестяную крышку. - Ее ногтями не подковырнешь." Она попыталась открыть банку
так, как это  делал  ее  шофер,  ударяя  локтем  по  крышке,  но  ничего  не
получилось, если не считать содранной кожи. И все-таки ей  удалось  вытащить
гвоздь из стеллажа и сделать им две дырки. "Кровавая Мэри!"
   Белкина, можно сказать, блаженствовала, устроившись на собственном ковре.
Он  напоминал  ей  о  доме.  Вместо  подушек  она  использовала  телогрейки.
Калорифер грел довольно сносно, и Варваре оставалось лишь  поворачиваться  с
боку на бок, чтобы прогреваться равномерно. Да и водка дарила тепло изнутри.
   "Жаль, не окончила статью." Но ни о статье, ни о  побеге  думать  уже  не
хотелось. Варвара решила отложить это до завтра.  Хотя  "завтра"  оставалось
для нее условным понятием, потому что  ни  один  лучик  дневного  света  или
ночной темноты не пробивался в подвал.
   Электрик с  чернорубашечником  закатили  на  захлопнутый  люк  бочку,  до
половины налитую бензином.
   - Странно, - сказал электрик,  -  первый  раз  баб  похищать  приходится.
Раньше мы с тобой только на бизнесменах специализировались. С ними  работать
привычно, каждый шаг предсказуем. А она выпить попросила.
   -  Бдительность  твою  усыпить  хотела,  -   улыбнулся   чернорубашечник,
поднимаясь по лестнице на первый этаж дачи.
   Тут было  прохладно,  как  может  быть  прохладно  только  за  городом  в
деревянном доме. В Москве и ночью жара не отпускала.
   - Хорошо жить за городом, - рассуждал электрик,  сидя  в  кресле-качалке,
накрыв ноги пледом.
   Пепел от сигареты он стряхивал себе в  ладонь.  На  столике  между  двумя
бутылками и нехитрой закуской лежал  мобильный  телефон  -  главная  причина
того, что застолье не начиналось. Сперва нужно доложить о том, что  сделано,
а уж потом можно позволить себе выпить.
   - Не люблю неопределенности, - говорил электрик, сдувая пепел с ладони  в
открытое окно, за которым виднелась зубчатая стена леса и ущербная луна.
   - Позвонят, никуда не денутся.
   - Скорее бы. Или они думают, что мы так долго  копаемся?  Почему  нам  не
дали номер? Позвонили бы сами.
   - Конспирация, - подняв палец к звездному небу, сказал чернорубашечник.
   И тут, словно по сигналу, зазвенел телефон.
   - ..
   - Да, она у нас.
   - ..
   - Абсолютно спокойна.
   - ..
   - Да, как и договаривались. Еды и питья  у  нас  пока  хватит,  но  нужно
будет, один из нас подскочит в город. Ничему не  удивляться...  Мы  к  этому
приучены, - чернорубашечник зло выключил трубку. - Я нутром чую,  когда  мне
не доверяют. Такое чувство, будто из лесу за домом наблюдают.
   - Тебе всякая ерунда мерещится. Никому не нужны ни мы,  ни  баба,  нутром
это чую, - и он сладко зевнул.
   - Выпьем, все дела  сделаны,  -  предложил  чернорубашечник,  откупоривая
бутылку.
   Ночь за окном отзывалась то далеким собачьим  лаем,  то  тревожным  шумом
деревьев. Двое мужчин понемногу пили, не спеша закусывали.
   - Все-таки, если ее приказали взять, значит, в этом есть смысл,  -  после
пятиминутного раздумья произнес чернорубашечник.
   - Конечно есть. Журналистов просто так не похищают.
   - Завтра в новостях наверняка покажут. Электрик пожал плечами:
   - Я не тщеславен.
   - Врешь, всем хочется быть знаменитыми.
   - Хотел бы стать знаменитостью, пошел бы в журналисты или в телеведущие.
   - Туда конкурс побольше, чем на нашу специальность.
   - Я свою работу люблю, -  проговорил  электрик.  -  Иногда,  конечно,  не
сладко приходится, но мы с тобой вроде санитаров,  нечестных  бизнесменов  к
рукам прибираем.
   - Каждый себе находит оправдание,  -  сказал  чернорубашечник  и  тут  же
выпил. - Не буянит, не требует выпустить. Такое впечатление, будто ее каждый
месяц похищают.
   - Значит, в отличие от нас, знает за что.
 
Глава 11 
 
   Без нескольких минут двенадцать  Сергей  Дорогин,  объехав  микроавтобус,
ловко зарулил во двор, где находилась квартира Варвары  Белкиной.  Он  сразу
увидел две милицейские машины прямо у нужного ему подъезда, увидел  входящих
и выходящих из подъезда людей в форме. Как всякий человек, находящийся не  в
ладах с законом, Дорогин сообразил, что будет лучше, если он проедет мимо.
   Так и сделал. Доехал до конца двора,  остановил  машину,  вышел  из  нее.
Постоял, покурил, посмотрел на бегающих сотрудников МВД,  растоптал  окурок.
На сердце было неспокойно, но ему казалось, что с Белкиной ничего  случиться
не может. "Уж очень уверенная в себе эта баба. Может, какие пьяные  разборки
в подъезде, может, сосед соседа ударил, может, квартиру  подставили?  Всякое
может случиться в большом городе и в доме, где живут далеко не бедные  люди.
Позвоню из автомата", - решил он и не спеша двинулся к арке, даже не глядя в
сторону милиции.
   Он умел держаться с достоинством, независимо -  так,  чтобы  не  вызывать
никаких подозрений. В арке  послышалось  гудение  автомобильного  двигателя,
негромкое. Дорогин отступил в сторону, чтобы  пропустить  машину.  Это  была
черная "Волга" с  затемненными  стеклами  и  с  антенной  на  крыше.  Что-то
знакомое почудилось ему в этой машине, где-то он ее уже видел.
   "Волга" остановилась  прямо  напротив  Дорогина,  он  увидел  собственное
отражение в тонированном стекле. Дверца открылась.
   - Какие люди! -  услышал  он  знакомый  голос  и  увидел  протянутую  для
рукопожатия ладонь с обручальным кольцом, - Ба, - произнес он,  -  полковник
Терехов! Полковник вышел из машины и с подозрением  посмотрел  на  Дорогина,
словно тот скрывал от него какую-то тайну.
   - Вы-то что здесь делаете? - поинтересовался Муму.
   - По делу приехал, - Терехов выглядел мрачным и  озабоченным.  Встречи  с
Муму не сулили ничего хорошего, раньше после них возникали одни проблемы.  -
Ты не знаешь, где Белкина? - напрямую спросил полковник,  будучи  уверенным,
что Муму уже в курсе случившегося.
   - Дома, наверное, - пожал плечами Сергей и тут же сопоставил  виденное  с
тем, что знал. - С ней что-нибудь случилось?
   - Хреновые дела, - все еще подозревая Дорогина  в  неискренности,  сказал
полковник и  отвел  его  в  сторону.  -  Ты  в  самом  деле  не  знаешь  или
притворяешься?
   - Что с ней случилось?
   На этот раз полковник поверил Дорогину.
   Тот объяснил:
   - Я у нее в последние дни - вроде шофера. У них то ли  руку  редакционный
водила сломал, то ли ногу.
   - Похитили Белкину, - не очень уверенно сказал Терехов.
   - Не понял... Кто?
   - "Новый русский порядок", - загадочно произнес Терехов и ждал объяснений
от Дорогина. Тот ровным Счетом ничего не понял.
   - Какой порядок? Какой он, на хрен, русский?
   И тогда полковник быстро объяснил, что его привело сюда:
   - Ночью по телефону доверия МВД позвонили и представились "Русским  новым
порядком".  Потребовали  отпустить  недавно  задержанного  террориста  Ивана
Черкизяна, пытавшегося петардами подорвать памятник Петру Первому,  обменять
на журналистку Белкину, которую его друзья похитили прямо из квартиры.
   - Кто такой Черкизян? Никогда не слышал, - сказал Дорогин.
   - Псих один, причем конченый. Эксперты,  увидев  его,  даже  вопросов  не
задают. Говорят, он стопроцентный шизофреник,  обуреваемый  манией  величия.
Поскольку он все-таки пытался подорвать памятник и раньше на учете нигде  не
состоял, назначили повторную экспертизу.
   - При чем здесь Белкина?  -  недоумевал  Муму.  -  Не  могли  кого-нибудь
другого украсть?
   И  тут  Дорогин  вспомнил,  как  Варвара  ему  вскользь  рассказывала   о
террористе-придурке, о звонке, о жидо-масонском заговоре.  Он  хлопнул  себя
ладонью по лбу:
   - Вспомнил кое-что! Говорила она мне, но и сама, кажется, значения  этому
не придавала.
   - По-моему, Черкизян  псих,  и  никакого  "Нового  русского  порядка"  не
существует,  -  признался  полковник  Терехов.  -  Организация  -  миф,  но,
возможно, у него существует пара друзей, таких же придурков, как и  он  сам,
которые украли Белкину. Что теперь делать,  я  даже  не  представляю,  психа
вычислить трудно.
   - Что в квартире? - поинтересовался Муму.
   - Компьютер разобран, к тому же знающим человеком. Вынули хард диск.
   - Белкина не такая уж простая баба,  чтобы  ее  можно  было  украсть.  Ее
обмануть тяжело, она людей насквозь видит, с этого и живет. Как ее украли?
   - Прямо из квартиры. Завернули в ковер и унесли. Возможно, дали по голове
чем-нибудь тяжелым.
   - - Кто-нибудь видел? - спросил Муму.
   - Никто. Мы уже всех соседей опросили, собачников, которые  поздно  собак
выгуливают, тоже опросили. Никто ничего не видел.
   - Человека, завернутого в ковер,  в  "Жигули"  не  затолкаешь.  Наверное,
большая машина была.
   - Я тоже об этом думал, но никто ни маленьких, ни больших машин не видел.
Все тихо прошло, никто в двери не ломился,  никто  не  кричал,  не  звал  на
помощь, замок не ломали.
   - В редакции уже знают?
   - Знают. Даже по новостям передали.  Эти  психи-уроды  и  на  телевидение
позвонили, будто специально сами волну гонят.
   - Значит, не такие они идиоты, -  сказал  Муму.  -  Что  думаешь  делать,
полковник?
   Тот потер висок антенной мобильного телефона:
   - Я бы с радостью сумасшедшего  Черкизяна  на  Белкину  обменял,  но  это
сложное дело, попробуй согласуй! Никто не  разрешит  опасного  для  общества
психа выпускать, тем более у  него  сейчас  кризис,  обострение,  раз  решил
памятники взрывать. Он пообещал, если его  выпустят,  все  памятники  работы
Церетели в Москве взорвать.
   - Да, - проговорил Муму,  -  сложный  случай.  Ему  сказали,  что  дружки
объявились?
   - Нет конечно. На сколько вы договаривались? - Терехов предложил Дорогину
сигарету, но тот отказался.
   - На двенадцать, - сказал Сергей, - стараюсь не опаздывать.
   - Потом куда собирались ехать?
   - В редакцию, наверное. Она не сказала. Она  над  статьей  о  порнографии
работала, вроде сегодня должна была сдавать.
   - О порнографии, говоришь? Интересная  тема,  я  бы  много  чего  мог  ей
рассказать.
   - Можете сказать, какое отношение порнография имеет  к  "Новому  русскому
порядку"?
   -  Абсолютно  никакого,  -  Терехов  пожал  плечами,   бросил   сигарету,
растоптал.
   Из-за угла к Терехову поспешил мужчина:
   - Товарищ полковник, мы вас уже давно ждем. Эксперты закончили.
   - Сейчас иду, Василий. Если что, ты телефон мой знаешь, он не  изменился,
звони в любое время.
   Дорогин пожал руку полковнику Терехову, и тот пошел в квартиру Белкиной.
   Сергей вернулся в машину, сел. Закурил. Куда ехать,  что  делать,  он  не
знал. Он  знал  повадки  бандитов,  бизнесменов,  но  о  том,  как  работают
политические террористы, понятия не  имел.  Не  верить  полковнику  Терехову
оснований не было, раз позвонили террористы, значит, они  и  украли.  Только
террористы ли они? Может, у них какие-нибудь другие  цели?  Но  они  требуют
освобождения сумасшедшего товарища.  Только  сумасшедшему  придет  в  голову
взрывать памятники, дома, машины безо всякой для себя выгоды.
   Дорогин понимал, если бы им нужна была реклама,  то  похищение  известной
журналистки - довольно неплохая идея. Из цеховой солидарности все журналисты
начнут писать об этом. Это не бабушку украсть из третьего подъезда и даже не
девочку-ангелочка из детского сада. Белкина - это бомба.
   "Вот сволочи! Ради известности, ради какого-то отморозка Белкину  украли!
Хорошо, если не избили до полусмерти. Отморозки, одним словом. Вообще,  все,
что связано с политикой, все, кто с ней связан, - мерзавцы и мразь,  честных
людей там быть не может. И не  важно,  как  они  называются,  -  коммунисты,
социалисты, сталинисты, анархисты, все они одним миром  мазаны,  всем  нужна
власть и известность. Хотя, наверное, точно так  же  думает  обыватель  и  о
киношниках, мол, все они порнографию снимают и общество разлагают, за деньги
готовы снимать все. Всегда легко судить других, но ведь делать что-то  надо?
Я в какой-то мере за нее отвечаю. Но  что  я  могу  сделать?  Ровным  счетом
ничего. Если бы им нужны были деньги, вот тогда я бы смог помочь, все  равно
они лежат у меня мертвым грузом."
 
*** 
 
   Яков Павлович Якубовский, узнав  о  похищении  своей  сотрудницы  Варвары
Белкиной красно-коричневыми террористами, поначалу ужасно  расстроился.  Как
всякий подозреваемый в масонстве, Якубовский всех шовинистов люто ненавидел,
считая только себя настоящим патриотом России, борцом  за  демократизацию  и
либерализацию.
   "Они мне сорвали выход номера!"
   Но не прошло и пяти минут, как главный успокоился, сообразил, что  вместо
одной сенсации, причем сомнительной, сулящей неприятности в  виде  судебного
процесса с родителями и выяснения отношений с правоохранительными  органами,
он получил небитую карту - похищена журналистка его издания. "А  если  людей
газеты "Свободные новости плюс" крадут, значит, газета стоящая, значит,  она
несет людям правду. Тираж поднимется, будут ссылки на наше издание."
   Главный рванул в редакцию, озадачил всех -  принести  фотографии  Варвары
Белкиной, все, какие есть.  Каждый  сотрудник  обязан  был  написать  о  ней
какое-нибудь маленькое воспоминание.
   - Только писать, - приказал Якубовский, - не, в стиле некролога, а  живо,
так, как раньше писали о Ленине, так, словно наше издание выдвигает  Белкину
на Нобелевскую премию.
   На столе перед главным лежала стопка фотографий, разглядывая  которые  он
кривился. Почти на всех фотографиях были запечатлены редакционные  пьянки  и
пикники. Повсюду Белкина фигурировала либо с бокалом вина  в  руке,  либо  с
сигаретой, либо в обнимку, либо на коленях у кого-нибудь из мужчин.
   - Вульгарно она выглядит. Как я этого раньше не замечал? Неужели  детских
фотографий, школьных, институтских ни у кого нет?
   Вскоре  поиски  увенчались  успехом.  Были  найдены  фотографии   Варвары
Белкиной еще студенческих времен. Но узнать на  них  прожженную  и  довольно
известную журналистку было сложно. За годы творческой  деятельности  Варвара
сильно изменилась. Из робкой, застенчивой девочки, худенькой и стройной, она
превратилась в роскошную секс-бомбу с наглым взглядом, с хитрой улыбочкой на
полных губах. Главный перебирал  фотографии,  словно  раскладывал  на  столе
пасьянс.
   Наконец он выбрал несколько снимков, сгруппировал  их.  Якубовский  решил
задержать номер на полдня. С типографией, экспедицией  договориться  удалось
на удивление легко. Все поняли, в каком  нелегком  положении  газета.  Самое
главное, все  -  от  печатников  до  директора  типографии  -  сочувствовали
Белкиной,  были  на  ее  стороне,  словно  она  для  них  являлась   близкой
родственницей.
   - Да, Яков Павлович, какие проблемы?  Если  надо,  будем  печатать  ночью
двойным составом. Вы не волнуйтесь, люди на работу  выйдут  и  за  это  даже
ничего не попросят сверх положенного. Мы же вам верим  на  слово,  надо  так
надо.
   Тут же у  главного  появилась  мысль  дать  в  номер  на  то  место,  где
планировалась статья Белкиной, не только информацию о ней, но,  возможно,  и
интервью с террористом Иваном Черкизяном.
   Он снял трубку, набрал номер полковника Терехова:
   - Товарищ полковник, вы не могли бы сделать одолжение? Мы  даем  в  номер
большой материал о Варваре Белкиной,  и  я  хотел  бы  туда  же  подверстать
интервью с террористом, несколько его фотографий в камере. Фотограф  у  меня
на месте, машина под парами, приедет сразу же, как дадите добро.
   Терехов, несмотря на всю серьезность ситуации, захихикал:
   - Приезжайте. Но вряд ли снимок украсит вашу  газету,  не  говоря  уж  об
интервью. Черкизян только и  делает,  что  выкрикивает  революционные  фразы
столетней давности, утверждая, что он Бакунин.
   - Ну тогда хотя бы несколько фотоснимков в камере на  нарах?  Это  всегда
хорошо действует на читателя, бьет по нервам.
   - Ой, не знаю! Разве что поясной портрет.
   - А что, его...
   - Нет, его никто не бил, он просто непрерывно мастурбирует, причем ни  на
минуту не останавливается. Феномен какой-то. Надзиратели говорят, что такого
еще  не  видели,  да  и  медики  с  кафедры   психиатрии   заинтересовались,
утверждают, что случай уникальный.
   - Нет, нет, извините, полковник, такой снимок  нам  не  нужен.  Может,  в
другой раз, уже в качестве медицинского феномена.
   - Можете подъехать. Мы ему руки за спину заведем, наручники  защелкнем  и
штаны подтянем.
   - Высылать фотографа?
   - Высылайте,  я  договорюсь.  А  на  интервью  не  рассчитывайте,  ничего
интересного он вам не скажет. Больше никакой у вас информации не  появилось,
Яков Павлович?
   - Нет, пока никакой. На меня они не выходили.
   - Ну конечно же, Черкизян у нас, зачем вы его дружкам? Рекламную кампанию
вы и так ведете на всю катушку, словно Белкина в Госдуму собралась депутатом
баллотироваться.
   - Знаете, товарищ полковник, захоти Белкина депутатом стать, она  бы  это
сделала на "раз-два-три-пятнадцать".
   - Не сомневаюсь, - сказал Терехов, - с ее энергией да с вашей  поддержкой
она бы и на кресло спикера могла рассчитывать.
   Фотографа главный редактор "Свободных новостей" отправил, строго-настрого
предупредив, что снимки должны быть приличными и готовы как можно скорее.
   - В общем, одна нога там, другая здесь, снимки  у  меня  на  столе,  пиво
попьешь потом.
   Уже стоя в коридоре и прощаясь с фотографом, Яков Павлович услышал, как у
него в кабинете разрывается телефон. Обычно он никогда не  спешил  поднимать
трубку, но теперь любой звонок был важен.
   - Главный редактор слушает, - бросил он в трубку, уже не притворяясь, что
он - это не он.
   - Яков Павлович Якубовский? - мягко поинтересовался мужчина.
   - Да, собственной персоной.
   - Я по поводу Белкиной. Надеюсь, вы уже  готовите  материал,  говорили  с
милицией? У вас есть новая информация?
   - Да. Но с кем я говорю? - Яков Павлович смотрел на дисплей  определителя
номера, там не загорелось  ни  одной  цифры:  наверняка  у  говорившего  был
подключен прерыватель.
   - Я хочу, чтобы этот разговор остался между нами. Я настаиваю на этом. Ни
слова милиции, иначе с вашей сотрудницей случится беда.
   - Что такое? - насторожился Яков Павлович, сердце  у  него  екнуло  -  Мы
отрежем ей голову, и вы найдете ее на крыльце редакции.
   - Вы террорист? Это тот самый "Новый русский порядок"?
   Мужчина сухо рассмеялся:
   - Как  вы  наивны!  Вы,  наверное,  напуганы  еще  Бердичевским  погромом
девятьсот  пятого  года.  Нам  нужны  деньги  -  триста  тысяч  американских
долларов, - и Белкина будет свободна. Освободят ли придурка  Черкизяна,  нам
абсолютно не интересно, это лишь повод, версия для милиции, чтобы сбить их с
толку.
   Главный  редактор  тут  же  поверил,  что  его  не  разыгрывают.   Раньше
произошедшее казалось ему фантасмагорией, но  теперь  все  стало  на  место:
человека украли и требуют деньги за освобождение. Это он понимал  прекрасно,
нутром чуял жизненную правду.
   - Ни слова милиции, ни слова ФСБ, этот разговор только между нами.
   - Но где я возьму такие деньги?
   - Я и не говорю, что вы возьмете их из редакционной кассы, а там, где  вы
всегда берете деньги для издания. Есть же человек над вами,  вот  к  нему  и
обратитесь. Если денег не будет, вините себя в смерти Белкиной. Завтра утром
я с вами свяжусь. А в остальном подыгрывайте следствию, будто вы не в курсе,
это в ваших же интересах.
   Якубовскому показалось, что вместо телефонной трубки он  держит  в  руках
ядовитую змею, шипящую,  готовую  укусить.  Он  даже  не  сразу  понял,  что
разговор оборвался. "Срочно звонить  Терехову,  -  подумал  он,  но  тут  же
одернул сам себя. - Нет, меня предупредили. А может,  Терехов  поставил  все
редакционные теле? фоны на прослушивание? Вот было бы хорошо!"
   То, что телефоны в редакции  не  прослушивались  ФСБ,  не  говорил  и  не
утверждал только ленивый. Любой щелчок, любое нарушение связи воспринималось
как    посягательство,    вмешательство    спецслужб.    "Наверное,    точно
прослушиваются, - положив трубку, главный подошел к двери, защелкнул  замок.
Он ждал, что телефон вот-вот зазвонит, и Терехов поинтересуется,  почему  он
до сих пор не обратился  к  нему.  Но  телефон  молчал,  словно  провод  был
обрезан. - Черт подери, что же мне делать?"
   Главный заметался по кабинету. Как всегда в критические моменты, он нашел
утешение в собственном сейфе,  достал  початую  бутылку  коньяка,  блюдце  с
засохшим почти до стеклянного состояния лимоном и  с  тоской  подумал:  "Еще
вчера этим коньяком я угощал Варвару. Где же она теперь, сыта ли  она,  дают
ли ей воды? - он налил себе полстакана и мысленно произнес:
   - Твое здоровье, Варвара, за успех! Триста тысяч долларов... Дорого же ты
стоишь. Значит, я тебя не ценил. За меня бы, наверное, триста тысяч ни  одна
свинья не запросила,  максимум,  двадцать",  -  он  залпом  выпил  коньяк  и
принялся закусывать  засушенной  долькой.  Долька  хрустела  на  зубах,  как
подсоленный сухарь, но кислота  в  ней  еще  сохранилась.  Главный  подержал
бутылку в правой руке, но понял, что пить больше не стоит. Заткнул  бутылку,
спрятал в сейф.
   "Какая сволочь узнала про Гаспарова? Наверное, конкуренты, но не  наши  -
не  журналисты,  а  его  конкуренты,  по  бизнесу.  Хотят  вытянуть  деньги,
понимают, что и Гаспаров Белкину ценит. Как же ее не ценить? Она же  у  меня
форвард, все лучшее в газете от нее, - и тут главный поймал себя  на  мысли,
что рассуждает о Варваре так, как рассуждают о человеке, безвременно ушедшем
из жизни. - Что это со мной, совсем человеческий облик  потерял!  Как  я  их
ненавижу - бандитов, революционеров! Уехать бы отсюда..."
   Эта  мысль  точила  главного  уже  много  лет  подряд.  Все  его  друзья,
одноклассники, даже соседи по подъезду уже давно переселились  в  мир  иной,
откуда  присылали  открытки  с  поздравлениями  -  по   старой   памяти   на
коммунистические праздники: на Седьмое ноября,  Первое  и  Девятое  мая,  на
Новый год. Кто жил в Канаде, кто устроился  в  Австрии  и  Германии,  кто  в
Соединенных Штатах. В Израиле из друзей остались одни неудачники - те, кто и
в России из себя ничего не представлял. Журналисты работали там печатниками,
режиссеры -  санитарами,  оперные  певцы  пели  в  ресторанах,  операторы  с
"Мосфильма" снимали свадьбы и похороны на любительские камеры.
   "Нет, нет, уезжать отсюда нельзя. Там пропаду, в течение года  превращусь
в старого,  морщинистого,  постоянно  брюзжащего  еврея.  Лучше  здесь  быть
главным, чем там богатым. Здесь я человек уважаемый, даже бизнесмены  уровня
Гаспарова принимают меня как равного. Здесь у  меня  есть  машина  с  личным
шофером, здесь вся редакция на меня молится. Ведь я для  них  как  раввин  -
решаю проблемы, вершу суд, разбираю  споры  и  принимаю  единственно  верное
решение... А решение заключается в том, что надо ехать и доложить Гаспарову,
пусть у него болит голова. Все-таки хорошо, что похитители - не  сумасшедший
"Новый русский порядок", а нормальные бандиты, которым нужны лишь  бабки,  а
мировой порядок их не колышет. К ним-то я уже привык, хотя,  может  быть,  -
складывая  портфель,  подумал  главный,  -  было  бы  лучше,  если  бы   это
действительно  были  баркашовцы.  Скандала  куда  больше.  Но   кто   мешает
разворачивать кампанию именно под таким  углом?  Тут  меня  поддержат  и  на
Западе, и на Востоке. Террористов не любят, какой бы национальности  они  ни
были."
 
*** 
 
   - Триста тысяч, - сказал Гаспаров Якубовскому, когда тот сидел у  него  в
гостиной, - это большие деньги. У меня таких  нет,  и  твоя  Белкина  их  не
стоит.
   - Они же  ее  убьют,  -  бескровными  губами  проговорил  Яков  Павлович,
представив себя на месте журналистки.
   - А я что могу сделать? Я  не  касса  взаимопомощи,  -  спокойно  ответил
Гаспаров. - У меня все деньги в обороте, их нужно выдернуть.
   - Все-таки вы их дадите?
   - Попробую, - неуверенно  пообещал  Гаспаров.  -  Но  ты  должен  с  ними
поторговаться, сбить цену, тянуть время. К тому же я не уверен, что  Белкина
жива.
   - Не может этого быть, - прошептал Якубовский.
   - Какой смысл им ее отпускать? Она же их потом опознать может, навести...
   И тут Якубовский не выдержал:
   - Что, сильно журналисты НТВ навели на чеченцев, которые их в  заложниках
держали?
   - За них заплатили полтора миллиона. Сбей цену до ста тысяч, эти деньги я
потяну.
   Якубовский чувствовал себя последней сволочью, которая  не  может  помочь
своему человеку.
   - Откуда они  о  вас  знают?  -  наконец,  набравшись  смелости,  спросил
Якубовский.
   Гаспаров остановился и посмотрел на главного редактора так,  как  смотрят
на непонятливого ребенка.
   - И меня это интересует, и я хотел бы  получить  ответ  на  этот  вопрос.
Белкина не подозревала о моем существовании? Журналист она ушлый...
   - Нет, что вы, только я один знаю, кто реальный хозяин газеты.
   Гаспаров вздохнул:
   - Дела не так уж плохи. Чем больше шума будет,  тем  больше  шансов,  что
Белкина останется жива, тем выше тираж газеты. Все идет нам на руку.  Думаю,
ты еще сможешь выпить вместе с Варварой. Я пришлю к вам в  редакцию  коробку
хорошего коньяка.
   - Что же делать сейчас?
   - Ждать,  тянуть  время,  сбивать  цену.  Я  по  своим  каналам  попробую
разузнать, что к чему, кто на нас наехал.
   "Не на нас, а на вас, на тебя, Эдуард Таирович", - подумал, но не  сказал
вслух Якубовский.
   Гаспаров  спокойно,  словно  ничего  не  произошло  и  жизнь  по-прежнему
безоблачна, подошел к аквариуму, взял на кончик  сверкающего  ножа  немножко
корма из стеклянной банки  с  притертой  крышкой,  медленно  ссыпал  его  на
поверхность воды. Корм медленно начал  оседать,  рыбки  в  аквариуме  ожили,
принялись поглощать набухшие частички корма,  которые  медленно,  как  снег,
опускались на дно. Продолжалась эта сцена довольно долго -  минут  пять  или
семь.
   Якубовский  сидел  на  краешке  кресла,  он  чувствовал  себя  неуютно  и
потерянно.
   - Ты материал подготовил?
   - Да, я все сделал. Фотографии, воспоминания, даже запланировал поместить
фотографии этого самого террориста.
   - Это нормально, такое должно покатить. Не каждый день крадут журналистов
- даже в Москве. Если бы где-нибудь в Чечне или на Ближнем Востоке, так  это
было бы понятно, а то - в центре России. На телевидении  ухватились  за  эту
новость?
   - Да, она идет первой во всех информационных сообщениях.
   - Славно, славно, - потер ладонь о ладонь Гаспаров. - С чего ты взял, что
они обо мне знают? Фамилия, насколько я понимаю, не звучала?
   - Но говорили о вас довольно уверенно.
   - Мало ли что я могу предполагать, мало ли что взбредет в пьяную  голову?
Наверное, все будет отлично, но надеяться надо на худшее.
   На этой оптимистической ноте Гаспаров выпроводил главного редактора,  еще
раз напомнив, чтобы ни в коем случае не связывался ни с милицией, ни с ФСБ.
   Не успела за  главным  редактором  захлопнуться  дверь,  как  в  гостиной
появился Тимур. Его лицо было мрачно.
   - У тебя что, понос?
   - С чего ты взял?
   - Лица на тебе нет, да и руки  дрожат.  Тимур  вытащил  руки  из  кармана
дорогого  пиджака,  посмотрел  на  кончики  пальцев.  Пальцы   действительно
дрожали, перстень с печатью выдавал дрожь -  сверкал,  как  мигалка  "Скорой
помощи".
   - Уж лучше бы понос, от него хоть таблетки есть.
   - Ты не дергайся. Узнал, откуда кассета в Москве появилась?
   - Ее не наши люди делали. Самое хреновое, - продолжал Тимур, - что она  с
лазерного диска переписана. А дисков всего  два:  один  у  меня,  второй  на
студии.
   - Значит, у кого-то из  наших  копию  либо  украли,  либо  мерзавцу  мало
показалось, и  он  решил  подзаработать.  Это  же  как  он,  мерзавец,  всех
подставил! Если только менты унюхают след, ни тебе, ни мне, ни Мамонту с его
работниками несдобровать, всех начнут шерстить.
   - Мои продать не могли, я их отбирал  как  на  атомную  подводную  лодку.
Никто из наших на это не пошел бы. , - Думаешь, Петрович устроил подлянку?
   - Этот может.., если взять во внимание, как  мы  с  ним  обошлись...  Ему
терять уже нечего.
   -  Тимур,  успокойся,  Петрович  не  тот  человек,  чтобы  так  изощренно
действовать. Мы его людей положили, он бы наших положил.
   - А если ему подсказал кто-нибудь?
   - Кто же? Ты? Я? - Гаспаров смотрел на своего компаньона, тот смотрел  на
Гаспарова. - Нравишься ты мне, с Белкиной хорошо придумал - и статьи нет,  и
шума много. Пройдет время, может, мы ее и  отпустим.  Забудут  о  девчонках,
тогда и статья не в дугу станет,  сама  писать  не  захочет.  Я  и  главного
прижать могу, он нулевой  в  этом  деле.  Пока  с  Белкиной  шум  стоит,  мы
разберемся с Петровичем, чтобы на рынке ни одного человека с его товаром  не
было, и не только в Москве, но и в Питере,  и  в  Ростове.  Пошли  наших  на
рынок, на  Горбушку,  пусть  все  профильтруют,  процедят,  как  рыбий  корм
измельчат, и выяснят, откуда у этого дерьма ноги  растут.  Разобраться  надо
будет  показательно  -  так,  чтобы  чужим  неповадно  стало  нашим  товаром
торговать, даже в руках держать.
   - Это, конечно, можно. С утра и займемся.
 
Глава 12 
 
   Сильвестр даже не подозревал, интересы каких людей он затронул. Он  знал,
что  кассета  с  подростковой  порнографией  не  принадлежит  Петровичу,  на
которого он работал. Инженер,  перегонявший  кассеты  в  доме  на  Медвежьих
озерах, предложил ему заработать, предупредив, чтобы держал язык за зубами.
   Кто снимал этот фильм, Сильвестр понятия не имел, но, просмотрев,  понял,
что товар найдет покупателя.  Продавал  он  фильм  с  героинями-малолетками,
развлекающимися на крыше дома, осторожно, когда был уверен,  что  покупатель
надежный. Пока он успел продать всего  дюжину  кассет.  Дома  оставался  еще
ящик. Сильвестр знал, что дом сожгли и что инженер, давший ему на реализацию
кассеты, погиб  при  пожаре.  Так  что  теперь  он  оставался  полновластным
хозяином этого фильма. Копии  были  отличного  качества,  записаны  прямо  с
диска, поэтому  вполне  можно  было,  оставив  с  пяток  кассет  на  развод,
перегонять его самому на бытовых  магнитофонах  и  потихоньку  продавать.  С
каждой кассеты  он  получал  два  доллара  сверху.  Неплохой  приработок,  и
делиться ни с кем не  надо.  Продашь  за  месяц  шестьдесят  кассет,  лишний
стольник получишь. Поди, плохо?
   Сильвестр с самого утра появился на рынке. Как всегда, оставив автобус во
дворе, он сновал между любителями видео, неторопливо жуя жвачку.
   - Ну что, пока ничего? - взглядом обращался он к лоточником.
   Те отрицательно качали головами:
   - Покупатель еще не пошел, то ли спит, то ли день сегодня не грибной.
   - Ну как  дела,  малыш?  -  обратился  Сильвестр  к  рослому  мужику  лет
шестидесяти, торгующему аудиокассетами.
   - Вон, глянь, с тебя  пиво,  кроме  всего  прочего.  Сильвестр  мгновенно
проследил взглядом туда, куда указывал лоточник. У противоположного  развала
с ноги на ногу переминался мужчина с длинными  волосами  в  дорогой  кожаной
куртке. На бандита он не был похож - скорее всего  представитель  творческой
интеллигенции: то ли художник, то ли артист. "Скорее артист, крепко  сложен,
прикинут неплохо."
   Сильвестр неторопливо приблизился и задал вопрос,  состоявший  из  одного
слова:
   - Интересуетесь?
   По взгляду, каким мужчина посмотрел на него сверху вниз, Сильвестр понял,
этот интересуется -  его  покупатель.  Мужчина  ему  не  понравился,  что-то
презрительное было в его взгляде и в очертаниях рта,  словно  он  других  не
считал за людей. "Точно, артист! Так со сцены в зал смотрят."
   - Интересуюсь. Что у тебя есть?
   - Много чего, все, что пожелаете.
   - Чего же я желаю? - мужчина вытащил из кармана руку, сверкнул перстнем.
   Даже на глаз Сильвестр  определил,  что  перстень  дорогой,  с  настоящим
бриллиантом, да и в мочке уха поблескивал маленький бриллиант.
   - Если обычное, то мне его в жизни хватает. Чего-нибудь  такого,  чего  у
других нет.
   - Негритянки, китаянки,  вьетнамки,  бомжи...  -  скороговоркой  принялся
перечислять товар Сильвестр.
   Мужчина движением головы давал понять - "нет",  пока  не  услышал  нужное
слово.
   - Малолетки, старухи...
   -  Стоп,  -  сказал  мужчина,  -  малолетки  и  старухи.  Это  любопытно.
Старухи-то хоть  древние,  толстые,  морщинистые,  а  малолетки  гладенькие,
миниатюрные?
   - Это раздельно, - пояснил  Сильвестр.  -  Малолетки  на  одной  кассете,
старухи - другое кино.
   - Не вопрос, - сказал мужчина, вытаскивая из кармана портмоне.
   - Что вы, не здесь, я с собой не ношу. У меня в карманах жвачка, ключи  и
сигареты, а в рюкзаке вполне приличные фильмы: легкая эротика, "Калигула"...
   - Короче, полный отстой, - резюмировал мужчина. - Ну что ж,  ты  поведешь
меня в закрома, пощупать, посмотреть золотые россыпи? Монитор  у  тебя  хоть
есть?
   - Что вы, какой монитор! Я бедный человек.
   Мужчина усмехнулся:
   - Действительно, был бы ты богатый, то покупал бы, а не продавал.
   Такие рассуждения Сильвестру не понравились, и мужчина  не  нравился  ему
все больше и больше. Но за сегодняшнее утро он не продал ни  одной  кассеты.
Было похоже, что день сегодня неудачный, не уйдет ничего. Поэтому  Сильвестр
решил: "На безрыбье и рак рыба. Что я ему в душу буду заглядывать? Мне замуж
за него не идти. Мужик как мужик. Нужны ему кассеты, пусть платит. Получит".
   - Пойдемте, - вежливо и угодливо произнес Сильвестр и засеменил.
   Мужчина смотрел на ботинки Сильвестра. Ботинки  наверняка  сорок  шестого
размера,  но  носки  загнуты  и  переломаны  не  были,  ботинки  приходились
Сильвестру впору. "Этакий лилипут,  а  такие  гигантские  лыжи!"  -  мужчина
неторопливо двинулся вслед за Сильвестром.
   Когда выбрались  из  толпы,  мужчина  оглянулся  и  чуть  заметно  качнул
пальцем. От покупателей отделились еще двое широкоплечих, а потому кажущихся
не очень высокими парней. Они шли в отдалении, о чем-то беседуя, делая  вид,
что не имеют отношения ни к Сильвестру, ни к его спутнику.
   - Далеко еще шагать?
   - Не очень, во дворе.
   Добрались до микроавтобуса. Сильвестр сунул ключ в дверцу,  посмотрел  на
спутника. Тот стоял, склонив  голову  набок.  Никого  и  ничего,  что  могло
вызвать подозрение торговца порнопродукцией, не было.  Двое  следовавших  за
ними парней свернули за микроавтобус и вошли в подъезд, даже не оглядываясь.
   - Сейчас найду, - сказал Сильвестр, забегая  в  салон.  Мужчина  спокойно
следил за тем, как Сильвестр откидывает сиденье и роется в ящике.
   - Вот, пожалуйста.
   Мужчина уже сидел в салоне, держа две кассеты в руках.
   - Вот это девочки, а это бабушки. Так сказать, внучки и бабушки.
   Мужчина  вытащил  кассету  из  футляра,  осмотрел  ее.   Остановился   на
маркировке. Затем задвинул дверь и вынул из внутреннего кармана  куртки  еще
одну кассету без футляра. Сунул их под нос Сильвестру.
   - Посмотри сюда.
   - И что я должен увидеть?
   - Кассету. Смотри  внимательно,  они  из  одной  серии.  Эту  кассету  ты
продавал?
   - Может, и я. Ну и что из того? У меня вон сколько кассет, я торговец,  а
не производитель, что дадут, то и реализую.
   И тут возле микроавтобуса  появились  те  самые  крепкие  парни,  которые
заходили в подъезд. Сильвестр похолодел. То, что все они не из милиции,  это
ясно, на ментов у него был нюх. Если  бы  у  него  появилось  хоть  малейшее
подозрение, он бросил бы своего покупателя еще на  рынке  и,  сославшись  на
какую-нибудь очень вескую причину, исчез бы с глаз долой.
   "Это не менты, это бандиты", - понял Сильвестр. Но на кого они  работают,
чего хотят от него, маленького человека в прямом и переносном  смысле,  было
неясно. Тем временем его уже придавили к сиденью.  Он  увидел  лезвие  ножа,
длинное и узкое. Такое лезвие пропорет его насквозь, и острие на два  пальца
выйдет из спины.
   - Фильм с малолетками - это три девчонки, забавы на крыше?
   Сильвестр кивнул.
   - А теперь расскажи, где ты взял эту кассету?
   - На рынке купил.
   - Ты продавец, а не покупатель, - напомнил обладатель бриллианта.
   - Я купил кассету, понемногу переписывал и продавал.
   - Много продал?
   - Штук пять.
   - Точнее!
   - Тринадцать.
   - Несчастливое число - тринадцать. Еще их у тебя МНОГО?
   - Это последняя.
   - Ты мне хочешь сказать, что эти кассеты не с лазерного диска перегнали?
   Сильвестр хотел соврать, но по блеску глаз обладателя бриллиантов  понял,
что того не проведешь: в предмете, о котором идет речь, он разбирается лучше
Сильвестра.
   - Ладно, ребята, я все скажу, только не бейте меня. Я не сам  переписывал
ее, мне на реализацию один мужик дал...
   - На Петровича работаешь?
   - Откуда же я знаю, Петрович или Васильевич? Мне дают кассету, я  продаю,
вечером забирают выручку.
   - Красиво говоришь. Сейчас мы к тебе домой поедем, ты нам все отдашь, что
тебе не принадлежит. Фильм краденый, ты это знаешь. Штраф заплатишь -  штуку
баксов для начала.
   - Ребята, нет у меня таких денег! Сильвестр человек бедный, двести баксов
в заначке, да и те при себе, прямо сейчас отдать могу.
   - Погоди, дорогой, мы убедиться должны. Резать  тебя  без  надобности  не
станем, это бизнес.
   Сильвестра немного отпустило, даже щеки у него порозовели. Деньги у  него
дома лежали в нескольких местах разными суммами.  Помнил  он,  где  лежит  и
штука баксов. Деньги были приклеены скотчем к днищу старой  грязной  газовой
плиты,  такой  грязной  и  липкой,  что  нормальный  человек  побрезгует  ею
пользоваться, не то что прикасаться.
   - Сядь за руль, а он будет говорить, куда ехать.
   Парень, который не проронил ни слова, сложил свой длинный нож,  устроился
за рулем. Сиденье ему пришлось отодвинуть до  самого  упора,  но  все  равно
коленями он упирался в баранку.
   - Как на таких машинах ездят?
   Сильвестр решил, что предпринимать какие-либо действия в данной  ситуации
просто бессмысленно, трое бандитов сделают с ним все, что угодно: порежут на
капусту, разорвут на  части.  "Лучше  их  не  злить.  По  дороге  что-нибудь
обязательно придумаю."
   Мысли, словно сорвались, лихорадочно вертелись в голове.
   Когда подъехали к дому, Сильвестр уже смирился с тем, что у него  заберут
все деньги, все кассеты, все мало-мальски ценное. "Сам виноват! Торговал  бы
своим, законным, все было бы в норме. Позарился на чужое, вот и  отвечай  по
полной программе."
   "Полная программа" могла обернуться  пятью  тысячами  долларов  и  всяким
барахлом, которое при реализации могло дать еще с тысячу.
   - Ботинки можете не снимать, - сказал Сильвестр, открывая  дверь  в  свою
смердючую однокомнатную конуру.
   Мужчина с  бриллиантом  хмыкнул  и  вытер  ноги  о  грязный  коврик.  Сам
Сильвестр попытался сесть  на  стульчик,  чтобы  развязать  шнурки,  но  его
схватили за шиворот и поволокли в комнату.
   - Видеопират, - усмехнулся мужчина с бриллиантами, разглядывая Сильвестра
в домашней обстановке.
   Сильвестр вписывался в нее великолепно. Все в квартире было  миниатюрным:
низкая  кровать,  детские   стульчики,   маленькие   рюмочки   в   серванте,
микроскопические подушки, чуть больше тех, в которые втыкают иголки.
   - Живешь ты как свинья!
   На это замечание Сильвестр в душе немного обиделся.  Он  был  чрезвычайно
горд  своим  телевизором  -  купил  самый  крутой,  с  огромным  экраном   и
стереозвуком.
   Сильвестра толкнули в грудь, усадили  на  диван.  Мужчина  с  бриллиантом
брезговал на что-либо сесть, даже стол его не  устроил.  Он  так  и  остался
стоять посреди комнаты, касаясь головой люстры.
   Двое парней вытащили на середину комнаты ящики с кассетами.
   - Где кассеты с девчонками? - глядя на ящики, поинтересовался мужчина.
   - Вот этот, - указал ручонкой на полный ящик Сильвестр.
   - Ты же говорил, что их всего пара штук.
   - Посмотри, не врет? - предложил обладатель бриллианта  одному  из  своих
подручных.
   Тот вставил кассету в  видеомагнитофон.  На  огромном  экране  телевизора
появилась голая девчонка. Экран был таким огромным,  что  девушка  оказалась
больше своих натуральных размеров. От этого всем в комнате сделалось немного
не по себе.
   - Я не вру, вот все кассеты, которые у меня есть, - причитал Сильвестр, -
а лазерного компакта я не брал! Он у видеоинженера...
   - Мишей, кажется, его звали? - спокойно сказал мучитель Сильвестра. -  Он
еще хвост на затылке стягивал.
   Сильвестр  понял,  что  именно  эти   люди   разгромили   студию,   убили
обслуживающий персонал. "Черт дернул меня связаться с краденым  фильмом!"  -
снова с тоской подумал торговец-недоросток.
   - Деньги где? - спросил бритоголовый.
   - Под выдвижным ящиком в серванте.
   - Сколько?
   - Там ровно штука и двести еще - в портмоне с собой.
   Бандиты переглянулись:
   - Это все?
   Сильвестр почувствовал, что  передерживает  паузу  для  того,  чтобы  ему
поверили.
   - Отдавай все, зачем врать?
   Сильвестр назвал еще один тайник, в котором лежала штука, тот самый,  под
плитой.
   - Грязь у  тебя,  однако,  братец,  -  вытирая  руки,  сказал  обладатель
бриллианта, выходя из кухни. В  руках  он  держал  завернутые  в  полиэтилен
деньги. - Саша, включи духовку и засунь туда кассеты с порнухой, - шепнул он
подручному.
   Остальные деньги нашли легко, потому как Сильвестр не был готов к налету.
   - Пять штук, - подытожил  главный  из  бандитов,  -  а  неприятностей  ты
доставил нам на большую сумму. Что делать станем?
   - Берите все, что найдете, на  счетчик  ставьте...  -  шептал  Сильвестр,
спинным мозгом предчувствуя скорую расправу, но не желая в нее верить.
   Из кухни уже доносился гнусный запах плавящейся пластмассы, духовка почти
доверху оказалась загруженной кассетами.
   - Не выходит у тебя от нас откупиться, а долги нужно отдавать. Или ты  не
согласен?
   - Я согласен на что угодно.
   - Тебя за язык никто не тянул.
   И тут Сильвестру зажали  рот.  Он  попытался  было  укусить  обидчика  за
ладонь, но зубы лишь скользили по грязной, потной ладони.  Ладонь  оказалась
такой огромной, что зажимала не только рот, но и нос торговцу  порнографией.
Он пытался вырваться, тогда его на несколько секунд  приподняли  над  полом,
чтобы он почувствовал собственное бессилие.
   Сильвестр сучил ногами, будто ехал на невидимом велосипеде.
   - Веревку приспособь, - усмехнулся мужчина, проверяя, на месте ли сережка
с бриллиантом.
   Бритоголовый срезал веревку прямо в ванной,  довольно  тонкий  капроновый
шнур, но зато длинный. Было видно,  что  для  него  не  впервой  прилаживать
веревку в комнате, в этом деле он не был дилетантом, не искал несуществующих
крючьев на потолке. Сложив веревку вдвое, он привязал ее за батарею парового
отопления. Выдвинул на  середину  комнаты  секцию  стеллажа  с  антресолями,
высокую, почти до самого потолка, и, перекинув через нее веревку,  изготовил
петлю.
   Глаза Сильвестра округлились, он не мог поверить, что ему предстоит прямо
сейчас расстаться с жизнью.
   Он исхитрился-таки укусить обидчика за руку, впился зубами в запястье что
было сил. Но до кости так и не достал, его ударили по затылку.
   - Прощай, недоросток, - прошептал ему в самое ухо обладатель бриллиантов,
- твоя смерть - хороший урок для остальных.
   Сильвестру набросили веревку на шею и  вздернули,  легко,  как  кота.  Он
подергался и затих.  Из-под  тонкой  веревки,  глубоко  врезавшейся  в  шею,
сочилась кровь.
   - По большому счету он ни в чем не виноват, жертва системы, - ухмыльнулся
мужчина с бриллиантом. - Но мне его абсолютно не жаль. А вам, ребята?
   - Кассеты гореть начинают.
   - Значит, уходим.
   Мужчина небрежно прихватил со стола пять тысяч долларов, за двумястами  в
портмоне покойного не полез.
   - Говорят, люди после смерти еще несколько  часов  слышат,  -  проговорил
бритоголовый.
   - Кому об этом  знать?  С  того  света  еще  никто  не  возвращался.  Эй,
недоросток, ты меня слышишь? Не  отвечает,  значит,  или  обиделся,  или  не
слышит.
   Бритоголовый все-таки уважал смерть больше, чем его  начальник,  он  даже
незаметно перекрестился.
   - Дверь не забудь на ключ закрыть.
   В кухне уже полыхала плита, расплавленная пластмасса затекла  к  горелкам
духовки, и дышалось в квартире с трудом.
   - Дверь в ванную открой, чтобы из вентиляции воздух свежий поступал.
   Мужчины покинули квартиру,  прихватив  из  нее  только  деньги.  В  замке
хрустнул ключ, бритоголовый зажал его в руке. Они прихватили картонный  ящик
в микроавтобусе и спокойно отправились на остановку троллейбуса.  Обладатель
бриллианта курил, глядя с остановки на то, как пляшут  за  кухонным  стеклом
квартиры Сильвестра веселые языки пламени.
   Наконец послышался неуверенный крик:
   - Пожар!
   Вскоре со  звоном  раскололось  перегревшееся  оконное  стекло,  и  языки
пламени вырвались наружу.
   - Жаль, не  досмотрим,  -  сказал  мужчина,  потирая  щеку  бриллиантовым
перстнем.
   Подошел троллейбус.  В  него  вошли  лишь  трое  стоявших  на  остановке,
остальные  пассажиры  решили  посмотреть  пожар,  хоть  немного,   хоть   до
следующего троллейбуса. Через две остановки мимо троллейбуса пронеслись  две
пожарные машины. Выли сирены, сверкали мигалки.
   Мужчины даже не переглянулись, лишь  бритоголовый  морщил  нос,  от  него
основательно пахло горелой пластмассой. Он опустил руку под сиденье и разжал
пальцы. Плоский ключ беззвучно упал на рифленую резину пола. "Каждый человек
живет и умирает так, как этого заслужил, - подумал обладатель бриллиантов. -
Интересно, какую смерть заслужил я? Вряд ли мне уготовано  умереть  в  своей
постели. Убивая, готовься умереть сам", - довольно трезво рассудил он.
   И пейзаж за  окном  показался  ему  чужим,  словно  видел  он  его  не  в
реальности, а на экране.
 
*** 
 
   Полковник Терехов уже не верил тому, что Белкину  украли  террористы.  Он
просматривал касающиеся Черкизяна  скупые  документы,  все,  которые  только
можно  было  отыскать.  Тот  никак  не  тянул  на  главаря  террористической
организации, разве что остальными ее членами были такие же сумасшедшие,  как
и он сам.
   Теперь Иван Черкизян  в  разговорах  со  следователем  не  препирался,  с
радостью брал на себя ответственность за все взрывы, о которых только писали
в прессе. На всякий случай следователь поинтересовался, не он ли организовал
взрыв Спасской башни Кремля,  после  которого  от  нее  камня  на  камне  не
осталось.
   - Это я, - не моргнув глазом гордо заявил Черкизян, а затем  с  таким  же
пафосом поинтересовался:
   - Теперь я могу идти домой?
   - Зачем вам домой? - устало спросил  следователь,  раздумывая,  стоит  ли
вести допрос дальше.
   - Мне кажется, я утюг забыл выключить.
   - Мы его выключили, - машинально ответил следователь.
   - Тогда я готов ко всему,  готов  с  гордо  поднятой  головой  взойти  на
эшафот.
   - Я не могу больше! -  прошептал  следователь.  "Это  какая-то  идиотская
ошибка, дурацкое совпадение, - думал полковник Терехов, - но  тем  не  менее
факт налицо, Белкиной нет. Но и звонок  может  быть  фальсификацией.  Однако
журналистка исчезла." В кабинет вбежал помощник.
   - Товарищ полковник, дежурному по ноль два сейчас звонят террористы.  Ваш
телефон подключен. Терехов сорвал трубку.
   - Это террористическая  организация  "Новый  русский  порядок",  -  вещал
визгливый голос. - Вы держите в застенках нашего товарища  Ивана  Черкизяна,
русского  патриота.  Предлагаем  вам  обменять  его   на   похищенную   нами
журналистку Белкину. Обмен должен произойти сегодня в три часа  дня,  справа
от колоннады ВДНХ. Черкизян должен быть один возле ниши,  на  которой  мелом
нарисован солярный знак. Если мы убедимся, что "хвоста"  за  ним  нет  и  он
беспрепятственно сядет в нашу машину, Белкина окажется на этом самом месте.
   Полковник Терехов знаками показывал помощнику, чтобы засекали номер.  Тот
шепотом отвечал:
   - Номер уже засечен, это телефон-автомат в пяти кварталах отсюда.
   - Бригаду высылайте.
   Говоривший явно не спешил обрывать разговор:
   - Чтобы вы удостоверились, что Белкина у нас, вот  запись  ее  обращения.
"Здравствуйте,  это  Белкина,  -  хорошо   поставленным   голосом   говорила
журналистка,  привыкшая,  что  ее  слышат  миллионы   людей.   Она   назвала
сегодняшнюю дату. - Меня в самом деле, - продолжала она, - похитили двое  из
какого-то "Нового русского порядка". Обращаются со мной довольно сносно, так
что грех жаловаться. По-моему, убивать меня никто не собирается. Уж не знаю,
что они от  вас  требуют,  но,  по-моему,  выполнить  это  стоит,  -  что-то
зашелестело. - Я сама придумала, как сделать, чтобы вы поверили,  что  я  не
вру насчет даты записи. У  меня  в  руках  свежий  номер  газеты  "Свободные
новости плюс", - и  Варвара  принялась  зачитывать  фрагменты  статьи  о  ее
собственном похищении, делая по ходу комментарии. - ..Нет,  это  уж  слишком
хорошо обо мне, я далеко не ангел, -  а  затем  ее  охватило  возмущение.  -
Значит, из-за долбаного  психа  Черкизяна  они  меня  похитили?  Меня  хотят
обменять на него?" - изумление и  негодование  были  таким  искренними,  что
Терехов уже не сомневался: Белкина видит статью впервые.
   Тем временем две патрульные машины уже мчались  к  телефону-автомату,  из
которого связались со службой "02". Лейтенант, сидевший рядом с водителем  и
сержантом, ничего не понимая, посмотрел на две телефонные будки,  в  которых
никого не было, а на стеклянных дверях висело  аккуратное,  напечатанное  на
компьютерном принтере объявление: "Ремонт - окрашено".
   - Будь здесь, - лейтенант выбрался из машины и подошел к будке,  лишенной
двух стекол. Он увидел лежащую на аппарате трубку, к микрофону которой  было
что-то прикручено изоляционной лентой. Проводок шел вниз, а на  полочке  для
перчаток лежала черная коробочка аудиоплеера, в  недрах  которого  не  спеша
вращалась  кассета.  Красный   огонек   индикатора   насмешливо   подмигивал
лейтенанту, а проводок от второго наушника сквозь разбитое стекло тянулся  к
трубке соседнего телефона-автомата.
   - Вот же черт,  -  выдохнул  лейтенант  и  осторожно,  чтобы  не  стереть
отпечатки пальцев, открыл дверцу и, не выключая плеер, крикнул в микрофон:
   - Товарищ полковник!
   - Кто это? Что? - не поняв, что происходит, отозвался полковник  Терехов.
Лейтенант доложил обстановку. -  Кто  на  второй  линии?  -  поинтересовался
полковник.
   - Сейчас узнаем, - сквозь разбитое стекло лейтенант завладел  трубкой  из
соседней кабинки и, выключив плеер, поинтересовался:
   - С кем я говорю?
   На другом конце провода сначала опешили, затем раздался женский голос:
   - Это редакция "Свободных новостей плюс". А вы  кто,  террорист?  Верните
нам Белкину.
   Лейтенант тихо выругался и повесил трубку.
   - Товарищ полковник, из  второй  кабины  звонили  в  редакцию  "Свободных
новостей плюс", так что они знают то же, что и мы.
   На этот раз матом выругался уже полковник Терехов, только  журналистов  в
момент обмена ему не хватало.
   - Пусть  в  кабинах  автоматов  поработают  эксперты,  а  ты,  лейтенант,
попытайся расспросить, не видел ли кто-нибудь звонившего человека.
   До назначенного для  обмена  времени  оставалось  два  часа,  за  которые
следовало решить множество проблем. Правда, полковнику теперь было не так-то
легко отмахнуться от мифической, по его мнению, организации  "Новый  русский
порядок". По всему выходило, что Белкину похитили именно они, выходило,  что
это не дурацкий блеф.
   - Берите под  мою  ответственность  Черкизяна,  и  везем  его  менять  на
журналистку, - немного стесняясь того, что говорит, распорядился полковник.
   - Вы уверены? - спросил заместитель Терехова.
   - Да, черт возьми! Что мне еще остается делать? Если у тебя  есть  другой
план, скажи.
   - Нет, другого плана у меня нет, - признался заместитель в звании майора.
   - Срочно расставьте там людей,  только  абсолютно  незаметно.  Я  уверен,
ублюдки из "Нового порядка" уже наблюдают за этим местом.  Они  сумасшедшие,
и, если что, могут Белкиной голову отрезать.
   Работа в управлении закипела. Тем временем "волна поднялась" и в редакции
"Свободных новостей плюс". Незадолго до дурацкого звонка в редакцию  приехал
Дорогин,  он  надеялся  узнать  у  журналистов  что-нибудь  новое  о  судьбе
Белкиной. Он слышал все сообщение от  начала  до  того  момента,  когда  его
оборвал лейтенант милиции. Вся редакция сгрудилась у  телефона,  включенного
на громкую связь. Одновременно шипели и три диктофона,  записывалось  каждое
слово.
   Полковник Терехов если бы  и  попытался  сейчас  дозвониться  в  редакцию
"Свободных новостей плюс",  чтобы  попросить  журналистов  держать  язык  за
зубами, то не смог бы этого сделать. Все  телефоны  были  заняты,  газетчики
звонили своим друзьям на телевидение, на радио. Новость  о  том,  что  через
несколько часов  произойдет  обмен  террориста  на  похищенную  журналистку,
стоила дорого. Ее прелесть заключалась в том, что  не  нужно  никуда  далеко
ехать, все произойдет почти в самом центре Москвы.
   Муму пару раз попытался расспросить коллег Белкиной о том, как они думают
координировать  действия,  но  от  него  лишь  отмахивались,  как  от  мухи,
залетевшей в редакционное помещение, мол, пользы от тебя никакой, ты человек
чужой. Когда же Дорогин отчаялся что-нибудь узнать, о нем забыли напрочь,  и
он вышел на крыльцо.
   Мимо него прошмыгнул главный редактор, но  и  его  Сергею  остановить  не
удалось. Яков Павлович лишь сдержанно кивнул и тут же юркнул в машину.
   "Черт побери, хотя бы кто-нибудь подумал о Белкиной! Все  озабочены  тем,
как продать информацию.
   - Журналюги продажные!  -  бурчал  Дорогин,  садясь  в  машину.  -  Твари
бездумные, вам бы только на чужой беде наживаться!
   И тут он подумал, что Белкина поступила бы точно так же,  она  не  осудит
никого из своих друзей. Он вспомнил, как звучал ее  голос,  воспроизведенный
магнитофоном, в нем чувствовался восторг  по  поводу  того,  что  она  стала
центром информационного поля.
   "Ребята, кажется, я начинаю вас ненавидеть, почти так же,  как  мерзавцев
из "Нового русского порядка". Если называть  порядком  подрыв  памятников  и
похищение людей, то вы на правильном пути."
 
Глава 13 
 
   Лишь человеку ненаблюдательному могло  показаться,  что  возле  колоннады
ВДНХ жизнь течет по-прежнему. Двое крепко сложенных мужчин с умными  глазами
и совсем не испитыми лицами в оранжевых жилетах неумело мели мостовую.
   Их абсолютно не интересовало, что окурки остаются на тротуарных  плитках,
что их новенькие березовые метлы лишь поднимают пыль и  мешают  прохожим.  И
неудивительно: никто не учил их в высшей школе милиции подметать тротуары. И
уж  совсем  странно  выглядели  портативные  рации  в  кармашках  дворницких
жилетов.
   - Третий, я второй, - шепотом  говорил  дворник  в  рацию,  завернутую  в
газету, - пока все спокойно, продолжаем наблюдение,  -  из  газеты  довольно
откровенно торчал отросток антенны.
   Второй дворник тем временем отыскал в глухой стене,  отгораживающей  ВДНХ
со стороны автобусной станции, неглубокую нишу, в  которой  была  нарисована
свастика. Задумался. В сообщении террористов говорилось  о  солярном  знаке.
Мифологии и  индоевропейской  символике  в  высшей  школе  милиции  тоже  не
обучали.
   - Третий, я четвертый, - сказал он в рацию. - Нашел фашистский крест.
   - Свастику?
   - Да, свастику.
   - Осмотрите все остальные ниши. Пряча рацию  в  ладони,  мнимый  дворник,
разгоняя метлой пыль, двигался вдоль стены.
   - Тут этих ниш с два десятка будет, - сообщал  он,  -  в  одной  написано
непристойное слово..,  так..,  здесь  признание  в  любви,  дальше  какой-то
рэпперский прикол...
   - Солярный знак один?
   - Да, свастика одна, - наконец-то доложил он. - Конец связи, - и  спрятал
рацию.
   Дворники сошлись неподалеку от нужной ниши. Один из них  вынул  сигарету,
второй щелкал зажигалкой.
   - Лейтенант, ничего не видишь?
   - Я этих ребят заметил, за кустами прячутся. Может, они наши клиенты? - и
вновь началась связь по рации.
   Двое милиционеров в  штатском  направились  к  кустам  небольшого  парка,
отгораживающего автостанцию от улицы. В кустах он обнаружил съемочную группу
телевидения, те уже успели раскрутить штатив и пристреливали камеру.
   - Убирайтесь отсюда! - сказал милиционер в штатском.
   - А вы кто такие? - обиделся корреспондент.
   - Мы на службе.
   Корреспондент смерил его презрительным взглядом:
   - На службе ходят в форме или хотя бы с удостоверением. У меня, например,
удостоверение есть, - и он показал пластиковую карточку с  броской  надписью
"Пресса".
   - Или вы покидаете это место сами, или же вас уведут силой.
   И тут корреспондент,  повысив  голос,  стал  говорить  что-то  о  свободе
прессы, пусть, мол, ему покажут закон, по которому он не имеет права снимать
колоннаду ВДНХ.
   - Может, вам еще аккредитация нужна? -  кричал  он.  У  милиционера  было
желание заткнуть корреспонденту рот, но он  сдерживался,  потому  что  ушлый
оператор уже развернул камеру и вовсю снимал сотрудника органов в  штатском.
Второй же оперативник пытался прикрыть  лицо  газетой  с  завернутой  в  нее
рацией, чтобы его  не  запечатлели  для  стопятидесятимиллионной  аудитории:
после этого на сыскной карьере можно было поставить крест.
   - Тихо! - цыкнул оперативник и приложил палец к губам. - Вы знаете, зачем
мы приехали?
   - Мы знаем, что здесь делаем.
   - Можно хотя бы не кричать?
   - Можно, - согласился корреспондент, - но с одним условием: мы остаемся в
кустах и снимаем все - от начала до конца.
   И тут он  увидел,  как  под  деревьями,  пригибаясь,  пробирается  другая
съемочная группа.
   - Они что, ошалели  все?  -  и  оперативник,  засев  в  кустах,  принялся
докладывать полковнику  Терехову  об  обстановке  на  месте  предполагаемого
обмена террориста на журналистку.
   - Всех гнать к чертовой матери! - разъярился Терехов.
   - Закона такого  нет,  -  вздохнул  оперативник,  -  шум  поднимут,  всех
спугнем. Они же, сволочи, лишь только мы с претензиями  к  ним,  тут  же  на
камеру снимать начинают.
   - Ваше предложение?
   - По мне, - вздохнул оперативник, - пусть уж лучше  в  кустах  сидят,  но
особо не высовываются.
   - Хрен с ними. Предупреди об опасности и возьми с них  расписку,  что  за
последствия они претензий к нам потом иметь не будут.
   - Есть, товарищ полковник! - радостно согласился оперативник  и  принялся
обходить съемочные группы, которых к этому моменту в кустах уже было четыре.
   "Дворники" усиленно мели тротуар. К автобусной станции подъехал  странный
автобус, без  указания  маршрута.  За  лобовым  стеклом  виднелась  табличка
"Люди", все боковые окна и заднее стекло закрывали занавески  в  веселенькие
цветочки. И все же любопытные могли рассмотреть сквозь лобовое стекло, что в
салоне сидит два десятка омоновцев в спортивных костюмах, а  их  милицейский
инвентарь сложен в проходе между сиденьями. Омоновцы, уложив на подлокотники
жестяные щиты, играли на них в карты.
   Дорогин долго не мог припарковать машину, на всех стоянках  вокруг  ВДНХ,
как на платных, так и на общественных,  стояли  гаишники  и  объясняли,  что
парковаться временно запрещено. Наконец он смог пристроиться возле гостиницы
"Золотой колос". Он шел к колоннаде, всматриваясь в лица людей. "Эта парочка
оказалась здесь случайно, - отмечал про себя Дорогин, - а вон тот мешочник -
явно оперативник. И сумки его набиты мятыми газетами, -  усмехнулся  Сергей,
когда резкий порыв ветра опрокинул легкую, как  перышко,  матерчатую  сумку.
Она напомнила ему цирковую  гирю,  сделанную  из  пенопласта  и  выкрашенную
алюминиевой краской. - Дворники тоже такими не бывают", - отметил он,  узрев
мужчину с метлой и в оранжевой жилетке, беседующего с кем-то по рации.
   Он несколько раз прошелся по площади, заметил  и  притаившихся  в  кустах
телевизионщиков,  и   милицейских   оперативников,   прикинувшись   идиотом,
попытался зайти в автобус с ОМОНом. Долго выяснять, не подвезут  ли  его  до
Ивантеево, Дорогину не позволили.
   "Хватит мозолить глаза", - он уселся на лавочку между двумя  пенсионерами
и двумя пенсионерками Мужчины попивали  дешевое  вино,  завернув  бутылки  в
пакеты, женщины тем временем обсуждали проблему  повального  пьянства  среди
мужчин. Народу  на  автостанции  было  достаточно  много,  в  основном  люди
простецкие и небогатые кто чуть посостоятельнее, тот на своих машинах ездит.
Среди публики попадались и очень интеллигентные лица.
   С букетом цветов неподалеку  от  часов,  укрепленных  на  стене  станции,
прохаживался молодой хорошо  одетый  мужчина.  На  его  пальцах  поблескивал
крупным бриллиантом перстень. Он то  и  дело  смотрел  на  часы,  но  не  на
общедоступные, станционные, а на свои наручные, словно мог  доверять  только
дорогому хронометру.
   Время подходило  к  четырем,  оперативники  настороженно  вглядывались  в
каждого, кто появлялся на автостанции. Операторы припали к окулярам, готовые
в любой момент начать съемку. Особо нетерпеливые снимали небольшие сценки на
автостанции на случай, если ничего так и не произойдет и придется в новостях
рассказывать лишь о фальшивом звонке террористов.
   - Черкизян готов, - доложил помощник Терехову, когда тот  переодевался  в
штатское.
   - Сейчас, - полковник вышел во  внутренний  дворик  управления.  Рядом  с
машиной стоял  Иван  Черкизян.  Наручники  стягивали  его  руки  за  спиной,
террорист улыбался, подставив лицо солнцу. Он стоял  с  таким  видом,  будто
через пару часов его вздернут на виселицу.
   - Вы объяснили, что от  него  требуется?  -  шепотом  спросил  Терехов  у
помощника.
   - Вас ждали.
   - Вы меня слышите? - полковник обратился к Черкизяну.
   - Вы кто?
   - Полковник милиции.
   - Значит - сатрап! - с презрением проговорил подследственный.
   Почему-то именно это слово  показалось  полковнику  чрезвычайно  обидным,
потому что он точно не  знал,  что  оно  означает,  знал  лишь,  что  ничего
хорошего. Тем не менее он попытался говорить спокойно:
   - Вас сейчас вывезут в город. Вы понимаете? Черкизян кивнул,  взгляд  его
сделался надменным.
   -  Вас  посадят  у  стены,  и  вы  будете  сидеть  там  столько,  сколько
потребуется. Учтите, за вами со  всех  сторон  будут  наблюдать  наши  люди,
никому не подавать  никаких  знаков,  не  смотреть  никому  в  глаза.  И  не
пытайтесь убежать, вокруг будут наши люди.
   - Ясно, - Черкизян вновь кивнул. - А потом я пойду домой?
   Терехову пришлось тяжело вздохнуть, чтобы не выругаться матом.
   - Кто бы к вам ни обращался, не отвечайте, а скажут следовать за  вами  -
идите.
   - В игры со мной играете? - хитро прищурился Черкизян. - Я ваше масонское
нутро насквозь вижу, у вас и перстень с масонским знаком.
   Полковник Терехов машинально глянул на руку, которую украшало обручальное
кольцо с незатейливой гравировкой.
   - Вы к какой масонской ложе принадлежите? Я никому не скажу,  -  зашептал
Черкизян.
   - Снимите с него наручники, - распорядился полковник Терехов.
   Терехову пришлось расписаться в том, что  он  принимает  подследственного
под свою ответственность, и лишь после  этого  конвоиры  сняли  с  Черкизяна
наручники.
   - Садитесь, только без глупостей.
   Черкизян забрался в "Волгу" полковника на  заднее  сиденье.  Дверца  была
предусмотрительно заблокирована, а кнопка  блокиратора  лежала  у  шофера  в
кармане. Терехов сел рядом. Черкизян глупо  усмехнулся  и  запустил  руку  в
брюки,  пальцем  же  левой  руки  стал  ковыряться  в  носу.  Это  копошение
находящегося  рядом  грязного,  сопящего  существа,   обделенного   разумом,
нервировало Терехова. Он терпел, пока Черкизян  ковырялся  в  носу,  терпел,
пока тот долго и глубокомысленно разглядывал полузасохшую соплю, извлеченную
из носа, но не  выдержал,  когда  представитель  "Нового  русского  порядка"
попытался вытереть ноготь об автомобильный чехол.
   - Руки! - рявкнул Терехов.
   Черкизян не успел довести черное дело до конца. От командного  окрика  он
втянул голову в плечи и сунул вторую руку вместе с прилипшей к ногтю  соплей
в свои штаны, после  чего  дебильно  открыл  рот  и  высунул  желтоватый,  в
засохшей слюне язык.
   "Еще немного, и меня стошнит", - подумал Терехов, отодвигаясь подальше от
Черкизяна.
   Тот довольно громко сопел.
   "Так  обычно  сопят   гомосексуалисты,   увидев   мужчину,   который   им
приглянулся, - подумал полковник Терехов. - Я на  службе  и  не  имею  права
давать волю чувствам. А так хотелось бы съездить пару раз по гнусной роже!"
   Машина  полковника  остановилась   на   одной   из   свободных   стоянок,
контролировавшихся гаишниками.
   - Повторите, что от вас требуется. Черкизян наивно смотрел на  полковника
и продолжал сопеть.
   - Для начала  выньте  руки  из  штанов,  -  вкрадчивый  голос  полковника
подействовал на Черкизяна, и  он  вынул  руки.  Полковник  не  удержался  от
соблазна посмотреть, исчезла сопля или нет. Ее не было видно.
   "Сразу несколько установок в его голове не удержится, - понял Терехов,  -
придется говорить все по частям."
   - Выходим из машины. Спокойно. Пока мы будем идти рядом.
   - Да.
   - Вокруг мои люди, никаких попыток убежать, ясно?
   - Ясно, - грустно согласился Черкизян, выбираясь из машины.
   Он тут же привычно заложил руки за спину, как делал это в изоляторе.
   - Идите так, как ходят все остальные, - посоветовал Терехов.
   - Это как?
   - Идите как я.
   И Черкизян тут же старательно зашагал в ногу  с  Тереховым.  Как  тот  ни
пытался сбить шаг, так и не сумел. По дороге полковник  отмечал  расстановку
своих людей. Вроде бы все входы и выходы на автостоянку были перекрыты.
   - Телевидение, - подсказал Черкизян, показывая  пальцем  на  оператора  в
кустах.
   Объектив был направлен точно на нишу со свастикой - фотографии террориста
в газетах так и не появились, их забраковал Яков Павлович:
   - Террорист должен быть  страшным,  а  не  дебильным,  -  вынес  приговор
фотографиям главный редактор "Свободных новостей плюс".
   - Не обращайте на них внимания, - процедил сквозь зубы Терехов, это  тоже
наши люди.
   Вдвоем они оказались на островке автостанции, дальше Черкизян должен  был
следовать один.
   - Видите ту нишу? Только рукой не показывайте,  -  предупредил  полковник
Терехов. - Там свастика нарисована.
   - Да.
   - Подойдите к ней и сядьте на выступ. Смотрите под  ноги,  на  окрики  не
реагируйте, в пустые разговоры ни с кем  не  вступайте.  Если  вас  попросят
следовать за кем-нибудь, выполняйте.
   - Закурить не найдется?
   Приходя  в  умиление  от  наглости  террориста,  полковник  достал  пачку
сигарет. Черкизян без зазрения совести вынул четыре сигареты сразу. Прикурив
две сразу, он  бросил  бензиновую  зажигалку  полковника  себе  в  карман  и
направился к нише.
   Из четырех  операторов,  засевших  в  кустах,  лишь  один  вовремя  успел
включить камеру, заснять момент, как озирающийся Черкизян идет к  нише,  все
остальные включились лишь тогда,  когда  террорист  стал  протирать  рукавом
камень, на котором ему предстояло сидеть.
   - По-моему, это обыкновенный  бомж  или  дебил,  -  шептал  корреспондент
столичного канала, разглядывая Черкизяна.
   Оператор прошептал:
   - Что, прекращать съемку?
   - Нет, продолжай.
   Дорогин напрягся, боясь упустить  что-нибудь  важное.  Он  надеялся,  что
Варвару привезут на автостанцию, чтобы обменять на террориста.
   Черкизян выкурил сигареты,  метким  щелчком  отправил  окурки  в  решетку
ливневой канализации. Случайные прохожие не обращали на него внимания,  мало
ли какой бомж присел отдохнуть под свастикой! И тут...
   Черкизян не спеша расстегнул  брюки  и  принялся  на  глазах  прохожих  и
оперативников под прицелами телекамер ожесточенно мастурбировать.  Полковник
Терехов беззвучно взвыл и прикрыл глаза ладонью.
   - Я же говорил ему не подавать никаких знаков!  Разговоры  пассажиров  на
автостанции стихли,  словно  людей  выключили.  Полсотни  глаз  смотрели  на
Черкизяна, который самозабвенно занимался самоудовлетворением.
   - Мама, а что это дядя делает? - раздался детский голосок. - Он что, писю
себе хочет оторвать? Надо ему сказать, что так  нельзя,  она  потом  у  него
болеть будет.
   Молодая мама, взглянув на Черкизяна, тихо ойкнула и зашипела:
   - Молчи, дядя больной.
   Муму, оторопев, взирал на террориста. "Или он идиот, - подумал Сергей,  -
или очень хитрый."
   Постепенно перед Черкизяном стали останавливаться люди. С  десяток  зевак
покинули автостанцию и перекочевали к стене.
   - Товарищ полковник, что делать  будем?  -  поинтересовался  оперативник,
остановившись рядом с Тереховым.
   - Не знаю, - возможно,  впервые  в  жизни  полковник  показал  на  службе
собственное бессилие.
   Черкизян внезапно  замер,  поднял  голову  и  увидел  перед  собой  толпу
любопытных,  взиравших  на  него  одновременно  с  интересом  и  ужасом.  Он
застегнул штаны.
   - Эй, мужик, ты уже кончил? - крикнул  ему  паренек  с  бутылкой  пива  в
руках. - Ты что, из дурки убежал?
   - Из застенков вырвался. Меня сатрапы повязали.
   Сквозь небольшую толпу уже пробирались оперативники.
   И тут Черкизян, напуганный таким  вниманием  к  своей  персоне,  вскочил,
петляя, побежал по площади. Как и все сумасшедшие, он бегал быстро и  ловко.
Одна из машин с оперативниками, перекрывавшая выезд  из  площади,  рванулась
наперерез беглецу.
   "Наверное, он очень хитрый, косит под  дурака."  Дорогину  не  оставалось
времени на раздумье, он решил, что это сообщники пытаются вывезти террориста
в момент всеобщего замешательства. Сергей сорвался со  скамейки  и  бросился
вперед.
   Он  очень  точно  рассчитал  место,  в  котором  должны  были  пересечься
траектории  движения  машины  и  бегущего  Черкизяна.  Муму  опоздал  совсем
чуть-чуть: двое крепких  мужчин  уже  выскочили  из  автомобиля  и  пытались
затолкнуть упирающегося террориста в салон. Побросав метлы, к машине мчались
дворники в оранжевых жилетах и три милиционера в штатском. Раздумывать  было
некогда. Дорогин в прыжке ударил одному из мужчин в плечо, сбив его  с  ног.
Второй, продолжая сжимать руку Черкизяна, попытался увернуться, но машина не
дала ему отступить еще на десять спасительных  сантиметров.  Кулак  Доронина
вскользь ударил его в голову.
   Черкизян заверещал, вырвался и плюнул на  Сергея  густой  вязкой  слюной.
Телевизионщики не могли долее оставаться в укрытии, такое следовало  снимать
вблизи. Операторы мчались по площади наперегонки, продолжая снимать с плеча.
   На Дорогина набросились сзади сразу три милиционера в штатском,  заломили
руки, повалили на асфальт. Черкизяна затолкали в машину, захлопнули  дверку,
и автомобиль, даже не разворачиваясь, задним ходом понесся к улице, при этом
бешено сигналя.
   Полковник Терехов, боясь попасть в  прицел  телекамер,  сел  в  служебную
"Волгу", захлопнул дверцу и обхватил голову руками.  Но  он  не  имел  права
расслабляться,  не  имел  права  переживать  за  неудачу.  Командир   обязан
принимать решение в любой, даже самой идиотской, ситуации.
   - Сходи, - бросил он шоферу, - пусть ко мне приведут того, кто  напал  на
наших, пытался отбить Черкизяна. И проследи, чтобы его не били.
   Дорогину все ж успели нанести  несколько  ощутимых  ударов.  Больше  всех
старался тот оперативник, которого он уложил одним  ударом  на  асфальт.  Из
разбитой губы Сергея текла кровь, передний зуб, как ему  казалось,  шатался.
Он уже сообразил, что произошло, но найти какие-нибудь вразумительные  слова
в свое оправдание, после того как чуть не  вырубил  двоих  милиционеров,  не
мог, как ни старался. Чувствовал, что ни скажи, снова получишь по морде  или
под дых, поэтому лучше молчать.
   Наручники туго стягивали руки за спиной.
   -  Его  полковник  к  себе  требует,  -  выдохнул  шофер,  подбежавший  к
оперативникам.
   Тот из них, у которого из ссадины на лбу сочилась  кровь,  взмахнул  было
рукой, чтобы ударить Дорогина, но, увидев объектив телекамеры,  он  медленно
разжал пальцы, помахал ладонью, будто посылает привет маме или невесте.
   - Твое счастье, - процедил сквозь зубы милиционер,  -  иначе  бы  я  тебя
урыл.
   Дорогин не ответил, понимая, что сказанное - чистая  правда.  Окажись  он
сейчас  со  скованными  за  спиной  руками  в  безлюдном  месте,   противник
реализовал бы угрозу без всяких угрызений совести,  руководствуясь  правилом
"не око за око", а "челюсть за зуб".
   Единственным человеком, который мог спасти Дорогина в этой ситуации,  был
полковник Терехов. Но у Сергея не было уверенности, что его ведут  именно  к
нему. Мало ли полковников в милиции?
   Терехов встретил его растерянной улыбкой:
   - Снимите наручники, - сказал он, - и пусть садится ко мне в машину.
   Оперативник нехотя расстегнул браслеты и еле удержался от того, чтобы  не
толкнуть Сергея в спину.
   - Тебя-то каким ветром  сюда  занесло?  -  подозрительно  поинтересовался
Терехов.
   - Как и вы, клюнул на звонок.
   - Тебе звонили персонально?
   - В редакции оказался.
   - А-а, - протянул полковник. - Идиотство,  конечно,  полное,  -  вздохнул
Терехов, - но Белкина у них, в этом нет сомнения.
   - Великий мастурбатор - он и  есть  ваш  террорист?  -  спросил  Дорогин,
прислушиваясь к тому, как кровь расходится по затекшим пальцам.
   - Мне кажется, я понимаю меньше твоего, - признался полковник.
   - По-моему, Белкину они сюда и  не  привозили.  Тем  временем  мужчина  с
бриллиантом, стоявший под часами с букетом, еще раз взглянул на часы,  затем
вошел в туалет, закрылся в кабинке, бросил цветы в мусорную корзину и достал
мобильный телефон.
   - Полковник Терехов? - в трубку произнес он. - Вы не сдержали свое слово.
Наш товарищ был не один, вся площадь кишела вашими людьми. Поэтому, чтобы вы
стали понятливее, мы вскоре пришлем вам палец Белкиной или ее  ухо.  Условия
следующего обмена сообщу позже, - и мерзавец отключил телефон, спрятал его в
карман и, выйдя из кабинки, старательно вымыл руки.
   - Да... - произнес Терехов в уже молчавшую трубку мобильного телефона.
   - Это они звонили? - спросил Дорогин.
   - Да, - устало произнес  Терехов.  -  По-моему,  они  блефуют:  пообещали
выслать палец или ухо... - собственный голос показался самому Терехову чужим
и бесстрастным.
   - Вы им верите?
   - Приходится, - криво усмехнулся полковник. - Дорогин,  держись  подальше
от всего этого. Мне ты не поможешь, а неприятностей наживешь много. Вот тебе
совет: подойди к тому парню  и  попроси  у  него  прощения.  Хотя  я  сильно
удивлюсь, если после этого он не заедет тебе по роже.
   Мимо машины прошествовала группа тележурналистов.
   - Стервятники! - сквозь зубы произнес  Терехов.  -  Теперь  еще  и  перед
начальством придется оправдываться по полной программе.
   - Я вам сочувствую. Прощения я попрошу, но я должен знать, меня задержали
или я свободен.
   - Пока свободен, Дорогин, дальше не знаю. Еще раз попадешься  у  меня  на
пути, спасать не стану.
   - Спасибо.
   Мужчины обменялись крепким рукопожатием.
   Оперативник с разбитым  лбом  стоял  у  фонарного  столба.  Ему  хотелось
припасть  ссадиной  к  прохладному  металлу,  но  не   позволяла   гордость.
Испачканный кровью носовой  платок  мужчина  то  и  дело  смачивал  холодной
минералкой, купленной в киоске, и вновь прикладывал к ране.
   Дорогин остановился на всякий случай в двух  шагах  от  него  и  как  мог
дружелюбно произнес:
   - Извини, парень, я думал, ты из террористов, хотел сделать как лучше.
   - Полковника знаешь?
   - Мы знакомы с Тереховым.
   Мужчина то сжимал пальцы в кулак, то  растопыривал  их,  словно  выбирал,
ударить кулаком в челюсть или дать оплеуху. Затем, пересилив себя,  все-таки
произнес:
   - И ты извини меня за те пару ударов, сгоряча бил.
   - Бывает, - кивнул Дорогин и протянул руку. Мужчина  подумал,  и  все  же
пожал ладонь.
   - На сегодня инцидент исчерпан, - сказал он, прощаясь с Муму.
   "Чем больше я знаю, тем меньше понимаю, - рассуждал Дорогин, пробираясь к
гостинице  "Золотой  колос".  -  Если  урод  Черкизян  террорист,  то  тогда
непонятно,  почему  милиция  и  ФСБ  не  переловят  в  течение   суток   его
дружков-психов. Или  я  схожу  с  ума,  или  весь  мир  потихоньку  тронулся
рассудком."
   - Черкизян у нас, - доложили Терехову по рации, - что с ним делать?
   - Наденьте наручники, - сказал полковник,  обычно  не  любивший  жесткого
обращения. - Сцепите руки не спереди, а за спиной. Возвращаемся.  Никому  из
группы не общаться с журналистами.
   "Не операция по обмену получилась,  -  подумал  Терехов,  -  а  настоящая
порнография!"
 
Глава 14 
 
   Дорогин приехал к Горбушке. Место, где он в последнее время  ставил  свою
машину,  оказалось  занятым.  Да  и  на  рынке  творилось  что-то  неладное.
Лоточники кучковались, что-то активно обсуждали. Покупателей было  не  очень
много,  некоторые  лотки  вообще  пустовали,  возле  них   стояли   огромные
нераспакованные сумки, похожие на свернутые матрацы.
   Сергей шел неторопливо, держал руки в карманах. Он  оглядывался,  пытаясь
отыскать взглядом знакомую фигуру, но маленького Сильвестра, как ни  пытался
Дорогин, нигде заприметить не смог. "Может, не приехал, а  может,  со  своей
машины торг ведет."
   У него имелось здесь дело, как-никак в  прошлый  приезд  он  заказал  две
кассеты миловидной пожилой женщине и сейчас решил, что зайдет к ней. Сновали
на рынке и подозрительные люди. У Дорогина было чутье, и он понял,  что  это
сотрудники правоохранительных органов. Те, конечно, пытались  выглядеть  как
самые заурядные покупатели, но это им не особенно удавалось.
   В кассетах они разбирались слабо и то и дело вертели головами, пристально
и цепко оглядывая торговцев и покупателей.
   Судя по всему, этот день для Горбушки был не лучшим. Что-то произошло, но
что - Сергей не мог  понять.  "ОМОН  наехал,  что  ли?  А  может,  налоговая
инспекция?" Он заметил два милицейских автомобиля. Естественно, ни на  одном
из них не было надписей, указывающих, кому они принадлежат, но по  виду,  по
антеннам Сергей понял: ребята из органов.
   Дорогин благополучно добрался до своей знакомой. У женщины на голове  был
тонкий светлый берет, немного старомодные очки. Но как ни странно,  они  шли
ко всему ее облику. Женщина держала в руках книгу в черной  обложке.  Сергей
успел прочесть название - "Унесенные ветром".
   Он подошел, продавщица опустила книгу.
   - Добрый день, - учтиво произнес Дорогин.
   - А, здравствуйте!  Не  очень  сегодня  день  добрый,  но  тем  не  менее
здравствуйте.
   - Что это у вас здесь?
   - В каком смысле? - женщина положила  открытку  в  книгу,  закрыла  ее  и
опустила на сумку. - Ой, у нас здесь такое!
   Сергей смотрел на кассеты.
   - Я принесла вам то, что вы  просили.  Качество,  правда,  не  очень,  но
смотреть можно - не экранные копии, которыми здесь торгуют каждый второй.  Я
лично экранные копии смотреть не могу. У меня на них настоящая  аллергия,  я
начинаю нервничать, удовольствия никакого не получаю.
   - Извините, как вас зовут?
   - Мария Николаевна.
   - Меня зовут Сергей.
   - Очень приятно, - женщина протянула руку с простым обручальным колечком,
Муму пожал теплую мягкую ладонь. - Сейчас я найду ваши кассеты.
   Через минуту Сергей получил две кассеты.
   - Я уже здесь стою, именно вот на этом месте, четвертый год,  но  такого,
как сегодня, еще не было.
   - Что здесь произошло? - с любопытством осведомился Дорогин.
   - Еще в девять утра,  только  мы  все  начали  разворачиваться,  налетела
милиция.  Четверых  увезли  с  собой.  Затем  вторая  волна.  Ходили,   всех
опрашивали. Может, вы и видели?
   - Что я должен был видеть?
   - Маленький мужчина ходил в бейсболке, с такими огромными ногами?
   - Маленький мужчина?
   - Да-да, он даже ниже меня, Сильвестром его звали.
   - Видел, - кивнул головой Сергей.
   - Так вот, его повесили.
   - Где? Когда? За что? - Сергей задал сразу три вопроса.
   Марии Николаевне только этого и надо было. Торговля у нее сегодня не шла,
поэтому она принялась разговаривать с приятным мужчиной, явно знающим толк в
кино.
   - Я уже ко всему привыкла за четыре  года:  и  к  ОМОНу,  и  к  налоговым
инспекторам, и ко всевозможным проверкам из разных комиссий...
   - Что искали?
   - Как всегда, я сначала думала, что нелицензионную  продукцию,  но  потом
выяснилось, ищут порнографию.
   - Нашли?
   - А то, - пожала плечами Мария Николаевна, - здесь ее у каждого  десятого
целые сумки. Налетят, распугают, разгонят... Торговцы заплатят штраф и опять
возвращаются  к  прежнему  занятию.  Доход  продукция  приносит,  почему  не
торговать?
   - Но вы же не торгуете?
   - Я - другое дело, мне мои убеждения не позволяют. Как-никак  я  двадцать
пять лет в школе отработала. Иногда ученики приходят. Представляете, если  я
стану торговать этой дрянью, как они на меня смотреть будут?
   - Да, понимаю. За что Сильвестра убили, вы знаете?
   - Кто же вам скажет? Это никому не известно.  Но  я  думаю,  он  торговал
чем-то краденым.
   - В каком смысле?!
   - Не своим товаром, а чужим.
   - Не понял?
   - Как вам объяснить, Сергей... У  каждого  торговца  свой  товар,  каждый
работает от определенного хозяина, от чьей-то фирмы. Но иногда для заработка
можно потихоньку приторговывать, чтобы  хозяин  не  знал,  переписанным  без
согласования товаром конкурентов.
   - За это убивают?
   - Как видите. Сергей, может вам каталог  дать,  вы  посмотрите,  выберите
фильмы дома, а завтра назад принесете?
   - Нет, спасибо. Завтра я здесь не появлюсь.
   - Они воюют между собой, убивают друг друга.
   - Кто они?
   - Наши хозяева. Крайними, как всегда, оказываемся  мы.  Я  Сильвестра  не
осуждаю, - сказала Мария Николаевна, - хоть он и плохой человек, но  убивать
- даже для него это слишком.
   - Я тоже так думаю, - сказал Дорогин.
   - Вы, может, слыхали, не так давно дело  было,  шесть  или  семь  человек
погибли?
   - Где? Нет, не слыхал.
   - Сожгли троих в машине, а  троих  в  доме.  Под  Москвой,  на  Медвежьих
озерах?
   - Нет, не слыхал.
   - Жестокие у них между собой стычки, никак не могут поделить рынок. Вроде
договорятся, вроде новые правила установят, каждый  свой  товар  продает,  а
потом опять... Раза по два, а то и по три в год отношения  выясняют.  Вот  в
прошлом году прямо на  рынке  драку  устроили!  Лотки  перевернули,  столько
кассет испортили, вы себе даже представить не можете!
   - Почему не могу? Представить  можно.  Чьи  кассеты  сегодня  в  основном
продаются на рынке?
   - Говорят, какого-то Мамонта, его еще Петровичем называют. Это его  людей
убили на Медвежьих озерах.
   Сергей понял,  Мария  Николаевна  осведомлена  о  том,  что  творится  на
Горбушке,  не  хуже  любого   следователя,   непосредственно   занимающегося
торговцами видеопродукцией.
   - День-другой пройдет, все наладится.
   - Вас не трогают?
   - Меня никто не трогает. Я в их дела не лезу,  ворованными  кассетами  не
торгую, так меня и обижать не за что. Разве что попросят из  хорошего  места
на место похуже переместиться, сами и помогут все перенести.
   Сергей  подумал,  что  у  Марии  Николаевны  хлеб  нелегкий.   Постоянных
покупателей немного, она рада каждому и любому старается услужить.
   Как всегда во время передела рынка и всевозможных разборок  на  Горбушке,
все враждующие группировки следят за тем, чтобы было  тихо,  чтобы  разборки
остались незамеченными для покупателя. Распугаешь  людей  с  деньгами,  кого
потом кормить? Так же было и сегодня.
   Рынок обороты сбавил. Кроме сотрудников спецслужб, крутились здесь и люди
Мамонта, и Гаспарова. Каждый преследовал свои интересы, при этом себя  никто
особо старался не афишировать.
   Появление Сергея Дорогина на рынке было замечено.  Стоило  ему  пару  раз
спросить о Сильвестре,  как  к  нему  стали  присматриваться  люди  Мамонта,
пытаясь разобраться, кто он такой и какого черта ему  здесь  надо.  Один  из
лоточников сказал, что видел  здесь  этого  мужика  раньше:  первый  раз  он
приезжал с журналисткой, потом один,  и  оба  раза  Сильвестр  продавал  ему
товар. Люди Мамонта насторожились, получив такую  информацию.  Вполне  могло
оказаться, что он причастен к смерти Сильвестра.
   Мария Николаевна как-то замялась, а затем вдруг взглянула прямо  в  глаза
Дорогина.
   - Знаете что, Сергей, мне надо избавиться от груза на душе. Понимаю,  что
ни спать не смогу, ни о чем  другом  думать.  Стыдно  мне  было  перед  вами
признаваться.., но Сильвестр на рынке мало  кому  доверял,  а  я  -  человек
нейтральный. За небольшую плату он оставлял у меня кое-какие вещи - то,  что
не хотел носить с собой и боялся оставить в машине. Я никогда в его сумку не
заглядывала...
   Сергей насторожился, доброжелательно улыбнулся, боясь спугнуть:
   - Я вас понимаю.
   - Накануне смерти он оставил у меня свой рюкзак.
   - Что в нем? - спросил Дорогин.
   - Я не знаю, не заглядывала, он не рассказывал. Я  же  вам  говорила,  не
любила я Сильвестра, плохой он человек, хотя о покойниках так не говорят. Но
отказать не смогла, уж очень он просил. Вот эта сумка, - женщина  полезла  в
один из своих баулов.
   Застучали кассеты, и она быстро, словно стыдясь  или  пытаясь  как  можно
скорее избавиться от чужого, передала Дорогину знакомый рюкзак. На этот  раз
рюкзак был тощим.
   - Он, наверное, и вам не нужен, но мне так будет легче. Заберите  его,  а
потом уж думайте, что делать дальше.
   - Вдруг там большие деньги?
   - Ну и черт с ними! Мне чужого не  надо,  а  на  хлеб  с  маслом  я  сама
заработаю.
   Дорогин взял рюкзак, тот оказался совсем легким. Он забросил его на плечо
и, попрощавшись с доброжелательной Марией Николаевной, не  спеша  зашагал  к
выходу.
   - Смотри, - сказал один из людей Мамонтова, следивший за  незнакомцем,  -
рюкзак-то Сильвестра!
   - Тут его брать не стоит, ментов полный базар, да и запретил Мамонт сеять
панику среди покупателей. Мужик он  довольно  крепкий.  Проследим,  куда  он
двинулся.
   - Может, мент?
   - Не похож.
   Они видели, что Дорогин не  контактировал  ни  с  кем  из  оперативников,
которых люди Мамонтова знали в лицо. Он был сам по себе, шел,  абсолютно  не
обращая внимания на выставленные к продаже немногочисленные кассеты,  диски.
Сергей подошел к своему автомобилю.
   - Вот черт, - сплюнул один из троих следивших, - угораздило же  его  свою
тачку рядом с ментовской поставить! И сейчас его не возьмешь!
   Машина, случайно оказавшаяся рядом, была гаишная, за рулем сидел сержант.
Сергей, уже в машине, отщелкнул карабин рюкзака, распустил шнурок,  заглянул
в недра. Там лежало несколько смятых  журналов  по  видео,  каталог  кассет,
напечатанный на машинке, футляр  от  кассеты,  завернутые  в  полиэтиленовый
пакет документы Сильвестра и солнцезащитные очки в пластиковом футляре.
   Денег, как и предполагал Дорогин, в рюкзаке  не  оказалось,  в  нем  были
теперь уже бесполезные  вещи.  Единственное,  что  могло  представлять  хоть
какой-то интерес и кое-что рассказать о покойнике, была записная книжка.
   Сергей  принялся  ее  листать.  Сначала  шли  написанные  мелким  корявым
почерком имена  и  телефоны:  Саша,  Витя,  Паша,  Эрнест,  Марианна,  затем
какие-то странные закорючки, сделанные карандашом, кое-где было  видно,  что
их стирали.
   "А, -  догадался  Дорогин,  -  наверное,  это  постоянные  покупатели,  и
Сильвестр  отмечал,  что  кому  продал,  пользуясь  только   ему   известной
криптографией. Телефоны - чтобы сообщать о появлении новинок.  Вряд  ли  это
кому-то поможет, разве что милиции.  Преступление,  вообще-то,  небольшое  -
купить порнографическую кассету. Если так рассуждать, то  и  мы  с  Белкиной
преступники. Лучше, чтобы эта записная книжка не попадала к  ментам,  лишние
неприятности людям."
   Он листал  блокнот  дальше.  Появились  пометки  с  цифрами,  инициалами,
которые говорили о том, у кого и сколько  Сильвестр  одалживал  денег,  кому
ссужал  в  долг.  И,   как   выяснил   Дорогин,   Сильвестр   был   довольно
кредитоспособен, всегда ссужал деньги под больший процент, чем брал  сам.  В
записной книжке  велась  бухгалтерия:  приходы,  расходы.  Все  записи  были
сделаны одной рукой и, судя по корявому  почерку,  самим  владельцем.  Буквы
были такими же неряшливыми, как и сам Сильвестр.
   Между страницами оказался сложенный вчетверо лист бумаги, на котором  уже
другой рукой было написано: "Медвежьи  озера".  А  под  надписью  нарисована
схема, показывающая, как проехать  от  Горбушки  к  поселку,  и  проставлено
странное время для встречи - 24.00 - 1.Ю. Все указывало на то, что  человек,
рисовавший план, был очень озабочен тем, чтобы Сильвестр никого ни о чем  не
расспрашивал.
   "Медвежьи озера-.  -  что-то  знакомое  для  Дорогина  мелькнуло  в  этом
названии. Он был абсолютно уверен, что никогда не бывал в этих местах. -  Но
где же я о них слышал? - подумал Муму и тут же хлопнул себя ладонью по  лбу.
- Белкина же совсем  недавно,  незадолго  до  исчезновения,  рассказывала  о
поездке с каким-то следователем из прокуратуры на Медвежьи озера."
   Белкина рассказала  ему  столько  историй,  что  все  их  запомнить  было
невозможно. Помнил Сергей и об обгоревших трупах, и о  спрыгнувших  с  крыши
девчонках, и о  торговцах  наркотиками,  и  о  таможенниках,  которые  берут
взятки. Подробности этих историй путались в голове Муму.
   - Случайных совпадений в жизни не бывает, - произнес Дорогин, поворачивая
ключ в замке зажигания.
   Он не предполагал, что за ним могут следить. Кому он был интересен?
   Люди Мамонтова рассуждали иначе, один из них: уже говорил по телефону:
   - Петрович, тут какой-то мужик Сильвестром интересовался.
   - Многим сейчас Сильвестр интересен, - сказал Мамонтов. - Может, это один
из его многочисленных покупателей?
   - Э нет, тут дело сложнее, -  сказал  бандит,  -  ему  рюкзак  Сильвестра
передали. Мы хотели подойти на Горбушке, но там народу много.
   - Где он?
   - Мы за ним едем.
   -  Найдите  место,  чтобы  с  ним   поговорить,   -   не   стал   слишком
распространяться Мамонтов.
   Но его люди прекрасно поняли своего хозяина: следовало взять незнакомца в
оборот. Они все еще опасались, что тот может оказаться сотрудником  милиции,
но Дорогин ехал по городу, нигде не останавливаясь, словно имел четкую  цель
впереди.
   - В ментовку не заехал,  никому  не  позвонил,  -  переговаривались  люди
Мамонтова.
   - Где бы его прижать?
   В городе такой возможности  не  представилось.  На  шоссе  движение  было
довольно оживленным, и бандиты не рисковали устраивать гонки. Если бы стояла
ночь, было бы проще: прижал к обочине, и потом никто не обратит внимания  на
автомобили с погашенными фарами.
   Дорогин ехал быстро. Уже на подъезде к Медвежьим  озерам  один  из  людей
Мамонтова засомневался:
   - Уж больно дорога знакомая, - обратился он К шоферу.
   - Вот и я думаю. Тут же наших положили.
   - К кому он направляется?
   - Держись на всякий случай подальше, но из виду не упускай.
   Сергей ехал точно по плану, начерченному рукой  покойного  видеоинженера,
той самой дорогой, по которой ехал Сильвестр, чтобы забрать партию кассет  с
ворованным порнофильмом. Он пытался рассмотреть крышу дома, обозначенного на
плане, но видел лишь лес.  Приехав  на  место,  Сергей  резко  затормозил  и
присвистнул: на железных воротах был  номер  нужного  ему  дома,  но  самого
здания  уже  не  существовало.   Стояла   обгоревшая   коробка,   окруженная
обуглившимися деревьями с черными скрученными листьями.
   - Вот это да!
   Судя по всему, пожар произошел неделю назад.  Местами  между  углями  уже
пробилась  травка.  "Раз  уж  приехал  сюда,  нужно  понять,  что  же  здесь
произошло, расспросить соседей", -  подумал  Дорогин.  Увидев  пожарище,  он
припомнил, в связи с чем ездила сюда Белкина: "Шесть обгоревших трупов".
   Пожарище никто не охранял, ворота стояли нараспашку, и никто  не  помешал
Дорогину войти во двор. Он ходил по  пепелищу,  изредка  подковыривая  ногой
блестящие, словно лакированные, уголья. По всему было  видно,  что  тут  уже
попаслись местные жители и их чада. Пожар всегда привлекает внимание, всегда
есть  шанс  найти  что-то  уцелевшее   от   огня.   Здесь   были   сгоревшая
видеоаппаратура, множество проводов, россыпью лежали  похожие  на  клеверные
листья прокладки от видеокассет. Дорогин нагнулся, поднял одну из них. Рядом
отыскалась и металлическая оська. "Этого  добра  тут  был  целый  вагон",  -
разглядывая россыпи, решил Дорогин.
   Бандиты, следовавшие за ним, оставили машину в отдалении и  наблюдали  за
Дорогиным с солидного расстояния.
   - Не нравится мне это, - сказал бандит, вновь поднося  к  уху  телефонную
трубку. - Петрович, вот какие дела. Наш  мужик  приехал  в  Медвежьи  озера.
Ходит возле сгоревшего дома, что-то выискивает.
   - Возьмите его, только осторожно.
   - Что дальше с ним делать? - у бандитов  даже  не  возникало  мысли,  что
Дорогин сможет оказать им достойное сопротивление. В мыслях они  уже  видели
Муму в своих руках. У каждого из них было по пушке.
   - Рядом есть дом, семьдесят  второй,  там  живет  мой  приятель,  человек
надежный. Заведете гостя к нему, скажете, Петрович распорядился, а я  сейчас
подъеду.
   В трубке стоял гул: Петрович ехал в машине и разговаривал по телефону.
   А в семьдесят втором доме, о котором говорил Петрович, сидел в это  время
на веранде в спортивных штанах, в майке без рукавов и в резиновых тапках  на
босу ногу Антон Хрусталев - доверенное  лицо  Петровича,  с  которым  бывший
заключенный Мамонтов договорился, что тот будет присматривать за домом. Дома
уже не существовало, но привычка - вторая натура. С "Беломором",  зажатым  в
пальцах и давным-давно погасшим, Хрусталев поднялся с табурета и приблизился
к распахнутому окну. Сквозь зелень он увидел  мужчину,  прогуливающегося  по
пепелищу. "Нет, не прогуливается - ищет", - решил  Хрусталев,  заметив,  как
мужчина что-то ковыряет палочкой в черных угольях.
   Антон накинул на плечи пиджак, поджег папироску и, даже не прикрыв дверцу
веранды,  двинулся  к  сгоревшему  дому.  Ему  хотелось   рассмотреть   лицо
незнакомца, немного поговорить, а уж потом доложить Мамонтову, что, дескать,
наезжал сюда такой-то и такой-то, интересовался тем-то  и  тем-то.  Глядишь,
Петрович и не забудет, подкинет чего-нибудь за старания.
   - Эй, мужик, - крикнул он в спину Дорогину, опираясь локтями на невысокий
забор,  выкрашенный  зеленой  краской,  -  потерял  чего?  Или,   может,   к
родственникам приехал?
   Дорогин уже придумал,  как  "подъехать"  к  кому-нибудь  из  соседей.  Он
медленно обернулся:
   - Участок, наверное, хозяин будет продавать? Дом-то сгорел.
   И тут оба - и Хрусталев и  Дорогин  -  напряглись,  всматриваясь  друг  в
друга. У Хрусталева возможности подойти к Дорогину  не  было,  мешал  забор.
Дорогин  же  двинулся  навстречу,  его  глаза  сузились,  брови  сошлись   к
переносице. Хрусталев не  верил  собственным  глазам,  он  был  уверен,  что
Дорогина давным-давно нет в живых.
   - Серый, ты, что ли? - картинно  сбрасывая  с  плеч  накинутый  пиджак  и
распрямляя спину, воскликнул Хрусталев пересохшим голосом.
   - Я, Антон, а то кто же!
   - Тебя похоронили давным-давно. Я за упокой твоей души  не  одну  бутылку
выпил.
   - За упокой души, Антон, свечки ставят, а пьют за здравие.
   - Это мы мигом исправим, - воскликнул Хрусталев, совсем забыв,  зачем  он
шел к пепелищу.
   Через минуту Дорогин и Хрусталев шли в  обнимку,  как  одноклассники  или
однополчане. Но их сближало большее - два года, проведенные в одном  бараке,
два года в одной бригаде. Они знали друг о друге больше, чем родные братья.
   Нигде человек не познается так, как в  тюрьме.  Доверие  у  Хрусталева  к
Дорогину и у Дорогина к Хрусталеву было полное. Не виделись они  шесть  лет,
но, как сказал Хрусталев, время и годы Муму ничуть не изменили, а  не  узнал
он его лишь по той причине, что был уверен, что Дорогин давным-давно мертв.
   - Я слыхал, Серега, что у тебя дела с Резаным рисковые были?
   - Не было никаких дел, слухи это все. Ты же  знаешь,  Антон,  если  бы  с
Резаным дела были, не жил бы я.
   - Вот я и подумал. Значит, впрямь врут.
   - Ты что здесь делаешь, Антон?
   - Живу, вот мой дом. Детей не нажил. Да что  я  тебе  буду  рассказывать,
живу один.
   - Не бедствуешь, - посмотрев на дом, произнес Дорогин.
   - Ничего особенного, живу как  все.  На  "Беломор"  и  водку  хватает,  а
большего мне не надо.
   Преследователей Дорогина смутила встреча. Вновь  пришлось  связываться  с
Петровичем. В дом, куда они  собрались  заволочь  Дорогина  по  распоряжению
Мамонта, Муму пошел сам - в  обнимку  с  хозяином.  Петрович  тоже  удивился
услышанному.
   - Ждите там, никуда не лезьте. Только не упустите его.  Приеду,  решу  на
месте.
   - Слушай, Антон, чей это дом?
   - Какой, - картинно осмотрелся Хрусталев.
   - Сгоревший.
   - Действительно купить хочешь?
   Дорогин замялся.
   - Ты хоть мне не ври. Как тебе сказать, Серега...  Дом  этот  принадлежал
одному, а записан был на другого. Короче, хозяина я знаю, сидели вместе, как
с тобой, правда, не два года, а шесть месяцев. После того как ты ушел, он  у
нас на зоне появился. Я за домом присматривал, он меня подкармливал.
   - Хорошо же ты за ним присматривал. И машина небось у тебя есть?
   - Конечно есть, "жигуленок", больше мне не надо.
   - Ив карты играешь?
   - Иногда играю, да тут, правда, не с кем. Но с тобой, Серый, я играть  не
сяду.
   Дорогин рассмеялся:
   - Дом странный, аппаратуры в нем было много.
   - Было много, теперь ничего нет.
   - Что там делали? Хрусталев тут же засуетился:
   - Чего это мы с тобой сидим на сухую? Я сейчас, - и он бросился накрывать
стол.
   Три кота постоянно мешали хозяину, норовя забраться в холодильник.
   - Пошли к черту! - и Хрусталев принялся  разбрасывать  котов,  цепляя  их
ногой под  животы.  Но  наглые  животные  тут  же  возвращались,  ничуть  не
обидевшись. - Ночевать у меня будешь, сам Бог тебя мне послал.
   Сергею хотелось расспросить Хрусталева подробнее,  но  тот  умолкал,  как
только речь заходила о сгоревшем доме. "Выпьем,  тогда  расспрошу,  -  решил
Сергей. - Спиртное языки развязывает.  Хотя  Хрусталев  научен  жизнью,  зря
болтать не станет. Может, мне кое-что и расскажет."
   Когда на столе стояли закуска и холодная водка, Дорогин сказал:
   - Я не случайно здесь оказался.
   - Я ждал, что ты признаешься наконец.
   - Долго объяснять, - наморщил лоб Муму. - Одному хорошему человеку плохо.
След сюда вывел. Я не знаю, что здесь произошло, проясни.
   Хрусталев сомневался, имеет ли он право выдавать чужой секрет,  но  потом
все-таки решил, что Дорогин свой и два года, проведенных вместе, дают ему на
это право.
   - Кино здесь переписывали, пиратские кассеты. Теперь уже  можно  сказать,
ведь дом сгорел. Ты не выдашь...
   - Порнографические фильмы переписывали? - напрямую спросил Муму.
   - Вот этого я не знаю. Я в чужие дела глубоко  не  лезу.  Меня  за  домом
просили присматривать, да и за ребятами, которые там  работали.  А  что  они
переписывали, куда потом кассеты уходили - меня это не касается.  Я  сторож,
сторожу много знать не положено.
   Дорогин  понял:  здесь  переписывались   порнографические   фильмы,   тут
располагалась маленькая кинофабрика, отсюда кассеты уходили на  Горбушку,  и
тут получал свой товар Сильвестр.
   Держа в руках небольшой стаканчик с водкой, Сергей поинтересовался:
   - Антон, ты, часом, такого маленького мужичка, метр с  кепкой,  здесь  не
видел?
   Антон тут же посмотрел на пустой рюкзак, стоявший  на  скамейке  рядом  с
Дорогиным, затем ухмыльнулся:
   - Сильвестра, что ли?
   - Его самого.
   - Видел пару раз.
   - Убили Сильвестра.
   - Знаю, - спокойно произнес Хрусталев и предложил:
   - Выпьем за упокой души.
   Послышался шум мощного двигателя,  и  возле  ворот  остановился  огромный
черный  джип.  Хрусталев  по-гусиному  вытянул  шею  и  испуганно  заморгал,
вспомнив, что собирался  позвонить  Петровичу,  а  тут,  на  тебе,  Петрович
приехал сам.
   Хрусталев зашептал Дорогину:
   - Ты молчи, ты ничего не знаешь.
   - Твой хозяин приехал?
   - Он самый. Не обращай на него внимания, переговорю по  делу,  и  все.  О
том, что тебя дом интересует, ни гу-гу.
   Петрович не стал дожидаться, пока Хрусталев откроет ему ворота, и с тремя
охранниками  сам  прошел  в  дом.  Такое  случалось  редко,  обычно   охрана
оставалась на улице. Петрович, недружелюбно глядя то на Хруста-лева,  то  на
Муму, пожал хозяину руку.
   Хрусталев оправдывался:
   - Это кореш мой, - он указал на Муму, - вместе на зоне сидели.  Заехал  в
гости проведать, давно не виделись. Я уже думал, он на том свете,  а  гляди,
жив.
   - В самом деле, странно, - сказал  Петрович.  -  Узнал,  что  ты  жив,  и
приехал?
   - Да.
   Мамонтов подошел к Сергею, подал руку и  назвался.  От  Муму  не  скрылся
взгляд Петровича, который тот бросил на рюкзак Сильвестра.
   - Наверное, я вам мешаю, - сказал Дорогин, - пойду посижу в машине, потом
вернусь.
   - Нет, - сказал Мамонтов, - я не надолго приехал. Я с Антоном потолкую, а
ты посиди, - Петрович чуть заметно подмигнул охраннику, потрепал  Хрусталева
по плечу и повел его в дом. На веранду выходила глухая дверь, она закрылась.
   Дорогин сидел положив руки на стол, трое охранников  Мамонтова  стояли  у
стены. Бездействие длилось недолго. Охранники были абсолютно уверены в своем
превосходстве, Дорогин не шевелился. Один из охранников медленно приблизился
к нему.
   - Хороший рюкзак у тебя, мужик, - сказал он, протягивая руку, чтобы взять
вещмешок Сильвестра.
   - Не трогай, не твое, - сказал Дорогин.
   - И не твое, - охранник схватил рюкзак за лямку.
   Дорогин перехватил его руку за запястье и сжал пальцы. Со  стороны  могло
показаться, что это почти безобидный жест, мол, не бери чужое. На  самом  же
деле охранник даже не мог  выдернуть  руку.  Он  попытался  свободной  рукой
вынуть пистолет из-за пояса брюк, но тут же получил удар  ногой,  нанесенный
из-под стола, и осел на землю.
   Два других охранника бросились на подмогу. Драка оказалась  короткой,  но
жестокой. Два стула разнесли на куски,  стол  переломили  пополам,  по  полу
валялись осколки посуды, растоптанные огурцы, помидоры. Лишь  бутылка  водки
каким-то чудом уцелела, откатившись к  перилам,  возле  нее,  как  охранник,
уселся худой кот, готовый в любой момент юркнуть  между  балясинами  ограды.
Дорогин держал в руках парабеллум одного из бандитов, два  других  пистолета
уже лежали на перилах. Охранники оказались на полу и боялись поднять головы.
   Мамонтов  с  Хрусталевым  не  успели  переброситься  и  словом.  Петрович
пристально с укоризной смотрел на Антона,  мол,  зачем  ты  меня  обманывал?
Хрусталев вжал голову в плечи, его невинный обман  мог  обернуться  большими
неприятностями.
   - По-моему, все, - сказал Мамонтов, - когда возня на веранде стихла.
   Он открыл дверь и вышел на веранду. Хрусталев стоял за спиной  Петровича.
Дорогин навел пистолет на  Мамонтова,  но  в  его  глазах  не  было  злости.
Мамонтов побледнел, глядя на своих поверженных  охранников,  затем  медленно
скосил взгляд на Антона. Тот развел руками.
   - Серый, кончай, они свои!
   - Может, тебе и свои, а мне они не друзья.
   - Погоди, Серый, - сказал Мамонтов, делая шаг.  Ствол  пистолета  смотрел
ему прямо в лоб, но Петровича это ничуть не смущало. Он прекрасно знал, если
бы у Сергея была цель положить его прямо на веранде, он не стал  бы  медлить
ни секунды. К чему упускать шанс? Патронов в  обойме  хватило  бы  на  всех,
хватило бы и на контрольные  выстрелы  в  головы.  Но  контрольные  выстрелы
Дорогину делать не стал бы, каждая пуля была бы смертельной.
   Рука с пистолетом медленно опустилась  вниз,  и  уже  как  хозяин  Сергей
бросил:
   - Садись, Петрович, поговорим.
   - Пошли вон! - рявкнул Петрович на свою охрану. - А ты, Антон, собери нам
на стол. Чувствую, разговор у нас будет непростой.
   - Стола-то нет, - отозвался Хрусталев, - стулья тоже побили.
   - Возмещу, не волнуйся.
   - Стол - не вопрос.
   Из дома Антон принес стол,  застланный  белой  скатертью  с  незатейливой
вышивкой по углам, быстро принялся накрывать. Хотел поставить три рюмки,  но
потом понял, ему в разговоре участвовать не придется. Поставил две, взглянул
на Петровича - сделал правильно, тот одобрительно кивнул.
   Дорогин, сидя на скамейке, взял пистолет за ствол и подал его Петровичу:
   - Твоя пушка, мне чужого не надо, я привык обходиться без оружия.
   - Видал!
   - Я бы на твоем месте охрану заменил, - посоветовал Дорогин.
   - На каждого умельца находится мастер. И  на  тебя  управу  можно  найти,
поэтому и не предлагаю идти работать ко мне.
   - Я бы и не пошел, у меня своих дел по горло.
   - - Богатым ты не выглядишь, но и на бедного не тянешь.
   Хрусталев спиной открыл дверь, как тень исчез в недрах дома  и  затаился,
как таится кот, боящийся чужих в доме.
   Петрович сам взял бутылку водки. Рука его была мощная, казалось, сожми он
бутылку - и стекло хрустнет в пальцах. Рука не дрожала.  Муму  почувствовал,
что Петрович успокоился и можно поговорить. Он ощущал  уважение  к  себе  со
стороны Мамонтова. - - Чего  тебе  надо?  -  наполнив  рюмки,  задал  вопрос
Петрович. - Может, знаешь, чего я не знаю?
   - Вряд ли.
   - Тогда давай за знакомство выпьем и поговорим.
   - Пить не буду, за рулем.
   - Принципиальный ты мужик.
   - На том и стою.
   - Что тебя сюда привело? Только не юли, говори правду.
   Сергей немного помедлил, вытащил  из  кармана  пачку  сигарет,  предложил
Петровичу. Закурил.
   - Ищешь?
   - Ищу, - признался Дорогин.
   - Что-то или кого-то?
   - Человека ищу.
   - Наверное, дорожишь ты этим человеком. Женщина, что ли?
   - Женщина, - признался Сергей.
   Петрович немного напрягся, его плечи сжались, он весь  набычился,  словно
готовясь к  прыжку.  Разговоров,  о  женщинах  он  не  любил,  от  них  одни
неприятности. Ведь могло оказаться, что жена,  дочка  или  сестра  незваного
оказались втянутыми в порноиндустрию.
   - Что за женщина?
   Дорогин,  ничего  не  утаивая,  рассказал  Петровичу   почти   все.   Тот
внимательно слушал, вначале  напряженно,  затем  лицо  его  стало  абсолютно
спокойным,  на  губах  появилась  улыбка,  глаза  заблестели.  К   похищению
журналистки ни он, ни его люди не имели  отношения,  как  и  к  производству
злополучного фильма.
   - Значит, поделом Сильвестру! Не хрен  ворованным  торговать!  За  это  и
поплатился. Придурок! Великаном себя называл, недоросток!
   В словах Петровича не было ни толики жалости. Он  говорил  о  Сильвестре,
как хозяин говорит о случайно попавшей под  колеса  проезжающего  автомобиля
курице, и таких куриц у него без счета.
   - Вот что я тебе скажу, Дорогин, к твоей журналистке ни я,  ни  кои  люди
никакого отношения не имеем. И к фильму тоже.
   - Кто имеет?
   Петрович передернул сильными плечами, вытер испарину на лбу,  налил  себе
еще рюмку водки. Одним глотком выпил, закусил соленым огурцом.
   Сергей ждал.
   - Насчет террористов из "русского порядка" я тебе конкретно не  скажу,  с
этой публикой не вожусь и водиться не собираюсь. Меня не политика, а  деньги
интересуют. Но и мне  не  верится,  что  журналистку  придурки  украли.  Они
горазды народ пугать, могут бомбу  подложить,  гранату  взорвать,  но  людей
брать в заложники... Это или чеченцы, или арабы умеют. Люди вроде меня  этим
не занимаются.
   - Я и не сказал, что она у тебя, - напомнил Дорогин.
   - По глазам видел, ты об этом подумал.
   - Она приезжала сюда со следователем из прокуратуры,  когда  твоих  людей
здесь положили и дом сожгли.
   - Слыхал о ней. Но что мне журналистка? С бабами я не  воюю,  -  Петрович
немного помедлил, не желая возводить напраслину  даже  на  своих  врагов.  -
Скажу тебе, а ты уж решай, как дальше поступать. Мне лично кажется, ее из-за
фильма уперли, кому-то сильно не хотелось огласки.
   - Кому именно?
   - Тем, кто фильм снял.
   - Просвети.
   - Людей в нашем деле не так уж много, их по пальцам пересчитать можно.
   - Ты знаешь, кто фильм снял? Петрович развел руками:
   - Кто - не знаю, а вот где - догадываюсь. Но  не  обещаю.  Есть  укромное
место, подпольная студия...
   - Эти люди твоих ребят положили? Петрович кивнул:
   - Потому и не говорю тебе точно. Злость у меня на них имеется, подумаешь,
что хочу натравить на конкурентов.  Ничего  подобного,  понравился  ты  мне.
Место там укромное, может, и журналистку твою там держат.
   Сергей не спешил спросить, где это место. Петрович был из тех  людей,  на
кого бесполезно давить. Захочет -  скажет,  захочет  -  век  будет  молчать,
клещами слова не вырвешь.
   Дверь в дом приоткрылась, и Хрусталев выглянул на террасу.
   - Петрович, кофе с печеньем подавать? Мамонтов ухмыльнулся:
   - Ты, Антон, скоро в официанта превратишься. Лучше чаек покрепче замути.
   - Секундочку, - и Хрусталев исчез. Мамонтов смотрел на сгоревший дом,  на
чаек, расхаживающих по пепелищу, и негромко произнес:
   - Местечко это под Зеленоградом,  Брехово  называется.  Дом  из  красного
кирпича, немного на отшибе, с кирпичным забором. Еще.., на колонках каменные
ананасы стоят. Там один такой. Если захочешь, найдешь. Сам я  давно  там  не
был, - и Мамонтов ухмыльнулся. - Но место точное, чужих туда не пускают.
   - Охрана?
   - Кто ж его теперь знает? Я бы па их месте охрану поставил. Если и держат
они твою журналистку, то там. Что знал, то рассказал, - и Петрович  картинно
развел руками, мол, не обессудь, если пустое наговорил.
   Дорогин и не ожидал большего. Даже в самый первый момент, когда он увидел
Мамонтова, то почувствовал: человек сделан из такого же материала, как и  он
сам, только пошел  другим  путем.  Мамонтов  повертел  в  руках  парабеллум,
отнятый у одного из охранников, и протянул Дорогину.
   - Серый, если ствол нужен, бери, он чистый, не беспокойся.
   Поколебавшись, Дорогин все-таки принял подарок.
   - Потом верну.
   - Возвращать не надо. Засветло туда не  суйся,  -  предупредил  Мамонтов,
словно Дорогин уже сказал, что едет в Брехово, - к чужакам присматриваются.
   - Спасибо, - Муму пожал руку Петровичу и шагнул к двери.
   - Чайку не попьешь?
   - Есть еще дела.
   Муму столкнулся с Хрусталевым прямо на пороге. Тот держал круглый  поднос
с пол-литровыми чашками горячего чая.
   - Чайку?
   - В другой раз подъеду, выпьем не только чая.
   Хрусталев  ощутил,  что  взаимопонимание  между  Мамонтовым  и  Дорогиным
достигнуто и Петровича теперь опасаться нечего.
   Дорогин уехал.
   Мамонтов продолжал сидеть, далеко  отодвинувшись  от  стола,  на  котором
ветер трепал выцветшую скатерть, и мелкими глотками пил горячий чай.
   - Хороший мужик, - проговорил он, глядя на пепелище. - Жаль, не со мной.
   - Он вообще ни с кем, - вставил свои три копейки  Хрусталев,  -  он  один
работает. Поговаривали, что даже Резаный с ним совладать не смог.
   Мамонтов отмахнулся от Хрусталева:
   - Вряд ли. Чем он раньше занимался?
   - Каскадером был, в кино снимался.
   - Оно и видно, - проговорил Мамонтов, - есть в нем что-то от артиста.
   - На него наехали сильно, деньги вернуть требовали, которых он  не  брал.
Жену и детей положили. Он разобрался, как мог, и сел.
   - Серьезный пассажир. Слыхал я про него, - и Мамонтов резко поднялся.
   Хрусталев глядел на него выжидающе, сам не напоминал об обещанном.
   - Да, компенсация тебе полагается, - и Петрович  вытащил  триста  баксов,
положил на вытертую скатерть. - Двести за неудобство, а сотку за то, что  не
пожалел скатерть.
   - Лучшую достал.
   - Верю, раньше я ее у тебя не видел. Теперь, когда буду приезжать, всегда
стели.
   - Предупреждай о приезде, - Хрусталев  быстро  засунул  деньги  в  карман
потертого пиджака. - Дом отстраивать собираешься, Петрович?
   - Подумаю еще, но не раньше, чем дела пойдут.  Если  уцелею,  снова  дело
завертим. А пока не до  строительства.  Разберусь  с  врагами,  тогда  видно
будет, - и Петрович, тяжело ступая, двинулся к калитке,  возле  которой  его
поджидали трое охранников.
   Он смотрел на своих ребят так, как учитель смотрит на учеников, -  не  на
отличников, а на самых что ни на есть нерадивых. Бандиты опустили головы,  и
Петровичу даже показалось, что они готовы провалиться  сквозь  землю,  стать
ниже травы, тише воды. Они бросили окурки, нервно втоптали их в землю.
   - Что стоите, уроды? - зло прошипел Мамонтов. - С одним  трое  справиться
не смогли!
   - Петрович, он крутой!
   - Крутой.., а вы лыком шиты?
   Телохранители еще больше смутились. Петрович стоял перед ними -  сильный,
огромный, как шкаф. Он держал кулаки сжатыми, и  телохранителям  показалось,
что сейчас Мамонтов станет их избивать, а они окажутся не в  силах  защитить
свои рожи. Но Петрович лишь плюнул под ноги зло и пренебрежительно.
   - Еще один такой прокол - и вы свободны. Что такое  свобода  в  понимании
Мамонтова, охранники знали прекрасно. Никому из них уже не жить, Петрович не
оставит их гулять, как лошадей на лугу.
   Они быстро забрались в  машину.  Самый  широкоплечий  бросился  к  задней
дверце, хотел открыть ее для хозяина, оказать маленькую услугу.
   - Отвали, урод, сам открою! -  Петрович  положил  руку,  рванул  на  себя
дверцу. Джип, тяжелый и огромный, на широченных колесах, качнуло, словно это
была детская коляска. Он забрался на заднее сиденье.
   Хрусталев стоял у двери  в  накинутом  на  плечи  пиджаке  и  смотрел  на
Мамонтова. Интуиция ему подсказывала, что и Мамонтов,  и  его  люди  уже  не
жильцы на белом свете, появилась неизвестная ему ранее сила, которая  сметет
их всех, как ветер сметает опавшие листья с дорожки сада.  Но  что  за  сила
стоит за Муму, Антон Хрусталев пока еще не понимал. "Надо уносить  ноги",  -
подумал он сам о себе и принялся расставлять покалеченную мебель.  Делал  он
это безо всякой злости, понимая, что поломанная мебель - такие  же  издержки
его работы, как опилки при работе плотника.
   - Да, Серега, - шептал Антон,  -  не  в  добрый  час  ты  появился.  Даже
посидеть не дали, даже водки не выпили.
   И еще в душе Хрусталева шевельнулось предчувствие, что виновен  в  гибели
Мамонтова скорее всего  будет  Сергей  Дорогин,  невесть  откуда  взявшийся,
неизвестно на кого работающий и неизвестно какие цели преследующий  в  своей
жизни.
   Прибрав поломанные стулья, разбитый стол, битую посуду,  Антон  Хрусталев
налил себе стакан водки, посадил  на  колени  котенка,  левую  руку  положил
котенку под живот, в правую взял стакан и, закрыв глаза, не отрываясь выпил.
   - За тебя, Серега! Дай Бог тебе удачи!
   Дорогина Хрусталев уважал, в отличие от Петровича. "Этот  не  отступится,
пойдет до конца, ничто не сможет остановить Сергея. Если его ни  тюрьма,  ни
зона не смогли сломать, то и Петровичу, и его врагам с ним не сладить. Не по
дороге им с Дорогиным!" - грубо скаламбурил Хрусталев, наливая  себе  второй
стакан водки.
   Хрусталев чувствовал, что ему сейчас надо напиться, чтобы все хоть как-то
уложилось в голове, чтобы мысли пришли в порядок и не  было  того  странного
чувства, что земля, как лед, трескается под ногами, проваливается  и  резко,
словно льдина, уходит в сторону, становясь торчком. "Уеду я отсюда  хотя  бы
на время, месяца на два... А как же  котята?"  -  подумал  Хрусталев,  нежно
гладя котенка, который заурчал под его пальцами ласково и преданно.
 
Глава 15 
 
   В Брехово, за высоким забором из красного  кирпича,  в  двухэтажном  доме
Эдуард Гаспаров бывал всего два раза, хотя этот дом  и  принадлежал  ему.  В
первый раз он сюда наведывался, когда средний брат купил этот дом якобы  под
жилье. Затем брата не стало, и дом перешел к Гаспарову-младшему.  Вот  тогда
Гаспаров приехал сюда во второй раз -  переоформить  документы.  С  местными
властями все было договорено,  никто  в  дом  не  совался.  Каждый  месяц  в
последний понедельник кто-нибудь из людей Гаспарова платил  деньги  местному
чиновнику. Платил Гаспаров не очень много - триста долларов.  Для  него  это
были не деньги, а вот  для  чиновника  -  неплохая  подкормка.  И  чиновник,
краснолицый Бухвостов, чувствовавший себя в Брехово полновластным  хозяином,
этим деньгам радовался как ребенок.
   За год получалась неплохая сумма, и претензий к жителю дома  из  красного
кирпича на краю Брехово у  Матвея  Бухвостова  не  возникало.  За  последние
четыре года ни одного  скандала,  ни  шума,  ни  гама.  Так  что  Бухвостову
оставалось лишь радоваться и прятать денежки, полученные от Гаспарова.
   В  разное  время  разные  люди  бывали  за  красным  кирпичным   забором.
Территорию дом и участок занимали приличную - гектар с небольшим,  хотя,  по
документам, за домом числилось всего лишь пятьдесят соток. Но на такие  дела
и Бухвостов, и  его  помощники  давным-давно  закрыли  глаза.  Люди  в  доме
появлялись интеллигентные, приезжали на хороших машинах, местных жителей  не
беспокоили, в контакт с ними не входили. А что они там делают, Бухвостова не
очень интересовало.
   Между тем жизнь в доме шла интересная. За высоким кирпичным  забором,  за
толстыми  кирпичными  стенами  снимались   порнографические   фильмы   и   в
большинстве своем  благополучно  уходили  на  Запад:  в  Финляндию,  Швецию,
Германию, Францию, Англию - туда, куда удавалось их продать.  После  ужасных
разборок   на   Медвежьих   озерах   основное   производство    порнофильмов
сконцентрировалось именно здесь, в Брехово.
   На первом этаже,  переделанном  и  перестроенном,  располагалась  студия,
оборудованная по всем правилам. Выгородки, интерьеры, свет, вентиляция  -  в
общем, все для того, чтобы снимать, ни на  что  не  отвлекаясь.  Внизу,  под
домом, имелся гараж, а за домом, обсаженным кустами,  размещался  выложенный
итальянской плиткой бассейн -  десять  на  восемь  метров,  в  котором  тоже
снимались сцены фильмов. Гараж под домом на три машины использовался большей
частью как  запасной  съемочный  павильон.  Второй  этаж  дома  и  чердачные
помещения занимали аппаратные, в которых монтировались фильмы, и комнаты,  в
которых дневали и ночевали работники.
   Платил  Эдуард  Гаспаров  щедро,  хотя  о  том,  что   все   производство
принадлежит ему, никто, кроме Тимура Супонева, не знал. Все  были  убеждены,
что именно Су-понев является  хозяином  аппаратуры,  осветительной  техники,
видеомагнитофонов, камер, машин, операторов, режиссеров и нанятых для съемок
артистов.
   Последнюю неделю работа шла полным ходом. Один  фильм  уже  монтировался,
съемки второго подходили к завершающей стадии.  Наверху,  на  втором  этаже,
вовсю кипел монтаж, а внизу шли съемки. Наверх имели право подниматься  лишь
режиссер и те, кто там жил.
   Раньше дом охраняли три человека,  но  после  Медвежьих  озер  Супонев  с
Гаспаровым охрану увеличили до шести человек.  Все  шестеро  были  вооружены
пистолетами, все числились сотрудниками Московского охранного агентства и на
ношение оружия имели документы.
   Съемки закончились поздним вечером. Участники порнофильма, три женщины  и
двое мужчин, переоделись и, быстро перекусив, вышли во двор.  Они  стояли  с
сигаретами на крыльце, ожидая водителя микроавтобуса. Когда тот появился, он
коротко бросил:
   - Что стоите?
   - А что нам, лежать? - ответила пышногрудая блондинка с  темными  кругами
под глазами. - Так а уже, належалась и на спине, и на животе.
   Водитель  спустился  в  подвальный   гараж,   охранник   открыл   ворота,
темно-синий  микроавтобус  плавно  подкатил  к  крыльцу.  Пятеро   артистов,
оператор и  осветитель  забрались  в  салон.  Уставшие,  измученные  работой
артисты  устроились  на  сиденьях.  Охранник  побежал  к  железным  воротам,
распахнул их, и микроавтобус покинул территорию. В доме  остались  режиссер,
видеоинженер и Тимур Супонев, который приехал  к  окончанию  съемок.  Но  из
актеров его никто не видел. Он поднялся через подвал сразу на второй этаж.
   - Что у тебя тут. Роман? - спросил он у режиссера, который  пил  кофе  из
большой керамической чашки.
   - Ничего, работаем.
   - Как успехи? Через три дня все должно быть закончено.
   - Через три дня? - режиссер даже поперхнулся.
   - Через три дня - и точка!
   - Я не смогу.
   - Куда ты денешься с подводной лодки? Ты отсюда не выйдешь,  Роман,  если
не закончишь фильм. Наши  партнеры  просят,  чтобы  кассета  была  готова  к
пятнице.
   - Но у меня еще есть дела.
   - Дела, дела как сажа бела, - бросил Супонев. - Покажи, что сняли.
   - Покажи ему, - обратился Роман к видеоинженеру.  Тот  снял  со  стеллажа
четыре кассеты, подошел к видеомагнитофону.
   - По порядку или как?
   - Без разницы, - сказал Супонев, усаживаясь в вертящееся кресло  и  глядя
на монитор.
   - Ну, как угодно. Будете нажимать клавиши, если захотите на ускоренном.
   Супонев положил руку на пульт, запустил видеомагнитофон и  смотрел  минут
двадцать.  Режиссер  сидел  у  него  за  спиной,  поглощая  один  за  другим
бутерброды, на монитор он бросал взгляд лишь изредка.
   - Ничего, ничего... - выключая видеомагнитофон, произнес Супонев.
   - Нравится?
   - Я, вообще-то, это  не  люблю.  Блондинку  больше  не  снимай,  она  мне
надоела.
   - А мне нравится, - сказал режиссер. Супонев повернулся на кресле, уперся
ногой в низкий столик, на котором была  минеральная  вода,  кофе  и  большое
блюдо с бутербродами.
   - Роман, твое дело снять, слепить. А вот уж кого снимать,  давай  буду  я
решать. Не нравится она мне. Она никакая - ни рыба ни мясо, и  в  рот  берет
абсолютно невкусно.
   Продолжая жевать бутерброд, режиссер подошел к видеомагнитофону, включил,
нашел нужные планы и принялся рассматривать, причем так пристально, как врач
рассматривает рентгеновский снимок.
   - Вроде ничего...
   - Нет, больше ее не снимать, - уже  твердо  произнес  Супонев.  -  Ты  же
видишь, она никакая. Я уволю ее.
   - Зато смотри, какая у нее грудь, - на экране появилась грудь,  огромная,
колышущаяся, как два надувных шара.
   - Тебя самого это возбуждает? - ехидно спросил Супонев.
   - Не очень. Я люблю другое.
   - Я знаю, что ты любишь. Тебе мальчики нравятся, и чтоб ни одного волоска
на теле.
   - Да, нравятся, - сказал режиссер, смахивая крошки с губ.
   Он сел к видеомагнитофону  и  принялся  гонять  пленку  туда-сюда,  делая
пометки на листе бумаги. Инженер стоял у него за спиной.
   Ни режиссера, ни видеоинженера, ни продюсера  увиденные  кадры  давно  не
волновали.  К  порнографии  они  относились  не  как  потребители,   а   как
производители.
   - Значит, ты меня понял, Роман? Три дня у тебя,  начиная  с  сегодняшнего
вечера, и все должно быть закончено.
   - Я не успею озвучить.
   - Успеешь, у тебя в запасе восемьдесят часов времени.
   - Ты так считаешь.., словно я не кино делаю, а репортаж со съезда. План к
плану склеил - и готово. Подложил музычку, спели "Интернационал",  запустили
титры...
   - А вот титры не надо, - ехидно заметил Супонев,. - обойдемся без титров.
   - Это я так, по привычке.
   - Если успеешь закончить, будет премия.
   - В размере?
   - Тридцать процентов от гонорара.
   Роман взял сигарету, пригладил черные волосы:
   - Ладно, так и быть. Я посплю часа три, потом сяду монтировать.
   - Как хочешь. Я поехал. Смотри, чтобы все прошло тихо и аккуратно.
   - Как всегда,  -  сказал  режиссер.  Охрана  ждала  Супонева  внизу.  Он,
спускаясь в гараж, подозвал главного:
   - Ты, Толя, смотри, чтобы все было в полном ажуре.
   - Понял, шеф, какие проблемы!
   - Смотри, чтобы местные сюда не лезли.
   - Кто сюда залезет? Головы поотрываем!
   - Вот этого не надо, просто припугните.
   -  Припугнем,  не  волнуйтесь.  Мы  свое  дело  знаем.  Ребята,   правда,
возбудились...
   - Опять подсматривали за съемкой?
   - Что им еще делать?
   -  И  никаких  баб.  Предупреждаю,  не  дай  бог,   застану   кого-нибудь
постороннего, все с работы вылетите.
   - Никого не приведем. Не было здесь такого, чтобы мои ребята  посторонних
водили.
   Через пять  минут  ворота  открылись,  и  черный  "БМВ"  с  тонированными
стеклами увез Супонева в Москву. Режиссер  сел  к  пульту,  видеоинженер  за
соседним монитором принялся расписывать материал.
   В одиннадцать вечера дом выглядел полностью  уснувшим.  На  втором  этаже
окна были задернуты плотными шторами, работали кондиционеры. Дорогин уже три
часа наблюдал за домом, его автомобиль был спрятан на проселочной дороге, на
опушке. Сам Сергей стоял у дерева, на нем была  темная  куртка  цвета  хаки,
кепка, повернутая козырьком назад.
   - Пора, - сказал он сам себе и быстро сбежал с пригорка к забору.
   Старый  фруктовый  сад  начинался  сразу  за  кирпичным  забором.   Легко
подтянувшись на  руках,  Муму  забрался  на  ограду.  С  внутренней  стороны
кирпичного забора в три ряда шла колючая проволока. "Как на зоне, -  подумал
Сергей, прикоснувшись оправой солнцезащитных очков к проволоке. У него  было
подозрение, что по ней пропущен электрический  ток.  Но  опасения  оказались
напрасными. - Итак, вперед!"
   Он быстро перепрыгнул через проволоку и  побежал  к  ближайшей  яблоне  -
старой, развесистой. На таких обычно по осени очень много вкусных яблок,  их
бывает так много, что ветви гнутся почти до земли.  Сейчас  на  дереве  были
лишь завязи. Муму перемещался от дерева к дереву,  прислушиваясь  к  каждому
шороху, к каждому звуку. Он видел, как охранник, весь в темном, неторопливо,
с зажженной сигаретой обходил дом. Второй охранник дежурил у черного входа.
   Из наблюдений Сергей сделал вывод, что под  домом  есть  подвал,  и  если
Белкина здесь, то скорее всего она находится в одном из  гаражей.  Маленькие
полукруглые окна с толстыми решетками  с  внутренней  стороны  скрывали  все
подвальные окна, идущие по периметру дома прямо над бетонной отмосткой. Ни в
одном из окон не было света, а вот наверху, на втором этаже,  свет  появился
дважды. Мужчина отодвигал штору и несколько минут смотрел в  окно,  держа  в
руке зажженную сигарету.
   Сергей подобрался к самому дому, прячась в кустах  смородины.  До  здания
оставалось  шагов  десять.  Охранник  уже  в  который  раз  обходил  дом  по
периметру. "Настоящая крепость", - подумал Сергей об этом  странном  здании.
Охранник появился из-за угла. Вначале Сергей услышал  свист.  "Песни  любишь
блатные? - подумал Дорогин. - Ну давай, иди сюда!"
   Охранник, насвистывая,  делал  большие  шаги,  словно  измерял  периметр.
Сергей напрягся. Охранник поравнялся с ним, сделал еще два размеренных шага.
Дорогин в один прыжок оказался за спиной у мужчины. Короткий взмах,  сильный
удар - и колени охранника подкосились.
   Сергей подхватил его и потащил в кусты.
   -  Лежи,  сволочь!  -  прошептал  он,  связывая  охраннику  руки   куском
капронового шнура. Затем он связал и его ноги.
   Пленник пришел в себя.
   - Цыц! - прижав  палец  к  губам,  прошептал  Муму.  -  Пискнешь,  голову
прострелю, понял? - охранник моргнул. - Сколько человек в доме?  -  Охранник
задумался, по лбу потекла струйка крови. - Сколько людей в доме?
   - Семь.., нет, восемь.
   - Ты не в счет.
   - Семь.
   - Вот это другое  дело.  Будешь  лежать  здесь,  останешься  в  живых,  а
попробуешь крикнуть или шевельнуться, ты труп. Понял? - охранник кивнул. - В
доме есть женщины?
   - Нет, мы никого не приводили.
   - Что вы там делаете?
   - Кино снимаем.
   - Какое кино? - ствол пистолета нажал на нижнюю челюсть охранника. -  Рот
открой, отвечай внятно. Если соврешь, убью.
   По  тому,  как  говорил  незнакомец,   охранник   понял,   что   налетчик
церемониться не станет, пулю в лоб выпустит, не задумываясь.
   - На кого работаете? - задавал вопросы Муму.
   - Нас наняли, мы из агентства.
   - Какого агентства?
   - "Дракон".
   - Сильные вы драконы, - буркнул Дорогин. - Женщины есть в доме?
   - Нет ни одной.
   - А в подвале?
   - В подвале не знаю. Я днем заступил на смену.
   - Никого не привозили? Красивая такая женщина должна быть.
   - Была одна красивая, - прошептал охранник, кривясь от боли, -  с  грудью
большой.
   - Где она?
   - Уехала на микроавтобусе.
   - Когда уехала?
   - Вечером. Она в кино снималась.
   - В каком кино?
   Охранник заморгал. Даже в темноте по выражению его лица было  видно,  что
он не знает конкретного ответа.
   - Кто возле черного входа? - спросил Дорогин, прижимая охранника к земле.
   - Васильев Петя.
   - Хорошо.
   Сергей рукояткой  пистолета  ударил  охранника  по  голове,  тот  потерял
сознание. Обыскав поверженного, Дорогин забрал пистолет, осмотрел, выщелкнул
обойму. Обойма была полная.
   - Полежи здесь.
   Пистолет Муму сунул в карман куртки  и  размеренным  шагом  направился  к
черному входу. На улице было достаточно  темно,  и  Дорогина  несложно  было
спутать с тем человеком, который лежал в  кустах,  оглушенный  и  связанный.
Сергей шел уверенно, такой же  походкой,  как  и  охранник,  словно  измерял
периметр здания.
   Вопреки ожиданию, у двери  черного  входа  никого  не  оказалось.  Сергей
толкнул плечом дверь и оказался в узком, темном, длинном коридоре. Куда идти
дальше, он не знал. Коридор кончался  стеклянной  дверью,  за  которой  едва
брезжил свет. Слева виднелось нечто вроде небольшой площадки. Как оказалось,
оттуда вели две лестницы - одна вниз, другая вверх. Внизу,  как  Сергей  уже
знал, размещался гараж.
   "Если Белкина здесь, то скорее всего ее прячут где-нибудь в подвалах.  Но
сейчас спускаться туда все равно что сунуться в западню. Осмотримся в доме",
- решил Муму, прижимаясь  к  стене  и  заглядывая  в  стеклянную  дверь.  Но
разглядеть через узорчатое стекло, что и кто за  ним,  было  сложно.  Сергей
тихо открыл дверь и тут же услышал недовольный голос:
   - Эй, закрой дверь, сквозит!
   Сергей  прикрыл  дверь,  предусмотрительно  поднял  пистолет   -   второй
оттягивал карман куртки.
   Почти весь первый этаж дома занимала студия. Знакомый запах, так пахнет в
павильоне - дымом, гримом, водоэмульсионной краской, фанерой, лаком  и,  как
всегда, присутствует неистребимый запах старых, взятых неизвестно где старых
вещей. Стояло осветительное оборудование на металлических  штативах,  кругом
лежали провода, даже были проложены рельсы.
   "Круто работают! Профессионалы."
   В середине павильона громоздилась огромная кровать с  гигантским  розовым
балдахином. Сергей понял, что,  когда  он  открыл  дверь,  сквозняк  закачал
бахрому, и  человек,  лежащий  в  полумраке  спиной  к  двери,  почувствовал
движение воздуха. Человек курил, огонек сигареты время от  времени  тревожно
вспыхивал и освещал его лицо. Глаза мужчины были прикрыты.
   "Начальник, - решил Муму. - А  вот  технику  безопасности  не  соблюдает.
Нельзя курить в  павильоне,  это  может  себе  позволить  лишь  режиссер  да
записная кинозвезда."
   Лежащий на кровати на режиссера  не  походил.  Типично  бандитская  харя:
коротко стриженые волосы, нос с горбинкой, могучая нижняя челюсть и  кожаная
куртка, лежащая тут же на кровати.
   "И не гадко ему? - подумал Сергей. -  На  этой  кровати  занимаются  черт
знает чем, она вся провонялась потом, парфюмерией и выделениями! Белье  вряд
ли меняют, хотя вполне может оказаться, что белье  меняют  по  два  раза  на
день, как в хорошей гостинице."
   Дорогин абсолютно не чувствовал страха, он попал в привычную  обстановку,
к тому же было темно. Он уже сообразил, что к чему и чего следует опасаться.
Муму скользнул тенью в павильон и начал двигаться к кровати, на которой явно
расположился начальник охраны.
   - Кто там шатается? Твое место на улице! Сергей неожиданно  возник  перед
кроватью и ткнул пистолет прямо в темечко, ткнул сильно - так,  что  рука  с
сигаретой дрогнула, пепел упал на грудь.
   - Если шелохнешься или крикнешь, стреляю без предупреждения!
   Мужчина оцепенел, лишь сигарета  продолжала  медленно  тлеть  в  огромных
узловатых пальцах.
   - Верю, - наконец произнес он и попытался закатить глаза, чтобы  увидеть,
кто стоит у него в изголовье. Кровать была мягкая, с  наливным  матрацем,  и
мужчина  утопал  в  ней.  С  такой  кровати  вскочить   быстро   практически
невозможно, разве что скатиться на пол. Но мешал высокий бортик.
   - Отдыхаешь? - прошептал Дорогин.
   - Отдыхал, - уточнил начальник охраны. - Кто ты такой?
   На этот вопрос Дорогин  даже  не  стал  отвечать.  Он  обошел  охранника,
приподнял ему стволом пистолета подбородок.
   - Я буду задавать вопросы, ты - отвечать. Если ответ не устроит, пеняй на
себя, -  Сергей  говорил  негромко,  но  таким  тоном,  что  возражать  было
бессмысленно. Лежащий видел лишь силуэт на светлом фоне. -  "  В  доме  есть
женщины?
   - Если бы были бабы, одна бы из них лежала здесь, - осклабился  охранник,
пошутив и думая, что это поможет наладить контакт с незнакомцем.
   - Меня не актрисы интересуют.
   - Кто?
   - Журналистка в доме есть?
   - Какая журналистка? Ты что? Сюда никого не  пускают!  -  удивление  было
непритворным.
   - В подвалах что?
   - Всякий хлам, декорации и две машины в гараже.
   - Сколько людей в доме?
   - Шесть человек охраны и режиссер с инженером.
   - Где режиссер с инженером?
   - Там, наверху, - он указал глазами на балдахин.
   - Перевернись мордой в матрац.
   - Это еще зачем?
   - Еще один вопрос - и у тебя в голове появится восьмая дырка.
   Охранник  начал  медленно  переворачиваться.  О  том,  чтобы  попробовать
вскочить, он даже не помышлял. Наконец он перевернулся, огромный, как морж.
   - Руки за спину!
   Мужчина  сложил  руки  за  спиной.  Сергей  вытащил  из   кармана   кусок
капронового шнура и жестко связал руки.
   - Теперь вставай!
   - Не могу.
   Сергей стащил мужика с кровати, поставил на ноги,  расстегнул  ремень  на
его брюках, сорвал  пуговицу  и  молнию.  Немного  приспустил  штаны,  чтобы
охранник не мог бежать и не мог ударить ногой.
   - Где остальные четверо?
   - Отдыхают на первом этаже, сволочи!
   - Пошли в подвал.
   Мужчине ничего не оставалось как повиноваться: все-таки  ствол  пистолета
щекотал позвоночник, а от такой щекотки, как правило, холодный пот  заливает
глаза. Охранник двигался, медленно переставляя босые ноги, ботинки  остались
стоять у кровати.
   Дорогин не обратил на это внимание, охранник же поступил так  специально,
это было знаком для своих, которые могут зайти в  павильон.  Ступеньки  были
крутыми, и, если бы  Муму  не  поддержал  стреноженного  штанами  начальника
охраны, тот наверняка расквасил бы себе морду, а мог и шею сломать.
   Сомнений не осталось: в подвале - никого,  никаких  признаков  того,  что
здесь могла находиться пленница.  Дверь  сюда  вела  одна,  больше  спрятать
некуда.
   Дорогин зло толкнул мужчину в  спину,  и  тот  полетел  на  кучу  тряпья,
сложенного в углу, затем кое-как перевернулся и сел, поджав ноги.
   - Мужик, кого ты ищешь? По-моему, ты попал не по адресу.
   - Это мое дело.
   Охранник боязливо поглядывал на Дорогина, подозревая, что перед  ним  или
отец, или муж одной из порноактрис.
   - Дочку ищешь? Жену? - глухо спросил он, боясь повысить голос, потому что
пистолет все время смотрел ему в лицо. Дорогин снова ничего  не  ответил.  -
Точно, ты не по адресу попал.
   - Сам разберусь, -  и  без  предупреждения  Сергей  ударил  охранника  по
голове.
   Тот на какое-то время потерял сознание, а когда очнулся в одиночестве, то
почувствовал, что рот ему заткнули грязной тряпкой,  а  сам  он,  связанный,
лежит все на той же куче тряпья.
   Сергей тем временем вернулся в павильон. "Рассчитывать на удачу глупо,  -
подумал он, стоя перед  дверью,  ведущей  в  комнату  охранников.  -  Против
четырех, даже взяв в руки два пистолета, особенно не повоюешь. "
   Убивать ему  никого  не  хотелось,  тут  служили  люди  нанятые.  Ступени
винтовой лестницы, ведущей на второй этаж, устилала ковровая дорожка. Эта же
лестница была частью декорации. Покрытие пола и ступенек было  сделано  так,
чтобы гасить все  ненужные  звуки.  Сергей  даже  усмехнулся,  когда  увидел
табличку на двери, из-за которой сочился свет: "Режиссер". Обычно на студиях
пишут название фильма или фамилию постановщика,  но  у  порноиндустрии  свои
законы - ни титров в кино, ни славы, а только деньги.
   Он спокойно отворил дверь и зашел в довольно просторную  комнату,  где  у
стены располагалась стойка с аппаратурой. Двое мужчин сидели  в  креслах  на
колесиках перед монтажным столом.  Один  перед  компьютером  быстро  нажимал
клавиши, второй, явно режиссер, с дымящейся сигаретой в одной руке и  чашкой
кофе в другой ругался себе под нос, явно не удовлетворенный тем,  что  видит
на экране.
   - Не понимаешь, что ли, не стыкуется!
   - Возьми чуть раньше.
   - Ну что ты делаешь?! Переход с груди на рот не стыкуется. Или  же  тогда
рот должен быть мужской, с усами.  Если  рот  женский,  значит,  ему  обязан
предшествовать член.
   - Член никому не обязан.
   - Найди член и воткни его туда, - сказав это, режиссер даже не обернулся,
но умудрился закинуть голову так, чтобы увидеть, кто вошел.
   Сергей стоял, приложив палец к губам и направив  пистолет  на  режиссера.
Тот так и остался сидеть с запрокинутой головой,  словно  у  него  сломались
шейные позвонки.
   - Вот так нормально? - спросил  инженер,  когда  на  -  экране  показался
снятый крупным планом жилистый мужской член.
   -  Мне  не  нравится,  -  ответил  Дорогин.  Незнакомый  голос   заставил
видеоинженера медленно поднять руки  с  клавиатуры  компьютера  и  испуганно
обернуться.
   - Тихо, - сказал Сергей, закрывая дверь и поворачивая в замке ключ.
   Видеоинженер - такая специальность, что человек приучен слушаться,  чтобы
ему ни говорили. В  монтажной  распоряжается  режиссер,  поэтому  парень  за
компьютером и  не  думал  сопротивляться,  кричать,  он  смотрел  на  Романа
Сагаловича.
   - Не у дантиста сидишь, - сказал Сергей и рукой привел голову режиссера в
нормальное положение. - На экскурсию пришел, - сказал он, садясь в свободное
кресло и закуривая.  -  Чем  занимаетесь,  ребята?  Ах  да,  вижу,  нетленку
клепаете,  -  он  скосил  глаза  на  мониторы,  где  застыли  крупные  планы
гениталий, как мужских, так  и  женских.  -  По-моему,  все-таки  этот  стык
плохой:  губы  у  девки  помадой  накрашены,  а   член   почему-то   чистый.
Нестыковочка!
   - В самом деле,  -  удивился  режиссер,  -  я  как-то  и  не  подумал,  -
профессиональное взяло в нем верх над страхом. - Вы специалист?
   - Кое-что понимаю.
   Роман Сагалович смотрел на Дорогина, пытаясь понять, кто  же  перед  ним.
Хоть и оба они работали в кино, жизнь их до этого вместе не сводила.
   - Я ищу женщину.
   - Шерше ля фам, - усмехнулся режиссер и тут же предложил:
   - Кофе не хотите?  -  в  растерянности  Сагалович  предложил  собственную
недопитую чашку.
   - После вас не хочу.
   - Такое в моей практике уже случалось. Какую из них? - и  широким  жестом
режиссер указал на мониторы.
   - По  таким  картинкам  мне  сказать  сложно,  -  и  Сергей  потянулся  к
небольшому фотографическому альбому, лежавшему поверх видеокассет.
   Он быстро пролистал страницы. Здесь были  фотографии  девушек,  снятых  в
одном интерьере, но в самых  разнообразных  позах.  Внизу  были  проставлены
имена и телефоны.
   - Нашли? -  участливо  поинтересовался  Сагалович,  когда  Сергей  закрыл
альбом.
   - Нет, но мне он пригодится.
   Дорогин абсолютно спокойно взял одну кассету, разломал ее в сильных руках
так, как ломают шоколад, и скомкал ленту. У режиссера  перехватило  дыхание.
Погиб  материал,  который  уже  нельзя  было  восстановить.  Сергей   обошел
видеоинженера и снял с подставки лазерные диски. Тоже поломал их и бросил на
пол.
   - Да.., вы специалист,  -  только  и  проговорил  режиссер,  успевший  за
несколько минут молчания прикинуть, что вина не его:  если  чужак  проник  в
дом,  отвечать  придется  охране.  Сам  он  -  жертва,  и  если   не   будет
сопротивляться, то и вреда ему не причинят. То, чего он боялся больше всего,
отпало само собой. Если уничтожает кассеты, значит, налетчик не из  органов,
сидеть в тюрьме не придется. Только бы все обошлось тихо!
   - Я вам все отдам, - режиссер показал пальцем на диск в конверте,  -  это
последняя работа. Я еще не успел ее озвучить.
   - Спасибо, - поблагодарил Дорогин, и этот диск хрустнул в его пальцах.
   - Извините, - вкрадчиво произнес Роман Сагалович, - никак не могу понять,
вы муж или отец?
   - Я друг, - перебил его Дорогин.
   Режиссер даже чем-то был ему симпатичен, хотя он понимал, что  перед  ним
мразь. Но образование и  воспитание  подняли  Сагаловича  на  ту  ступеньку,
которая  для  Дорогина  была  недостижима.  Тот  умел  вращаться  в  хорошем
обществе, с улыбкой говорить гадости,  радостно  выслушивать  самые  гнусные
откровения. Режиссер - как врач, для него не существует запретных тем.
   Охранники отдыхали. Один из них разгадывал кроссворд,  пытаясь  подобрать
слово из трех букв. Самое распространенное  не  подходило,  мешало  "и".  Он
злился, грыз конец шариковой ручки и матерился.
   - Чайку бы попить.
   Всем четверым давно хотелось чая, но никто не заводил об  этом  разговор,
так как надо было идти за водой.
   - Давайте на пальцах кинем? - любитель головоломок задумался.
   - Давайте на счет четыре: раз, два, три, четыре. Все четверо выкинули  по
одному пальцу. Посчитали. Интеллектуалу, как водится, не повезло.
   - Чтоб вы сдохли! - откладывая газету, произнес он, взял электрочайник  и
вышел в съемочный павильон.
   Кровать была пуста.  Охранник  обрадовался,  нащупал  выключатель,  нажал
клавишу. Яркий свет залил павильон. Начальника не было, возле кровати стояли
ботинки, на кровати лежала куртка. "Что он, с ума сошел,  по  грязному  полу
ходить босиком? В сортир понесло, что ли?" - и охранник направился в ванную.
Та была пуста, начальника охраны здесь не оказалось. - Вот же  манера  -  на
улице мочиться! Сам нас гоняет, если с крыльца, а ему так можно?"
   С чайником охранник вышел на крыльцо и осмотрелся. Он стоял  минуты  две.
Ни начальника охраны, ни  дежурного  нигде  не  было  видно.  Он  запрокинул
голову: в узкую щель на втором этаже пробивался свет. "Работа  идет.  Может,
на девок пошел позырить? Прогнуться, что ли, предложить ему чайку?"
   С чайником в руках охранник поднялся на второй этаж поинтересоваться,  не
желает ли шеф испить чайку. Он дернул ручку:  монтажная  оказалась  заперта.
Постучал:
   - Эй, ребята, вы чего закрылись? Кончаете, что ли? Мастурбируете?
   - Мы заняты, не мешай.
   Охранник пожал плечами. Никогда  такого  не  случалось,  Сагалович  любил
показывать дело своих рук, так сказать, обкатывать на  дегустаторах,  вкусно
получилось или не очень.
   - Ладно, хрен с вами, работайте! - охранник неторопливо двинулся вниз.
   Спустившись, он решил  заодно  помочиться,  но  не  с  крыльца,  все-таки
распоряжение шефа запрещало отливать с крыльца. Он зашел за угол к ближайшим
кустам, поставил на траву чайник, расстегнул штаны и принялся мочиться прямо
в куст, блаженно рассматривая при этом звезды. В кустах что-то зашевелилось,
охранник испуганно отпрянул.
   Послышалось нечленораздельное мычание. Охранник вытащил  пистолет  из-под
мышки, заглянул в кусты, увидел ноги в таких же ботинках, какие были на нем.
Упругая струя вывела из  небытия  оглушенного,  и  он  зашевелился,  пытаясь
подняться. Вскоре это ему удалось.
   - Ты чего? Что с тобой?
   - Меня долбанули. Развяжи.
   Охранник перерезал веревку, которой был связан его друг.
   - В дом пошел.
   - Кто?
   - Не знаю, наверное, Петровича люди.
   Не дожидаясь, пока приятель полностью придет в себя, охранник бросился  в
дом. Он уже понял, что означали ботинки  у  кровати  и  почему  режиссер  не
открыл дверь. Он наскоро все объяснил охранникам, и все четверо бросились  к
лестнице.
   - Эй, ребята, откройте! Дорогин понял, что попался.
   - Выход здесь только один, -  зашептал  режиссер,  показывая  пальцем  на
дверь. Муму же смотрел на окно. - Там решетки, - пояснил Сагалович и  развел
руками.
   - Открывай, выходи! - крикнул один из охранников.
   - Здесь никого нет, - ответил режиссер. И тут послышался  удар  в  дверь.
Посыпалась штукатурка, дверная коробка шатнулась. Еще два-три таких удара  -
и дверь сорвется с петель.
   - Ничем не могу помочь, - сказал режиссер, - они мне не подчиняются.
   - Я сам себе помогу, - Сергей посмотрел на мониторы. Даже не выключая, он
взял  самый  большой,  рванул  на  себя.  Заискрились  провода,   посыпалась
аппаратура. Экран погас. Сергей, держа монитор над головой, побежал  к  окну
и, не  останавливаясь,  метнул  его  в  окно.  Посыпалось  разбитое  стекло,
захрустела  рама,  заскрежетал  металл.  Послышался  взрыв  разбившегося  на
отмостке монитора.
   - Пока, ребята, - с двумя пистолетами в руках Сергей выпрыгнул на улицу.
   В этот момент дверь в комнату рухнула, и  по  ней  с  пистолетом  в  руке
пробежал один из охранников. Он бросился к окну и увидел убегающего мужчину.
Но прыгнуть следом не рискнул, было высоковато. Он вскинул пистолет и трижды
нажал на спусковой крючок.
   Сергей исчез за старыми яблонями.
   - На улицу! Быстрей! Лови его! - охранники с грохотом побежали вниз.
   Режиссер  трясущимися  пальцами  достал  сигарету   и   принялся   нервно
раскуривать. Видеоинженер спрятался в угол за  вешалку,  на  которой  висела
тонкая ветровка. Он дрожал, молитвенно сжав перед грудью руки,  и  в  мыслях
обещал Богу, клялся, что больше никогда не будет связываться с этой дрянью -
порно, каких бы денег ему ни сулили.
   Охранники  бежали  за  Дорогиным.  Сергей  развернулся,  медленно  поднял
пистолет, прицелился и выстрелил. Один из охранников  схватился  за  ногу  и
упал, уткнувшись лицом в траву. Двое других тут же спрятались.
   Сергей перемахнул через кирпичный забор  и  побежал  на  горку  к  лесной
опушке. По нему еще дважды  стреляли,  но  что  за  стрельба  в  темноте  из
пистолета по бегущему? Сергей вскочил в машину и, не зажигая огней, помчался
по проселку. Машину подбрасывало на корнях старых деревьев,  Муму  буквально
прилип к ветровому стеклу. В машине он был уверен, она не  подведет.  Дорога
резко повернула, и Сергей бампером зацепил дерево.
   - Будь ты неладна!
   Через десять минут его машина уже была на трассе. В кармане куртки  лежал
маленький альбом.
   Начальника охраны отыскали сразу же,  как  только  перевязали  одного  из
подстреленных. Начальник матерился, проклиная  и  себя,  и  своих  нерадивых
помощников. Больше всех был расстроен  Роман  Сагалович:  все,  над  чем  он
работал, было уничтожено - кассеты испорчены, лазерные диски сломаны.
   - Я ни при чем,  -  повторял  он  сам  себе,  как  заклинание.  -  Охрана
проморгала, вот с них пусть и спрашивает. А я ни при чем.
 
Глава 16 
 
   Бандит, хладнокровно расправившийся с  Сильвестром,  обладатель  шикарных
длинных волос, стянутых на затылке в хвост, предпочитал, чтобы его никто  не
называл настоящим именем.  Привилегией  называть  его  Тимуром  пользовался,
пожалуй, один Гаспаров. Люди же, совершавшие под его  началом  преступления,
даже не знали его имени. Он никогда не представлялся.
   Тимур обладал редким свойством - ни одна из кличек к нему  не  прилипала.
Как его  только  ни  пытались  называть  за  глаза  в  окружении  Гаспарова!
Пробовали окрестить и Жокеем  за  длинный,  почти  конский  хвост  блестящих
здоровых волос, и Ювелиром за пристрастие к бриллиантам. Обращались к  нему,
используя расплывчатое "вы" или "ты". "Если подручные не знают моего  имени,
значит, и не произнесут его в неподходящий момент", - справедливо  рассуждал
Тимур.
   Ему не нравилась шумиха, поднятая вокруг имени Белкиной. На  его  взгляд,
проще всего было бы ликвидировать журналистку, сделать так,  чтобы  потом  и
тела не нашли. Пропал человек, а кто его знает,  куда  он  подевался?  Но  у
Гаспарова имелся свой  взгляд  на  проблему  исчезновения  Варвары.  Белкина
одновременно являлась и его врагом, и его  невольным  союзником  как  лучшая
журналистка "Свободных новостей плюс".
   Немного экзотический вид Тимура забавлял Гаспарова, привыкшего к  строгой
одежде и простым прическами. Для него  человек  с  экзотической  внешностью,
выполняющий деликатные  поручения,  был  чем-то  вроде  дорогой  безделушки,
редкой, а потому ценной. Тимуру он прощал многое из того, чего не простил бы
другим. Тот умел держать ситуацию под контролем.
   Двоих бандитов, охранявших Белкину, следовало время от времени  проверял,
приезжая без предупреждения,  -  тогда  люди  стараются  быть  в  форме,  не
расслабляются.
   Тимур подъехал к дому в дачном поселке днем, ни от кого не таясь.  Машину
оставил  прямо  на  узком  подъезде,  наглухо  загородив  его.   Долго   тут
задерживаться он не собирался. Мужчины выглядели вполне отдохнувшими -  так,
словно не дело делали, а прохлаждались на курорте. На столе,  вынесенном  на
лужайку перед домом, виднелись помидоры, огурцы, зелень  -  все,  чем  можно
было поживиться в дачном поселке.
   Тимур обычно никому не подавал руки. Не сделал он исключения  и  на  этот
раз.
   - Как дела?  -  сухо  спросил  он,  неодобрительно  глядя  на  застольное
изобилие.
   - Отлично, - проговорил чернорубашечник, заталкивая в рот целый помидор.
   Тимуру показалось, что тот даже не жевал овощ, а проглотил его целиком.
   - Вы о нас  зря  беспокоитесь,  с  голоду  здесь  не  умрем,  -  электрик
зачерпнул суповой ложкой разогретую прямо в консервной банке тушенку.
   - Что, мародерствуете? - Тимур взял огурец и сочно захрустел им.
   Огурец был даже  немного  теплый,  нагретый  на  солнце,  но  удивительно
свежий, минут десять тому назад сорванный с грядки, а потому вкусный.
   - Нет, - покачал головой электрик, - нам неприятности ни к чему, все  тут
растет.
   - Она не буянит? Электрик скупо усмехнулся:
   - Самый спокойный экземпляр, какие мне только встречались. Не плачет,  не
кричит, головой о стенку не бьется. Одна только напасть - заставляет  свежую
прессу ей доставлять. Газеты для нее что наркотик, без  них  не  может  -  в
депрессию впадает.
   Тимур двинулся к дому. Ему хотелось самому убедиться, что все в  порядке.
Чернорубашечник отодвинул бочку с бензином, освободив люк.
   - Свет внизу горит? - спросил Тимур.
   - Яркий, специально  лампочку  менять  пришлось.  Журналистка  попросила,
читать ей темно.
   Тимур задернул плотную занавеску на  единственном  окне  и  только  тогда
разрешил чернорубашечнику поднять люк.
   - Смотри, не выпускай ее сейчас наверх.
   - Она ленивая, лежит, без надобности даже пальцем шевелить не станет.
   - Не расслабляйся и не теряй бдительности.  Она  баба  прыткая,  как  все
журналюги. Чуть что, заговорит  тебе  зубы,  и  сам  в  подвале  вместо  нее
окажешься.
   Белкина,  услышав  наверху  шаги  и  голоса,  устроилась   поудобнее   на
импровизированном  ложе,  поправила  прическу.  Она  тщательно   выдерживала
выбранную линию поведения - делать вид, будто ей  все  нипочем,  как  Братец
Кролик из любимой Варварой в детстве сказки, которому Терновый  куст  -  дом
родной.
   Если  тюремщики  будут  находиться  на  расслабоне,  возможно,  что-то  и
обломится. А если нет, то  лучше  поддерживать  с  ними  почти  приятельские
отношения, чем непрестанно ругаться  и  скандалить.  Яркая  лампочка  резала
глаза, из-за сильного света провал люка казался абсолютно черным, словно был
затянут черным бархатом.
   - Я никого в гости не приглашала, - лениво бросила  Белкина,  на  секунду
отрываясь от газеты.
   Тимур знаком показал своим людям, что выдавать его присутствие не  стоит.
Он присел на корточки, разглядывая Варвару.
   - У вас, ребята,  новый  парнишка  объявился?  -  небрежно  сказала  она,
почувствовав присутствие чужого. - Или смена  прибыла?  Может,  арестовывать
вас пришли?
   - И не надейся, - сказал чернорубашечник.
   -  Пользуйтесь  случаем,  пока  я  здесь.  Могу  помочь  набросать   пару
политических манифестов и воззваний, у меня это хорошо получается, к тому же
абсолютно бесплатно.
   Тимур не мог понять, притворяется Белкина беззаботной  или  ее  на  самом
деле  тяжело  чем-нибудь  пронять.  Ему  не  часто   приходилось   наблюдать
журналистов  вблизи,  у  этой  профессии  для   Тимура   существовал   ореол
таинственности и великолепия.
   - Ого! - сказала Белкина, прикладывая ладонь ко лбу, будто  что-то  могла
рассмотреть в темноте распахнутого люка. - К  вам  начальник  приехал?  Если
приехали для того, чтобы поинтересоваться, есть ли у меня жалобы,  то  их  у
меня нет, кроме одной - поскорее бы на свободу. Привычка дурная, - принялась
объяснять Белкина невидимому собеседнику, - не могу писать в стол,  не  могу
писать, если никто меня не подгоняет. Никакой определенности! Журналист,  не
знающий, в какой номер газеты попадет его статья, не может писать просто так
- в пространство. Вы в самом деле начальник, самый главный террорист?  Никто
еще не высказал желания поменяться со мной местами? Неужели в  нашей  стране
не найдется мужественного человека, который способен стать  заложником  ради
освобождения известной журналистки?
   - Я же говорил, с ней все в порядке, - прошептал чернорубашечник.  -  Она
из тех баб, которые даже  погруженные  в  концентрированную  серную  кислоту
чувствуют себя великолепно.
   - Понятно, - тихо  ответил  Тимур.  Его  бы  больше  устроила  Белкина  с
покрасневшими от непрерывного плача глазами.
   "Зря Гаспаров собирается ее освободить, - подумал он, -  по  лицу  видно,
она никому не прощает и ничего не боится."
   - Меня будут выводить на прогулки? Я даже согласна, чтобы мне  завязывали
глаза, или делайте это ночью, когда я не смогу понять, где нахожусь.
   Варвара достала сигарету и требовательно крикнула:
   - Огонька!
   Чернорубашечник бросил в провал люка зажигалку, Белкина ловко поймала  ее
на лету.
   - Сигареты дорогие курит, - пожаловался чернорубашечник, - мы, кстати, их
за свои деньги покупаем.
   - Не больно-то вы разорились, террористы долбаные! - крикнула Белкина.  -
Я, кстати, к вам в компанию сама не набивалась, а  курить  всякую  дрянь  не
приучена. Положение обязывает.
   Тут Белкина лукавила. Случались на  воле  моменты,  когда  она  курила  и
вонючие дешевые  сигареты,  если  посреди  ночи  обнаруживалось,  что  пачка
любимого сорта пуста.
   Тимур закрыл рот, так и не сказав Белкиной ни слова.
   - Глаз с нее не спускать, по чужим участкам не шастать! С местными бабами
не знакомиться.
   - Неужели вы считаете, что мы такие идиоты?
   - Вы расслабились. Сегодня вы готовы болтать с ней за  жизнь,  завтра  вы
поленитесь бочку на люк закатить, а послезавтра она убежит от вас.
   - Смена предвидится?
   - Нет, вас и так двое.
   - Об оплате поговорить надо, - сказал чернорубашечник.
   - Мы договаривались о сумме заранее, - напомнил Тимур.
   - Ситуация-то  изменилась.  Мы  не  знали,  что  из  похищения  получится
новость, о которой станут болтать  на  всех  телевизионных  каналах.  Вы  не
сказали, что она - звезда.
   По глазам Тимура бандиты поняли, что им дополнительных денег не видать.
   - Это от вас не требует дополнительных усилий, - официально заявил он.  -
Запишите ее на видео. Вот примерный текст того, что она  должна  сказать,  -
Тимур  подал  лист  бумаги  с  несколькими  строчками.  -  Она  журналистка,
придумает, как разукрасить. Смотрите,  чтобы  руки  в  кадр  не  попали,  мы
обещали ее отрубленный палец прислать.
   Электрик захихикал, но тут же смолк. Тимур не был настроен шутить.
   - Как насчет ночных прогулок?
   -  На  ваше  усмотрение.  Если  убежит,  лучше  вам  потом  со  мной   не
встречаться.
   Любитель бриллиантов Тимур убедился, что службу охранники несут исправно,
не пьют, и уехал в Москву.
   Гаспаров выслушал его молча, не перебивая, лишь сдержанно кивал, мол, все
идет хорошо. Затем приобнял Тимура  за  плечи.  Мужское  прикосновение  было
неприятно бандиту, но говорило о том, что Гаспаров благосклонен к нему.
   - Займись главным редактором "Свободных новостей плюс". Менты - идиоты, а
он мужик неглупый. Напомни ему  о  выкупе  за  Белкину,  только  смотри,  не
перегни палку. Особо не пугай, иначе в ментовку побежит. Скажи, что  времени
у него осталось пять  дней,  после  чего  ни  Белкина,  ни  деньги  нас  уже
интересовать не будут. Скажи ребятам, пусть особо проследят, чтобы ни одного
фильма с погибшими девчонками в Москве не продавалось. Подгадил нам  ублюдок
Петровича - Сильвестр!
   - А если главный редактор торговаться начнет,  цену  сбавлять?  По-моему,
если и мы скинем, так будет убедительнее.
   - На  пятьдесят  тысяч,  максимум,  скинуть  можешь.  Все  равно  ко  мне
прибежит.
   - Я бы хотел знать, что будет дальше? - поинтересовался Тимур.
   - Я дам главному редактору деньги, а ты от него получишь  выкуп.  Белкину
вернешь, вот и все.
   - Прикончить ее надо, - вздохнул Тимур.
   - Она хорошая журналистка, ядовитая как змея. Ее яд для нас -  лекарство.
Вот только с  порнофильмом  получилась  накладочка.  Но  кто  ж  знает,  где
упадешь? Знал бы, соломки подстелил.
   Дом Гаспарова не  предназначался  для  незаконных  дел,  вершить  их  тут
являлось прерогативой хозяина - для шантажа по телефону у  Тимура  в  запасе
всегда имелся нелегально подключенный "хакнутый" сотовик.
   Он отъехал совсем недалеко и набрал номер главного  редактора  "Свободных
новостей плюс".
 
*** 
 
   Якубовский  внимательно  выслушал  Дорогина.  С   точки   зрения   логики
получалась почти безукоризненно стройная система.  Но  это  лишь  на  первый
взгляд. Якубовский знал то, что не было известно Муму и что все  расставляло
по местам.
   Журналистку украли лишь для того, чтобы получить деньги, - самое ясное  и
доступное пониманию объяснение. Все остальное - дым, суета, шумиха, поднятая
для того, чтобы скрыть правду. Язык у Якубовского просто таки чесался, чтобы
рассказать Дорогину  правду.  Яков  Павлович  видел  перед  собой  неглупого
человека, способного пройти сквозь огонь и воду и медные трубы. Тайну всегда
тяжело держать при себе и ни с кем ею не  поделиться.  Единственным,  с  кем
Якубовский мог делиться до  последнего  времени,  был  Гаспаров.  Теперь  же
появился еще один человек. "Он не дурак, - подумал  Яков  Павлович,  -  есть
такой универсальный закон: если копать упорно и настойчиво в одном месте, то
обязательно что-нибудь  выкопаешь.  Дорогин  копает,  значит,  доберется  до
правды и без меня. Он не помешает. Как-никак  друг  Белкиной,  вреда  ей  не
желает."
   - Все не совсем так, как вы думаете, - уклончиво начал Якубовский. -  Все
и проще, и сложнее.
   - Вы тоже уверены, что они не террористы?
   - Я знаю это точно.
   В этот момент в кабинет вбежала сотрудница:
   - Извините, Яков Павлович, но нужно срочно решать, что делать с последней
страницей? Есть два варианта, мы все переругались, какую  статью  ставить  в
этот номер, а какую в следующий.
   В приоткрытую дверь проникали голоса спорящих.  Иногда  даже  можно  было
различить матерные слова, истерично выкрикиваемые женщиной.
   - Извините, - сказал Яков Павлович, - у нас важные дела, - Я это заметил,
- Дорогин ухмыльнулся.
   - Сейчас. Я их быстро на место поставлю, - и главный редактор, не  желая,
чтобы Дорогин слышал шум, поднявшийся в редакции, плотно закрыл дверь.
   Якубовский пообещал, что вернется через пять минут, но газетчики -  народ
необязательный. Скандал с появлением главного лишь разгорелся сильнее.
   Сергей посмотрел на часы: главный уже отсутствовал  пятнадцать  минут,  и
чувствовалось, что вернется не скоро. Дорогин попивал остывший кофе, закурил
уже вторую сигарету. Когда зазвонил телефон, он машинально, не  задумываясь,
протянул руку, поднял трубку и невнятно проговорил:
   - Слушаю.
   - Ты нашел деньги?
   - Что-что? - не понял Сергей, еще не сообразив, что обращаются совсем  не
к нему.
   Звонивший был уверен, что трубку возьмет Яков Павлович, ведь  он  кабинет
ни с кем не делил.
   - Если триста тысяч не найдутся к  завтрашнему  вечеру,  то  ты  получишь
палец. Если их не будет  послезавтра  утром,  получишь  ухо.  И  не  вздумай
связываться с ментами!  Триста  тысяч,  и  ни  центом  меньше,  иначе  твоей
журналистке кранты.
   Дорогин лихорадочно соображал. Если признаться сейчас, что он не  главный
редактор, звонивший скорее  всего  бросит  трубку,  и  неизвестно,  чем  это
кончится для Белкиной. Следовало осторожно подыграть, но Дорогин не знал,  о
чем говорили раньше Якубовский и вымогатель.
   -  -  Триста  тысяч  -  большие  деньги,  -  хрипло  произнес  Дорогин  и
закашлялся.
   - Что, дыхание в зобу сперло? Ищи деньги, и побыстрее.
   - Я почти все нашел. Если - завтра, то у меня появится вся сумма.
   На другом конце провода послышалось молчание.  Дорогину  показалось,  что
его раскусили и сейчас связь оборвется. Он выжидал,  зная,  что  сам  трубку
всегда повесить успеет, когда в ней раздадутся короткие гудки.
   - Нашел деньги? - наконец подозрительно спросил Тимур.
   - Да. Где и как произведем обмен?
   - Я тебе перезвоню.
   Судя по интонации, звонивший  был  не  очень  доволен  тем,  что  нашлись
деньги, и не  спешит  поменять  Варвару  на  триста  тысяч  долларов.  Хотя,
возможно, нерешительность объяснялась опасением попасться.
   "Он удивлен, - решил Дорогин, - что деньги нашлись. В самом деле,  откуда
взять Якову Павловичу триста тысяч? Не из этого же подержанного  сейфа?  Или
ему нужно с кем-то посоветоваться.., он вел переговоры?"
   Распахнулась дверь, и на пороге  появился  раскрасневшийся  после  ругани
главный редактор. Он уставился на Дорогина, сидевшего с телефонной трубкой в
руке.
   Сергей спокойно положил ее на рычаги:
   - Постоянно занято, никак дозвониться не могу! - бросил он.
   - Вот так всегда, без меня ничего решить не могут. Пустяковый  вопрос,  а
столько оскорблений! Если бы они так писали, как ругаются,  им  бы  цены  не
было. И сравнения же придумывают талантливые...
   Сергей чувствовал, что Якубовскому не хочется возвращаться к разговору, и
он понимал почему. Яков Павлович пообещал похитителям никого не посвящать  в
подробности, никому не говорить, что за Белкину требуют выкуп.
   Яков Павлович удобно устроился в кресле, положил руки на стол.
   - На чем мы с вами остановились? - поинтересовался он.
   - У вас нет трехсот тысяч?
   - Трехсот тысяч чего? - главный побледнел, его руки мгновенно исчезли под
столом.
   Дорогин смотрел на него с улыбкой, немного  снисходительной  и  в  то  же
время покровительственной.
   - Если у вас нет, то у меня найдутся.
   - У вас есть? - очки главного мгновенно запотели, словно его  поймали  за
каким-нибудь стыдным занятием.
   - И отдавать их не надо.  С  Белкиной  я  сам  договорюсь,  когда  мы  ее
вытащим.
   Главный был человеком неглупым и понимал, отпираться бесполезно,  к  тому
же подвернулся уникальный шанс чужой кровью вызволить журналистку.
   - Вы сняли трубку, когда они мне звонили?
   - Абсолютно машинально.
   - Они меня измучили своими звонками. Террористы - это для отвода глаз, на
самом деле они заурядные мерзавцы, им нужны деньги.
   - Кто они? - задал вопрос Сергей.
   - Честно говоря, не знаю. Что  я  могу  сделать  один?  Ищу  деньги,  мне
пригрозили, что убьют Варвару, если не будет денег. Они предупредили,  чтобы
я никому об этом не говорил, иначе с Варварой будет плохо.  Но  раз  уж  так
случилось, что у вас есть  деньги,  что  вы  в  курсе,  то  я  рад.  Правда,
наверное, еще рано радоваться, - голос главного дрожал.
   - Вы можете связаться с ними?
   - Нет, не могу, они сами мне звонят.
   - Так вот, знайте, о чем я с ними договорился,  -  и  Дорогин  пересказал
весь разговор. - Теперь вы в курсе.
   Главный вытащил трубку и начал выколачивать прогоревший табак, стуча ею о
крышку стола. Потом он смахнул сгоревший  табак  на  ладонь,  бросил  его  в
мусорницу. Набил трубку, долго ее раскуривал.
   - У меня на душе стало легче. Я обращался ко всем  знакомым,  ни  у  кого
таких денег нет, да и рисковать никто не хочет. Ясное дело, кому же охота  с
такой суммой расстаться? Но меня удивляет, что вы  готовы  выложить  деньги.
Откуда они у вас? Белкина говорила, что наняла вас работать шофером  за  сто
баксов в месяц плюс наш бензин.
   На это замечание Якубовского Дорогин не ответил.
   - Завтра в полдень я привезу деньги.
   - Спасибо вам, - главный поднялся из-за стола, протянул руку.
   Сергей пожал вспотевшую ладонь Якубовского. Что-то во всем этом  было  не
так, но Дорогин,  как  ни  пытался,  не  мог  сообразить  что.  "Что  же  не
правильно?" - с этим вопросом он  и  покинул  редакцию  "Свободных  новостей
плюс".
 
*** 
 
   Эдуард Гаспаров был не  просто  разозлен,  он  взбесился.  Звонок  Тимура
застал его в машине. Гаспаров возвращался домой с совещания в банке.
   - Не понял, говори внятно! - кричал он в трубку. - Что ты тянешь кота  за
хвост?
   - Эдуард.., даже боюсь говорить.
   - Убили кого-то?
   - Нет, все живы, но одного нанятого охранника подстрелили.
   - Где? Кто? - сыпал вопросы Гаспаров.
   - В нашей старой студии.
   - Когда?
   - Сегодня ночью. Я уже выезжал на место, разбирался, что к чему.
   - Ну и что? - с придыханием спросил Эдуард Таирович.
   - Пленки и диски уничтожены.
   - Какие именно диски?
   -  Все,  которые  должны  идти  на  Запад.  Два  готовых   фильма,   один
неозвученный и диски с материалами.
   - Ты что такое говоришь? Одумайся!
   - Что видел, что знаю.
   - Как туда попали чужие? Кто такие?
   - Скорее всего Мамонтов послал, - произнес в трубку Тимур. - Его человек,
наверное. Крутой.
   - Что значит - крутой? Я плачу деньги охране, всех этих уродов содержу.
   - Но ты же знаешь, в таких делах на каждого сильного есть еще более...
   - Ты мне не дури голову! Быстро ко мне! И Супонев пусть приедет.
   - Еще одна новость. Якубовский деньги нашел.
   - Врет.
   - Не знаю.
   - Сейчас не до этого.
   - По-моему, тоже врет.
   У  Гаспарова  было  такое  состояние,  что  хотелось   сломать   телефон,
раскрошить, раздолбать его, растоптать. Но Эдуард Таирович лишь швырнул  его
на сиденье машины. Водитель и охранник втянули головы в плечи, таким злым  и
расстроенным своего шефа они видели впервые.
   Гаспаров закурил.
   - Да быстрее же, урод!
   Машина буквально влетела во двор, съехала  в  подземный  гараж.  Гаспаров
даже не стал ждать, когда ему откроют  дверцу,  сам  выскочил  из  салона  и
побежал по лестнице в дом.
   - Что это с ним? - спросил один из охранников у телохранителя. - Его что,
бешеный пес за задницу укусил?
   - Тихо, - телохранитель прижал  палец  к  губам,  -  лучше  под  руку  не
попадайся, а то морду разобьет.
   - Понял, - и охранник быстро исчез из подземного гаража.
   Гаспаров бегал по гостиной, не зная, за что схватиться. Через полчаса  во
двор въехали два  автомобиля.  На  одном  с  двумя  телохранителями  приехал
Супонев, на другом - Тимур. Гаспаров встретил их, держа кий двумя руками. Он
был похож на рыцаря с пикой, готовящегося к тяжелому поединку.
   - Что у вас там? - глядя в пол на узоры  мягкого  ковра,  спросил  Эдуард
Таирович.
   - Все погублено. Трехмесячная работа пошла коту под хвост.
   - Как чужой попал в дом?
   - Завалил одного охранника, затем завалил другого. Правда, не  убивал,  -
тихо сказал Супонев и пригладил аккуратные бакенбарды.
   - Это Мамонтов, - грозно произнес Гаспаров,  -  наверное,  ему,  скотине,
мало, что мы его людей положили и студию сожгли? Наверное,  мало,  не  хочет
покоряться. Сколько мы потеряли?  -  глядя  на  Супонева  тяжелым  взглядом,
спросил Гаспаров.
   - Думаю, тысяч четыреста.  Я  еще  толком  не  подсчитал.  Это  прикидка,
пятьдесят туда, пятьдесят сюда. Гаспаров выругался матом, ударил кием в пол:
   - Что за дрянной день!? В банке проблемы, только от проверки отбились,  а
тут - на тебе!
   - Тут вот что интересно: он искал женщину.
   - Женщину? Кто искал?
   - Этот тип, - сказал Тимур, - который в дом влез. Он все и попортил.
   - Попортил? - выкрикнул Гаспаров,  брызнув  слюной.  -  Да  он,  скотина,
фильмы погубил! Вы уже, наверное, все исходники уничтожили?
   - Да, уничтожили, как положено. Вы же сами говорили, чтоб никаких  концов
не оставалось, лишь лазерная копия - и все о'кей.
   - О'кей, о'кей.., хорошо тебе такими словами бросаться. А деньги-то  мои,
их-то не вернуть в ближайшее время. Одно хорошо, что не менты накрыли.
   - Даже не знаю, что лучше, - резонно заметил Супонев, садясь в  кресло  и
закидывая ногу за ногу.
   Он уже побывал на месте и успокоился, в отличие  от  Гаспарова,  которого
новость застала врасплох.
   - Ты не нервничай, Эдуард, давай подумаем, как дальше  жить,  чем  дальше
заниматься.
   - Почему его не взяли?
   - Ну, знаешь, я тебе на этот вопрос ответить не могу.
   - Охрану усилили? Сколько человек было в доме?
   - Восемь, из них шесть охранников, - сказал Тимур.
   - Восемь? И не могли совладать с одним?
   - Как видишь, не смогли, Эдуард.
   - Что ты заладил одно и то же - не смогли, не  смогли?!  Сами  с  Тимуром
будете охранять, будете сидеть там минералку пить и следить  за  всем,  если
службу наладить не можете.
   - Все было налажено. Не кипятись, Эдуард.  Понимаешь,  он  какую-то  бабу
искал.
   - Какую еще бабу? Что ты мне заладил одно и то же? Бабу искал... Мало  ли
кто кого у нас искал? Но работу-то не портили!
   - Да, такого еще не было.
   - Мамонтов... Это он, скотина! Ты телефон его знаешь?
   - Могу узнать.
   - Узнай быстро, попробую с ним  побазарить.  Теперь  чинный  и  спокойный
бизнесмен Гаспаров походил на матерого уголовника. Он  даже  фразы  отпускал
такие, что Супоневу с Тимуром приходилось втягивать головы в плечи.
   - Выясни, разберись, кто это  был.  Найди  его,  иначе  это  может  плохо
кончиться.
   - Что теперь с журналисткой делать? - задал вопрос Тимур.
   - Ничего пока не делай. Пускай сидит,  кормите  ее.  Тимур  неопределенно
покачал головой.
   - Я пока решения не принял, ты головой не качай, а то она у тебя,  Тимур,
может с плеч слететь.
   - Этого я не слышал, - вставил Тимур. - Выпить можно?
   - Пей, - уже немного успокоившись, произнес Гаспаров. - Да и сам я выпью.
Достали все,  хоть  возьми  и  уедь  куда-нибудь.  Так  ты  говоришь,  тысяч
четыреста пятьдесят потеряли?
   - Может, и больше, еще цифры не подбил.
   - Подбей, - резко бросил Гаспаров.
   Тимур уже наливал себе и шефу коньяк.
   - А мне? - сказал Супонев.
   - И тебе можно, - Тимур налил в три хрустальных стакана.
   - Мерзкий сегодня денек,  просто  мерзкий!  Давно  такого  не  случалось.
Охранник сильно ранен?
   - Бедро прострелили - мякоть.
   -  Чего  же  вы  его  не  уложили?  Нам  же  теперь  надо  свернуть   все
производство, спрятать концы.
   - Что нам? Мы же  клипы  снимаем,  никаких  баб.  Есть  еще  одна  плохая
новость, Эдуард, - Супонев поднялся, взял стакан с коньяком.
   - Что тянешь? Говори сразу!
   - Он альбомчик прихватил.
   - Тот самый? - скосив глаза на Супонева, задал вопрос Гаспаров.
   - Альбомчик с актрисами, мать их? - Почему? Кто позволил?
   - Он в монтажной лежал на столе, а в нем телефоны, адреса, имена...
   - Вашу мать!..  -  Гаспаров  швырнул  стакан  на  пол,  тот  разбился  на
несколько кусков. На ковре образовалось темное пятно. - Да  вы  что,  совсем
головы потеряли? Ты куда смотрел?
   - Альбом всегда у режиссера. Мало ли кто ему понадобится?
   - Свернуть все.
   - Я уже отдал распоряжения.
   - Чтобы там  никого!  Все  законсервировать,  все  остановить.  Мамонтова
телефон давай.
   Супонев вытащил мобильник из кармана, отошел к окну и  принялся  звонить.
Через пару минут подошел со своим телефоном, подал его Гаспарову.
   - Вот, на экранчике номер. Кнопочку нажми, Эдуард. Если Мамонтов возьмет,
можешь с ним потолковать.
   Гаспаров набрал воздуха, словно собирался нырнуть в глубокий омут,  затем
нажал клавишу, прижал маленькую трубку к уху.
   - Алло! Мне нужен Мамонтов.
   - Я слушаю, - сказал Петрович.
   - Это Гаспаров.
   - А, Гаспаров! Здравствуй, Эдуард Таирович.
   - Слушай, ты понимаешь, что творишь?
   - Я? - невозмутимо ответил Петрович.
   - Ты, а то кто же? Зачем на Брехово наехал?
   - Не наезжал я на Брехово.
   - Как не наезжал? Брось финтить, Петрович, твоих рук дело!
   - А шесть моих ребят и дом на Медвежьих озерах - это чьих  рук  дело?  Ты
думал, тебе все с рук сойдет? Так вот нет!
   - Погоди, Петрович, надо дела решать. Давай  встретимся,  потолкуем,  как
мужик с мужиком. Что по телефону базарить?
   Петрович молчал. После паузы произнес:
   - Встретиться, конечно, можно, всегда лучше договориться, чем воевать. Ты
меня в покое оставишь, я тебя трогать не буду. Рынок есть рынок, но если  мы
договоримся и не будем нарушать договоренности, то места нам обоим хватит. А
если мало покажется, остальных потесним.
   - Резон, - сказал Гаспаров. - Так это не ты на моих в Брехово наехал?
   - Нет, не я.
   - А кто?
   - Мало ли у тебя недоброжелателей, Эдуард? Ты же сам знаешь, у каждого из
нас врагов больше, чем друзей. Всегда лучше договариваться. Ты  потеснишься,
потому как ты мне должен, а не я тебе.
   - Да-да, давай встретимся.
   И два порнодельца договорились о встрече.
   Наконец Гаспаров отключил телефон:
   - Мамонтов говорит, что это не он.
   - Да, рассказывать он станет! Кто же в  таком  признается?  Мы,  что  ли,
признаемся, что его людей положили и дом сожгли? Тоже ведь не признаемся.
   - Похоже, не он.
   - Тогда кто?
   - Вот это вопрос. Супонев, Тимур,  займитесь,  узнайте,  кто  это  был  и
какого хрена ему надо. А про всяких там баб -  это  бред,  отговорки,  повод
наехать.
   - Если бы  это  был  Мамонтов,  -  продолжал  рассуждать  Супонев,  -  он
наверняка наших людей положил  бы.  Мы  его  людей  хлопнули,  он  бы  наших
хлопнул.
   - С одной стороны, логично, - сказал Гаспаров.
   - Ас другой? - негромко уточнил Супонев.  Дверь  в  гостиную  отворилась,
появился помощник с телефоном в руках.
   -  Что  тебе?  -  рявкнул  на  него  Гаспаров.  Даже  Супонев  с  Тимуром
вздрогнули.
   - Говорит, срочно, очень срочно.
   - Я занят.
   - Это Якубовский.
   - Ладно, давай. Ну, что еще? Какие у  тебя  проблемы?  Тоже  какую-нибудь
гадость скажешь?
   Якубовский даже опешил от подобного тона. Раньше Гаспаров с  ним  никогда
так не разговаривал.
   - Да нет, у меня хорошая новость, Эдуард Таирович, добрый день.
   - Какой, к черту, добрый? Хуже не бывает. Чего тебе,  говори  быстрее,  у
меня люди.
   - Я деньги нашел.
   - Какие?
   - Триста тысяч.
   Гаспаров отвел трубку от  уха,  прижал  палец  к  губам,  дескать,  тихо,
молчать, ни звука. Супонев с Тимуром даже дышать перестали.
   - Триста тысяч, говоришь, нашел? В своем сейфе, что ли?
   - Один человек появился у меня...
   - Что за человек?
   - Да как вам сказать.., в общем, он с Белкиной сотрудничал.
   - Откуда он узнал? Я же тебя просил никому, я сам этим делом занимаюсь.
   - Они позвонили и как раз на него напоролись, он у меня в кабинете сидел.
   - Почему сидел? - Гаспаров посмотрел на Тимура  так,  что,  если  бы  его
взгляд обладал хоть малейшим  волшебством,  Тимур  превратился  бы  в  горку
пепла. - Быстро ко мне! Садись в машину и бегом, все расскажешь  у  меня.  -
Отключив телефон, Гаспаров вытер вспотевшее лицо.  -  Херня  какая-то...  Вы
слыхали, деньги нашел!
   - Деньги - это всегда хорошо, - заметил Супонев.
   - Без тебя знаю, что хорошо. Откуда у него деньги? На улице  такие  бабки
не валяются.
   - Врет, наверное, на вшивость проверяет.
   - Ладно, сейчас приедет, разберемся. А ты возьми  сейчас  и  посчитай,  в
какую сумму мы влетели.
   -  Сейчас  прикину,  -  Супонев  уселся  в  кресло,  извлек  из   кармана
калькулятор, вытащил  из  внутреннего  кармана  пиджака  маленький  блокнот,
настолько маленький, что его впору  было  бы  носить  какой-нибудь  светской
дамочке, чтобы записывать телефончики подружек, и принялся считать.
   Тимур курил, время от времени  отхлебывая  из  стакана  коньяк.  Гаспаров
ходил вокруг бильярда. Он морщил лоб, тер виски, ладони все время потели.
   - Что-то здесь не так, - проронил он, ни  к  кому  из  присутствующих  не
обращаясь. - Такого не бывает, чтобы  нашлись  деньги.  Не  бывает.  Значит,
кто-то хочет нас подставить. Кто же этот хитрец? Меня он не  проведет.  Итак
неприятностей выше крыши, а тут еще деньги появились. Черт бы  всех  подрал!
Не день, а сплошная мерзость, сплошные сюрпризы, и хорошо бы приятные!
   - Деньги же нашлись, Эдуард Таирович, - сказал Тимур.
   - Деньги, говоришь? Нам к ним прикасаться  нельзя,  к  этим  деньгам.  Ты
откуда знаешь, что это за деньги, чьи они, кто их дает? Есть ли они  вообще?
День ото дня не легче...
   "И с какими идиотами я работаю? - думал про себя Гаспаров.  -  Может,  не
надо было мне в порнобизнес лезть? Сидел бы тихо, и все было  бы  чики-чики.
Денег мне хватило бы и тех, что остались от  братьев.  Зачем  мне  все  это?
Журналистка долбаная всунулась... Как было  все  хорошо,  как  катилось!  На
ровном месте затык. Вот день никчемный, скорее бы он кончился."
   Гаспаров знал, сколько ни кляни время, в котором живешь, другого тебе  не
дано, будешь барахтаться там, где ты есть.
   - Ничего, разгребем. Я всех разведу, всех выставлю. Эдуард Гаспаров - это
вам не фунт изюма, не стакан водки хлопнуть. С Гаспаровым шутки плохи!
   Тимур, попивая коньяк, наблюдал за шефом. Ни выражение лица, ни невнятное
бурчание Гаспарова ничего хорошего не предвещали. "Да,  расстроился.  Сильно
тебя достали. А как ты нас достаешь?"
 
Глава 17 
 
   Главный редактор  "Свободных  новостей  плюс"  Яков  Павлович  Якубовский
влетел в гостиную вспотевший. Гаспаров подошел к нему, подал руку.
   - Что это ты, Яков Павлович, словно собаки за тобой гнались?
   На лице Якубовского была счастливая улыбка:
   - Такое везение.
   Он только сейчас заметил двух мужчин, сидевших в креслах.
   - Это свои люди, можешь говорить не таясь, они в курсе нашей проблемы.
   - Так вот, есть деньги - триста тысяч.
   - Яков Павлович, деньги есть, когда они лежат в столе  или  на  столе,  а
когда они на словах, - это иллюзия. Ты их видел?
   - Нет-нет, он пообещал, определенно пообещал!
   - Кто он, хотелось бы знать?
   - Как вам сказать...
   - Так и скажи как есть. Может,  водички  или  коньячку?  -  Гаспаров  уже
успокоился или, вернее, делал вид,  что  спокоен  и  сосредоточен.  И,  надо
сказать, это ему почти удавалось,  лишь  руки  иногда  вздрагивали  да  губы
неприятно кривились.
   - Я лично с ним не знаком, он друг Белкиной, даже  на  машине  ее  возил,
вроде бы шофером у нее работал.
   - У шофера нашлись триста тысяч, чтобы просто так их подарить?
   - Я в людях разбираюсь, он не обманщик.
   - Он не из ФСБ случайно?
   - Нет, не похож.
   - Как вы определяете, Яков Павлович, из органов человек или нет?
   - Белкина о нем говорила раньше, что он в  тюрьме  долго  сидел.  А  если
человек сидел, значит, он не из органов.
   - Говоришь, сидел? Где? Когда? Сколько?
   - Откуда же я могу это знать?
   - Почему это он так нашу Белкину полюбил?
   - Может, как женщина ему нравится, - заметил главный редактор.
   - Вообще-то, да, Белкина может и понравиться, любовь - штука  тонкая.  Но
за любовь, Яков Павлович, такие деньги не выкладывают.
   - Не знаю, не знаю, Эдуард Таирович, за что купил, за то и продаю.
   - Как вы договорились?
   - Очень просто, - по-детски произнес главный редактор, - завтра в полдень
он обещал привезти деньги.
   - Ну привезет, а что дальше?
   - Дальше мне позвонят, скажут, что и как, я поеду, заберу Белкину,  отдам
деньги...
   - Все у вас просто, Яков Павлович, как  по  писаному  получается.  Кто-то
привезет деньги, кто-то приведет журналистку, и вот так - руки в руки?
   - А как?
   - Я не знаю, - произнес Гаспаров и кинул взгляд на своих людей. Те сидели
молча, с отсутствующим видом, словно все, о чем шел разговор,  их  абсолютно
не интересовало.
   - Что вы предлагаете?
   - Дай бог, конечно, чтобы это дело  получилось  и  мы  смогли  освободить
журналистку. Все-таки Белкина - лицо газеты.
   - Да, она мой самый ценный кадр.
   - Да-да, ценный, стоит триста тысяч. А если бы  бандиты  миллион  за  нее
запросили, как вы думаете, Яков Павлович, этот ваш  человек..,  кстати,  как
его зовут?
   - Сергей.
   - Сергей принес бы миллион?
   - Не знаю. Откуда мне, главному редактору, знать, принес  бы  он  миллион
или нет? Я даже фамилии его не знаю, документов не видел.
   - Вы не поинтересовались, откуда у него деньги? Может, он  их  где-нибудь
украл, может, банк ограбил? - Гаспаров  задавал  вопросы  почти  шутливо,  с
нескрываемой иронией.
   Он не верил в альтруизм, будто кто-то за свободу другого  человека  может
платить деньги. Все то, что он придумывал, до сегодняшнего дня  срабатывало,
скандал по поводу пропавшей журналистки оказался громким, шума  было  много,
даже больше, чем хотелось Гаспарову. "Журналисты - они странные люди.  Тронь
одного, тут же весь рой поднимается, начинают  жужжать  как  мухи  и  носить
дерьмо на лапках с одного места на другое. И все оказываются  измазанными  и
вонючими."
   - Да, дело хорошее.
   - Очень хорошее, Эдуард Таирович.
   - Выпейте коньячку. Сергей, налей гостю. Супонев  налил  на  дно  стакана
коньяка, подал главному редактору. Тот взял стакан, боясь отказать.
   - Так вы уверены, что все у вас получится, что мифический Сергей привезет
деньги?
   - Знаете, я человек, в общем-то, недоверчивый, но, судя по всему,  он  их
привезет. Определенно...
   - Что это  вы  заладили  одно  и  то  же,  как  Жириновский?  Однозначно,
однозначно... - засмеялся Гаспаров. - Так и вы: определенно,  определенно...
Ничего определенного, скажу я вам, господин Якубовский, в  этом  нет,  и  я,
если признаться, абсолютно вам не верю. Так что, если хотите, то действуйте,
хотя я не верю.
   Яков Павлович был разочарован,  он  не  ожидал  подобного  поворота.  Ему
казалось, что Гаспаров несказанно обрадуется и будет если  не  подпрыгивать,
как ребенок, до потолка, то, во всяком случае,  радость  не  скроет.  А  тут
совсем иная реакция - Гаспаров холоден, насмешлив и явно не верит,  считает,
что все это выдумка главного редактор.
   - Я тоже  почти  договорился,  не  сидел  сложа  руки.  Осталось  утрясти
кое-какие юридические формальности, и, возможно, послезавтра смогу  получить
нужную сумму. Это почти наверняка. Но даже я не говорю "определенно". Однако
одно другому не мешает. Где вы собираетесь производить обмен? -  заглянув  в
глаза главному редактору, осведомился Гаспаров.
   - Я пока не знаю, где скажут бандиты.
   - Ну, такие дела надо делать совсем не так,  к  подобным  операциям  надо
обстоятельно готовиться. Значит, так, Яков Павлович,  обо  всем,  что  будет
происходить, держите меня в курсе. И я вас очень прошу,  ни  в  коем  случае
доброжелателю не рассказывайте обо мне. Надеюсь, вы этого не сделали?  Узнай
он, что кто-то еще готов выложить деньги, - вмиг откажется.
   - Что вы, Эдуард Таирович, как  можно!  О  вашем  существовании  никто  в
газете не знает.
   - Не знают, и слава Богу. Яков Павлович, держи меня в курсе всего.
   - Да-да, - главный редактор понял, что аудиенция  закончена  и  он  может
быть свободен.
   Со странным чувством он покидал дом в поселке Сокол.  Якубовский  был  по
природе мужиком неглупым, даже считал себя сообразительнее многих,  но  этот
короткий разговор ставил его в тупик. "Странно отнесся к  моему  предложению
Гаспаров. Я бы на его месте обрадовался, а он. Ничего, Белкина  освободится,
дела наладятся. Надоело давать интервью, надоело отвечать на звонки, как там
Белкина, есть ли о ней информация, надоело общаться с полковником Тереховым,
который постоянно интересуется, что да как. Надоело  врать.  Закончилось  бы
все это побыстрее, чтобы работать, как работалось, - тихо, спокойно, ровно."
   Когда машина с главным редактором отъехала от дома, Гаспаров осклабился:
   - Вы слыхали?
   - Слыхали, Эдуард Таирович, - сказал Тимур.
   - Ну и что думаете?
   - Если это правда, - вставил свои пять копеек Су-понев, - то надо брать и
этого благодетеля,  и  его  деньги.  Я  тут  прикинул:  мы  потеряли  триста
восемьдесят тысяч, а если учесть продажи, то и все четыреста.  Если  отобьем
триста на ровном месте, то уже дело.
   - Правильно рассуждаешь, - заметил Гаспаров, поднимая стакан с  коньяком,
- с паршивой овцы хоть шерсти клок. А с Белкиной, может, и кончать придется,
не ровен час выберется. Они, журналисты,  такие:  если  я  запрещу  печатать
материал в "Свободных новостях", она на телевидение полезет, на радио или  в
другие газеты. Помните, как она с прокурором устроила кипеж?
   - Помню, - сказал Супонев.
   - Ты, Тимур, наверное, не помнишь, какое дело шумное получилось, когда  с
ее подачи прокурор повесился? Хотя мне прокурора и не  жалко,  ему  поделом,
мерзавец был конченым.  Мой  старший  брат  с  ним  контактировал.  Мерзавец
полный, говорят, деньги любил, как  наркоман  дозу.  Займитесь  этим  делом.
Сергей, ты будь с Тимуром, смотрите, чтобы все хорошо, без эксцессов. Можете
привлечь наших ментов, с ними все будет натурально.
   - Им же платить придется.
   - Дадим пару штук, и пусть заткнутся.
   - Понял, - сказал Супонев,  вставая  с  кресла  и  протягивая  бумажку  с
цифрами Гаспарову. Тот бегло просмотрел:
   - Да, одни убытки. Война - вещь противная, никто в ней не выигрывают, все
только теряют. Самое время торговать - лето ведь. А мы сейчас не у дел. Но и
выхода у нас не было, слишком уж большой кусок Мамонтов прихватить хотел.
   - Прихватизатор, - сказал Супонев.
   - Да, Прихватизатор, - согласился с ним Гаспаров, ставя пустой стакан  на
столик. - Все, мужики, идите. Держите меня в курсе.
   После коротких рукопожатий Супонев с Тимуром покинули дом Гаспарова.
   Хозяин выложил на зеленое сукно шары, выбрал кий, натер  кончик  мелом  и
принялся, обходя стол,  катать  шары,  выстраивая  и  разбивая  замысловатые
комбинации. Охранники, находившиеся за дверью, слышали глухие удары. Для них
это была самая лучшая музыка. Если хозяин взялся играть, значит, дела  идут,
значит, все в порядке и в ближайшие часы они могут быть спокойны.
   Играл Гаспаров долго,  пока  не  вспотел.  Затем  полюбовался  на  рыбок,
покормил их и отправился принимать ванну. На сегодняшний вечер все дела были
закончены, и он мог выспаться. День,  как  он  считал,  закончился  неплохо,
наступило какое-то прояснение, и, вполне возможно, будущий день, который уже
не за горами, принесет деньги и он сможет восполнить хоть и не  все  убытки,
но значительную часть.
 
*** 
 
   Гаспаров никогда не приобрел бы своего богатства, не  будь  он  человеком
риска. Для многих существует порог риска, после которого они ни  за  что  не
встрянут в дело, просто отойдут  в  сторону.  Но  Гаспаров  был  слеплен  из
другого теста.
   Он толком так и не  сумел  выяснить,  кто  предлагает  внести  деньги  за
Белкину. Личность, способная выложить триста тысяч баксов просто так,  -  не
последний человек в этой стране. Наверняка и у него имеются связи в милиции,
в верхах. Но жизнь приучила Гаспарова к тому, что нужно хватать первым, а уж
потом разбираться. Отберут так отберут.
   Спешить - не  значит  не  подстраховаться.  Наверняка  противник  готовит
какую-нибудь  уловку,  поэтому  для  него  все  должно  выглядеть  предельно
честным.
   Гаспаров составил план, исходя из максимальных уступок, на которые  может
пойти, но тогда и противнику придется идти на аналогичные  уступки.  Однако,
как всякий истинный шулер, Гаспаров припрятывал  козырного  туза  в  рукаве.
Четверо настоящих милиционеров, разгромивших студию  Петровича  и  спаливших
джип с людьми, давно были куплены им с потрохами и  готовы  были  за  деньги
совершить любую гнусность.
   - Тимур, - сказал Гаспаров,  -  на  этот  раз  тебе  придется  поработать
наживкой.
   - Щука в роли живца? - усмехнулся любитель бриллиантов, уже ознакомившись
с планом Гаспарова, но еще не знавший своей собственной роли.
   - Будешь  вести  себя  естественно,  все  пройдет  гладко.  Договорись  с
богатеньким и нежадным Буратино о встрече в  каком-нибудь  безлюдном  месте.
Сам ничего не предпринимай, подмога подоспеет вовремя.
   -  Никогда  не  уважал  ментов,  -  пробурчал  Тимур,  -  даже  если  они
оказывались на моей стороне.
   -  Они  тоже  люди,  -  Гаспаров  приобнял  Тимура,  выражая  этим   свое
расположение. - Ты же не брезгуешь спрятаться за сортир, если в  тебя  летят
пули?
   - Вы всему найдете оправдание.
   - Тем и живу.
   Дорогин времени понапрасну не терял. Он заехал к себе в Клин буквально за
десять минут, чтобы переодеться. Тамара Солодкина, уже привыкшая к тому, что
Сергей надолго никуда не уезжал, не могла понять, что происходит.
   - Ты скажешь, в чем дело? - настаивала женщина.
   - Потом, - отмахнулся Сергей.
   - Все потом.
   Поскольку жили они особняком, то последних столичных  новостей  Солодкина
не знала. Телевизор она не любила смотреть, газеты в  дом  не  приходили.  О
том, что Белкина исчезла, Дорогин ей не говорил. "Зачем  попусту  волновать?
Вот когда найдется, тогда и скажу."
   - Я запрещаю тебе, - неуверенно произнесла Солодкина, становясь  в  двери
гостиной.
   - Ты же знаешь, меня не удержать, - вздохнул Дорогин.
   Их взгляды встретились. Женщина пыталась  понять,  что  происходит  с  ее
любимым.  Первая  мысль,  что  он  разлюбил  ее,  была   отброшена.   Тамара
чувствовала, Муму не обманывает ее, он лишь не говорит всей  правды,  потому
что щадит ее.
   - Не хочешь, не надо, - качнула она головой.
   - Пойми, - Сергей взял ее ладони в свои руки, их  пальцы  сплелись,  -  в
этом мире есть вещи, которые могут решать одни мужчины. Ты  не  в  состоянии
мне помочь, даже если бы очень хотела. Пожалуйста, не злись.
   - Я совсем не злюсь, - тихо отвечала женщина.
   - И не обижайся. Ты только жди меня, и все будет хорошо.
   - А если нет? - упавшим голосом спросила Солодкина. -  Кто-то  же  должен
знать, куда ты едешь?
   - Зачем?
   - Если что-то случится?
   - Со мной ничего не может случиться.
   - Почему?
   - Все, что могло уже случилось.
   "Кроме смерти", - подумала Тамара, но побоялась произнести вслух страшное
слово. Она знала, чем беззаботнее улыбается ей в лицо Дорогин,  тем  опаснее
то, что он задумал.
   - Все будет хорошо, - Сергей скользнул губами по ее  щеке  и  нырнул  под
руку так быстро и ловко, что женщина даже не  успела  задержать  его.  -  Не
провожай, это плохая примета, - бросил Дорогин через плечо и вышел из дома.
   Тамара устало опустилась в мягкое кресло возле большого гостевого стола и
почувствовала, что у нее нет сил подняться. Женщина не знала, что ей делать.
Позвонить кому-нибудь из знакомых, кто бы смог прояснить происходящее?
   "Полковнику Терехову? - подумала она. - Но кто знает, что задумал Сергей?
Возможно, милицейский полковник совсем не тот человек, с  кем  можно  сейчас
говорить. Лишь наврежу. Позвонить Варваре? - Тамара тут же вспомнила немного
снисходительную улыбку  журналистки,  когда  в  разговоре  речь  заходила  о
Дорогине.  Что  бы  ни  говорила  Тамара,  Белкина  непременно  выворачивала
ситуацию так, что Солодкина ревнует его к ней. - Глупо звонить, встречаться,
расспрашивать. Ведь только Сергей знает правду, и, если он считает, что  мне
лучше оставаться в неведении, пусть так оно и будет."
   Муму тем временем уже орудовал в гараже. Он давно не  открывал  тайник  с
деньгами и  золотом.  Как  сказали  бы  парапсихологи,  от  этого  богатства
исходила плохая  энергетика.  При  неверном  освещении  лампы  в  запыленном
плафоне,  в  темноте,  царившей  под  верстаком,  Сергей  отсчитал  пачки  с
долларами.  Старался  брать  двадцатки  и  пятидесятки,  чтобы  пачек   было
побольше.
   Отсыревшая доска не хотела становиться на свое место. Дорогин зло  вогнал
ее в пол ударом ноги и задвинул  тяжелый  металлический  ящик  с  болтами  и
всяким  прочим  крепежом.  На  дно  кейса  с  откидной  крышкой  он  положил
заряженный пистолет и прикрыл его газетой. Сверху  расположил  пачки  денег.
Проверил, легко ли закрываются замки, несколько раз  встряхнул  кейс,  после
чего открыл крышку. Пачки, поджатые по краям скомканными газетами,  даже  не
разошлись. То, что под ними спрятано оружие, было незаметно.
   Дорогин перевернул кейс и вновь щелкнул замками. Как крышку, поднял  дно:
на тугих пачках долларов чернел пистолет. Он резко схватил его.
   - Должно  получиться,  -  пробормотал  он,  -  не  денег  жалко,  а  жаль
принципов. Никогда нельзя идти у бандитов на поводу.
   Умения действовать ловко и неожиданно Дорогину было не занимать. Работа в
кино научила его этому, как и умению перевоплощаться. Каскадер должен  уметь
больше, чем актер: кроме трюков,  нужно  повторять  его  пластику,  походку,
жесты - так, чтобы с относительно  небольшого  расстояния  двойников  нельзя
было различить. Дорогину приходилось дублировать абсолютно непохожих друг на
друга людей - и увальней, и спортивно сложенных.
   Выезжая со двора, он сделал вид, что не спешит. Вышел из машины,  прикрыл
ворота. Но стоило ему оказаться на шоссе, как он буквально рванул к Москве.
   У  старого  приятеля  Дорогина,  бывшего  артиллериста,  потом  киношного
пиротехника,  а  теперь  пенсионера  Сан  Саныча,  ждал  встречи  с   бывшим
каскадером пожилой гример с  чемоданчиком,  в  котором  он  носил  все,  что
необходимо для грима. Он уже пять лет  как  не  работал  на  киностудии,  но
мастерства своего не забыл.
   Времени для охов и ахов по поводу встречи Дорогин не оставил:
   - В другой раз, Максимович, - бросил он оживившемуся гримеру, который  не
видел Сергея уже семь лет и был уверен, что того нет в живых.
   Дорогин поставил на трюмо, заботливо принесенное Сан Санычем из  прихожей
в комнату, небольшую фотографию.
   - Вот образец, остальное должно доделать твое умение, Максимович.
   Гример постоял,  подбоченившись,  разглядывая  фотографию.  Затем  окинул
критическим взглядом Дорогина.
   - Придется, Сергей, тебя состарить.
   - Я к этому готов.
   - Для начала сбреем бороду. Я, конечно, понимаю, что ее потеря для тебя -
событие. Но эта потеря восполнима со временем.
   Теперь гример подрабатывал парикмахером, давая объявления в газетах  типа
"Из рук в руки", так что стричь и брить  было  для  него  делом  даже  более
привычным, чем накладывать грим.
   - Чем занимаетесь? - сдувая с губ обильную  пену,  которой  покрывал  его
лицо гример, поинтересовался Дорогин.
   - Не  поверишь,  Сережа,  нашел  себе  очень  денежное  занятие  и  очень
непривередливых клиентов.
   - Собак, что ли, стрижешь?
   Опасная бритва легко скользила по щеке Дорогина, гример картинно  вытирал
лезвие белым чистейшим полотенцем.
   - Собаки - публика несговорчивая. Для моего умения сейчас золотой век. Не
попроси за тебя Сан  Саныч,  я  в  жизни  бы  не  взялся  за  такую  работу.
Покойников гримирую.
   - Это бизнес вечный, - заметил Дорогин. - Люди могут перестать рождаться,
когда становится плохо жить, но умирают с завидной регулярностью.
   - Раньше как было - попудрили  мертвеца,  губы  чуть  подкрасили  и  -  в
дальний путь, - говорил гример, орудуя отточенным до невозможности  лезвием.
- Люди своей смертью умирали, а теперь что ни бизнесмен, что ни председатель
правления  банка,  то  заказное   убийство.   Все   больше   из   пистолетов
пристреливают в подъездах. Первый выстрел куда делают?
   - В сердце, конечно, метят.
   - А второй? - засмеялся гример.
   - Контрольный...
   - Кормят меня киллеры контрольными выстрелами в голову. Попробуй-ка  лицо
восстановить, если человеку  в  упор  пулю  запредельного  калибра  в  башку
вогнали! Тут специалист экстра-класса нужен.
   Под такой веселый разговорчик гример ловко щелкал ножницами,  то  и  дело
сверяя свою работу с образцом - маленькой фотографией.
   - По-моему, не похож, - засомневался Сан Саныч.
   - У тебя другая специальность, - тут же обрезал его Максимович. -  Вблизи
- не похож, а издалека - вылитый получится.
   Сомневаться в профессионализме гримера у Сан Саныча оснований не было.
   - Раз ты сказал, значит, так тому и быть. Но смотри, Серегу не подведи.
   Только плохим мастерам нужно много времени, грима, красок, чтобы  достичь
сходства. Люди различаются не так уж сильно.  Таланту  достаточно  двух  или
трех штрихов - и работа выполнена.
   - Сколько я тебе должен, Максимович?
   Гример даже обиделся:
   - Со своих я денег не беру.
   - Со своих - это значит с живых? - рассмеялся Дорогин.
   - Типун тебе на язык, - обозлился Сан Саныч.  Но  Максимович  воспринимал
смерть по-философски:
   -  Визитку  мою  возьми  на  всякий  случай,  держи  в  портмоне,  может,
понадоблюсь когда-нибудь.
   Дорогин взглянул на часы:
   - В другой раз, мужики, поговорим, а сейчас бежать  надо,  -  он  наскоро
пожал руки гримеру и пиротехнику.
 
*** 
 
   Главный редактор "Свободных новостей плюс" сперва даже не узнал Доронина,
когда тот переступил порог кабинета.
   - Вы по какому... - начал он, но затем опустился в кресло. - Вот же черт,
ну и маскарад вы устроили!
   - Это еще не все.
   Дорогин бесцеремонно распахнул гардероб в  кабинете  главного  редактора,
примерил светлый пиджак. Яков Павлович  всегда  держал  на  службе  запасной
костюм на случай, если опрокинет на себя чашку с кофе.
   Для журналиста важна узнаваемость, и Яков  Павлович  непременно  ходил  в
светлом костюме. На улице он редко появлялся без шляпы даже  в  самую  жару:
немного стеснялся недавно появившейся лысины. Год он  пытался  закрывать  ее
седеющими волосами, но те выпадали стремительно. На  улицу  без  шляпы  Яков
Павлович не выходил.
   - Ну вот, все готово, - рассмеялся Дорогин, глядя на отражение в зеркале.
   Наконец до Якубовского дошло, что затеял Сергей.
   - Почему вы мне раньше не сказали?
   - Не хотел рисковать. Вы, Яков Павлович, работайте, я мешать не  буду,  -
Сергей забросил шляпу на гардероб и снял пиджак. - Посижу в уголке,  почитаю
газеты, журналы полистаю. Будем ждать звонка от похитителей.
   - Как же, мы же с вами все обговорили, - забеспокоился Якубовский, - а вы
с ходу ломаете планы?
   - Я сам до последнего момента сомневался, - соврал Дорогин.  -  Наш  план
остается в силе, только вместо вас поеду я.
   В  душе  Якубовский  с  облегчением  вздохнул,   но   ему   не   хотелось
признаваться, что он трусил.
   - Я не могу вам этого позволить, - пробормотал он.
   -  На  вас  и  так  лежит  большая  ответственность,  -  бросил  Дорогин,
демонстративно открывая иллюстрированный журнал и погружаясь в чтение,  мол,
отцепитесь от меня, не мешайте.
   Около часа никто не беспокоил главного редактора, и именно это заставляло
его нервничать. Наконец раздался телефонный звонок. Яков Павлович побледнел,
перекрестился и взял трубку.
   - Алло, - дрожащим голосом произнес он, затем показал  Дорогину  условный
знак, который означал, что звонят похитители.
   Переговоры оказались недолгими. Звонивший на удивление  легко  соглашался
на все условия главного редактора, правда, взамен требовал таких же уступок,
Якову Павловичу даже показалось, что похититель уже  в  курсе  плана  обмена
похищенной Белкиной на деньги. И немудрено, он сам еще  вчера  выложил  план
обмена,  согласованный  с  Дорогиным,  Гаспарову,  чтобы  тот,  как  человек
искушенный, дал дельный совет.
   Наконец Яков Павлович опустил трубку, но не на рычаги аппарата,  а  мимо.
Он сидел как каменное изваяние.
   Сергей положил трубку на место и сказал:
   - Я все слышал.
   - Они согласны, - бескровными губами пробормотал Якубовский.
   - Извините, но я поеду на вашей машине. Дорогин взял  со  стола  ключи  и
бросил их  в  карман  светлого  пиджака,  принадлежавшего  Якову  Павловичу.
Главный редактор "Свободных новостей плюс" не сопротивлялся.  С  ним  сейчас
можно было делать что угодно.
   - Все будет хорошо, - приободрил его Дорогин, нахлобучивая шляпу.
   Он максимально сдвинул ее на лоб так, чтобы не было видно глаз.
   "Неужели я так выгляжу со стороны?" - подумал Яков Павлович.
   Лишь только Дорогин ушел, Якубовский тут же вышел в редакцию. Взгляд  его
остановился на потухшем мониторе компьютера Белкиной.
   - Если будут приходить, звонить и спрашивать, то меня нет.
   - Ни для кого?
   - Для всех я умер, - и Яков Павлович заперся у себя в кабинете.
   Поставил на стол начатую бутылку коньяка и стакан тонкого  стекла.  "Буду
пить понемногу, чтобы не напиться".  В  ушах  еще  стояли  прощальные  слова
Дорогина:
   "Все будет хорошо."
   - Хотелось бы в это верить, - проговорил Якубовский, чокаясь с  маленьким
зеркальцем, вмонтированным в подставку для календаря. Он видел  в  нем  лишь
собственные глаза, испуганные и бегающие.
   За окном понемногу сгущались сумерки, и Яков Павлович с ужасом представил
себя стоящим на продуваемом  всеми  ветрами  старом  шоссейном  мосту  через
Клязьму, гудящем под собственной тяжестью. Новый мост  -  в  отдалении,  над
головой - ночное небо и обжигающая тяжесть портфеля  с  тремястами  тысячами
долларов. И плюс к этому мистическое время: полночь - время духов и теней.
   - Нет, все-таки хорошо, что поехал он, а не я, - вздохнул Яков  Павлович,
проглатывая коньяк. - Я бы там умер от страха. От волнения я начинаю сходить
с ума, - спохватился Якубовский, вспомнив, что обещал перезвонить  Гаспарову
тут же после переговоров с похитителями.
   Он набрал номер.
   Гаспаров уже ждал звонка  более  пятнадцати  минут,  не  понимая,  почему
главный  редактор  ему  не  звонит.  С  удивлением  посмотрел  на   экранчик
определителя, по всему выходило, что Якубовский звонит из кабинета, а не  по
мобильнику. Люди же Гаспарова, наблюдавшие за редакцией, уже  доложили  ему,
что главный редактор сел с чемоданчиком в свою машину и поехал.  "Прямо-таки
мистика какая-то получается!"
   И все-таки Гаспаров ответил.
   - Это я, - зашептал Якубовский в трубку.
   - Вам уже звонили?
   - Да.
   - И что?
   - Все отлично, они согласились.
   - Тогда почему вы не едете?
   - Я уже выехал, - осекшимся голосом произнес главный редактор  "Свободных
новостей плюс".
   Повисла пауза непонимания. Гаспарову показалось, что он потихоньку сходит
с ума или уже сошел с ума Якубовский.
   - Мы переиграли, - признался главный редактор,  -  человек,  предложивший
деньги, поехал вместо меня, загримированный.
   - Вы понимаете, что нарушаете условия договора с похитителями? -  холодно
произнес Гаспаров.
   - Они ничего не поймут. Он в моем пиджаке, в моей шляпе.
   - Понятно. Надеюсь, все будет хорошо?
   - Конечно. И он так сказал.
   - Я с вами еще свяжусь, - Гаспаров зло выключил телефон.
   "Вот же черт!" Приходилось менять планы прямо на ходу.  Убивать  главного
редактора собственной газеты не входило в планы Гаспарова, убить двойника он
мог себе позволить. Гаспаров взглянул  на  часы.  Времени  для  того,  чтобы
предупредить Тимура и милиционеров, работавших на него, хватало с избытком.
 
*** 
 
   Минут за семь до полуночи  Дорогин  съехал  с  нового  шоссе  на  старое,
засыпанное песком и заплывшее грязью. Прямо на асфальте местами  пробивалась
трава, желтели в свете фар ромашки. На фоне звездного неба слабо  проступали
металлические фермы старого моста, высокого и  мрачного.  По  старому  мосту
никто не ездил. Зачем, если рядом есть новый с отличным покрытием?
   Машину Муму остановил  перед  самым  въездом  на  узкий  довоенный  мост.
Вытащил из ящика наручники и к правой руке  приковал  кейс  с  деньгами.  Он
одинаково хорошо умел стрелять как с правой, так и с левой руки.  "Противник
же пусть думает, что правая рука у меня занята портфелем", - решил Сергей.
   Мост был пуст, ветер гудел в металлических конструкциях.  Где-то  жалобно
звякала металлическая провопока, бьющаяся о  стойку.  Внизу  черным  стеклом
поблескивала река.
   Дорогин глубоко вдохнул запах речной свежести, ночной  прохлады.  Картину
ночных ароматов портил лишь пиджак Якубовского, он пах дорогим одеколоном  и
трубочным табаком. Хрустело под  ногами  разбитое  бутылочное  стекло.  Если
кто-нибудь и забредал на этот мост, то только влюбленные да пьяницы.  Краска
на металлических перилах растрескалась, как земля в пустыне.
   Пока за свою судьбу Сергей  не  опасался.  Вполне  могло  оказаться,  что
кто-нибудь из бандитов уже наблюдает за ним, но существовала веская причина,
по которой его не могли убить прямо сейчас: похитители не знали,  привез  ли
он деньги.
   Оставалось ждать.
   Электронные  часы  на  руке  Сергея  пропищали  двенадцать,   извещая   о
наступлении полуночи. Дорогин увидел, как с нового шоссе  съехала  машина  и
неторопливо приближается к мосту. Автомобиль остановился  с  противоположной
стороны моста. Машина въехала на обочину, фары высветили Муму, стоявшего  на
пешеходном возвышении в светлом пиджаке и шляпе, опущенной на самые глаза.
   Тимур, как и было уговорено, приехал  с  Белкиной  один.  Варвара  сидела
рядом с ним на переднем сиденье и нервно  курила  длинную  ароматизированную
сигарету. Руки ее сковывали наручники.
   Она взглянула на высвеченного яркими фарами мужчину с дипломатом в руке:
   - Ого, сам Яков Павлович пожаловал! - восхитилась она. -  Неужели  деньги
привез?
   - Сейчас увидим, -  бросил  Тимур.  Белкина  попыталась  открыть  дверцу,
сигарета выпала у нее из пальцев прямо на коврик в машине.
   - Поднимите, если вам нетрудно, иначе автомобиль сгорит, вам возвращаться
не на чем будет.
   Тимур  дождался,  пока  Белкина  отойдет  от  автомобиля,  и   подал   ей
недокуренную сигарету. Затем быстра вышел и сам,  оставив  дверцы  в  машине
открытыми. Он взял Белкину за локоть и вышел на дорогу - так,  чтобы  Сергей
видел ее лицо.
   - Я привез ее, - сказал Тимур. Его отделяло от Дорогина тридцать метров.
   - Вижу, - ответил Сергей.
   Если внешность еще  могла  ввести  Белкину  в  заблуждение,  то  голос  -
никогда.
   "Хрень какая-то! - подумала Варвара. - Или от страха Яков Павлович охрип,
или..." - она глубоко затянулась и выпустила облачко дыма.
   С удивлением журналистка обнаружила, что ей совсем не страшно, будто  она
участвует в съемках фильма, а не является предметом обмена.
   - Привез деньги? - спросил Тимур, продолжая держать Белкину за локоть.
   - Да.
   - Покажи.
   Дорогин придержал кейс  на  ладони  и  открыл  крышку,  продемонстрировав
Тимуру деньги, а заодно и наручники, которыми кейс был прикован к его руке.
   - Отверни пиджак.
   Сергей сразу понял, что  от  него  требуется.  Он  развел  полы  пиджака,
демонстрируя, что при нем нет оружия. Хлопнул ладонью  по  карманам  -  тоже
пустые. Слегка подтянул штанины брюк, показывая, что не засунул пистолет  за
носки.
   - А теперь ты, - крикнул он Тимуру.
   Тимур спокойно продемонстрировал то, что он не вооружен.
   Варвара, уже сообразившая, что  перед  ней  совсем  не  главный  редактор
газеты, терялась в догадках, кого же это черт принес и кто готов выложить за
нее триста тысяч долларов, кто готов ради нее рисковать собственной головой,
но помалкивала, понимая, если что-нибудь и делается на старом  мосту,  то  с
одной лишь целью - вызволить ее из плена. Она ничего не имела против.
   - Поставь деньги и отойди, - крикнул Тимур.
   - Не пойдет. Обмен только из рук в руки. Дорогину  казалось,  что  бандит
специально тянет время. Обычно вид денег действует завораживающе  и  человек
стремится как можно скорее получить их.
   - Я в порядке! - крикнула Варвара. - Мужики, меняйтесь, и дело с концом.
   Дорогин сделал шаг вперед, при этом  перевернул  дипломат  так,  чтобы  в
следующий раз открыть его со стороны дна - там, где лежал пистолет.  Он  уже
представлял себе, как изменится лицо самодовольного  бандита,  когда  вместо
денег в кейсе появится пистолет. Все дальнейшее  должно  было  произойти  до
наивного просто: сосредоточить  внимание  противника  на  оружии,  а  самому
ударить его, оглушить, связать и забросить в машину.
   Тимур  настороженно  улыбался.  Он-то   понимал,   что   от   незнакомца,
переодетого главным редактором "Свободных новостей плюс", можно ожидать чего
угодно. Дорогин же пребывал в уверенности, что его обман пока еще не раскрыт
и  бандит  не  ждет  подвоха  от   человека,   мастерски   владеющего   лишь
журналистскими штампами.
   Они медленно приближались друг к другу. И тут внезапно взревел  мотор,  и
из-за приречных кустов на старое шоссе выскочил милицейский УАЗик. Вспыхнули
мигалки.
   - Всем стоять!  -  раздался  грозный  окрик.  И  четверо  милиционеров  с
автоматами высыпали на  мост.  Один  из  них  держал  под  прицелом  Тимура,
особенно не заботясь о том, чтобы это выглядело убедительно.
 
Глава 18 
 
   Милиционеры, купленные Гаспаровым с потрохами, уже убившие по его  заказу
не одного человека, не церемонились с Дорогиным. Их сдерживало от последнего
шага лишь одно обстоятельство: они не знали, настоящие  ли  деньги  лежат  в
портфеле. Ментам же перед операцией сказали:  "Деньги  проверить,  и  только
потом...".
   Дорогин  стоял  чуть  приподняв  руки.  Портфель  болтался,  прицепленный
наручниками к правому запястью. По глазам милиционера он  сразу  понял,  что
это за тип. Последние сомнения развеял короткий взгляд, брошенный на мужчину
с бриллиантовой серьгой в  ухе:  тот  совсем  не  волновался.  Опешила  лишь
Белкина,  не  зная,  радоваться  ей   или   огорчаться   появлению   стражей
правопорядка.
   - Портфель открой, - сквозь зубы  процедил  лейтенант  и  ствол  автомата
замер, нацеленный в грудь Дорогину.
   "С предохранителя снят", - на удивление хладнокровно отметил Муму и  чуть
отступил, почувствовав спиной холодные перила моста.
   Он приподнял  колено  и,  положив  на  него  портфель,  щелкнул  замками.
Милиционер на мгновение потерял  Муму  из  прицела.  Этим  и  воспользовался
Дорогин. Резко откинув дно портфеля, он  схватил  левой  рукой  лежавший  на
деньгах пистолет и отскочил в сторону. Короткая автоматная  очередь  ушла  в
темноту. Дальше медлить было нельзя. Сергей всадил две пули  в  милиционера,
стрелявшего по нему, третью выпустил во второго, который не догадался  снять
оружие с предохранителя. Понимая, что его подставили и бежать некуда, Сергей
перевалился спиной через перила моста.
   Пачки денег посыпались из раскрытого портфеля. Часть из  них  полетела  в
воду, часть осталась на тротуаре. Белкина только охнула.  До  этого  момента
она все еще надеялась, что перед ней ее шеф - Якубовский. Но к такому  финту
главный редактор газеты не был способен ни  в  молодости,  ни  в  теперешние
преклонные годы.
   - Твою мать, - крикнул Тимур и бросился к еще звенящим перилам.
   "Они  же  заодно!"  -  только  сейчас  сообразила  Белкина,  увидев,  как
слаженно, словно одна команда, работают ее похитители и трое ментов.
   О  Белкиной  на  какое-то  время  забыли,  стреляли  в  темноту,  пытаясь
разглядеть,  что  же  творится  там,  внизу,   в   маслянисто-черной   воде,
блестевшей, как крышка дорогого рояля.
   - Там! - кричал Тимур, указывая пальцем в темноту.
   Но тут же стало ясно, что переполох вызвал всего лишь пластиковый  пакет,
увлекаемый течением. Высота моста была такой, что трудно было поверить в то,
что человек мог выжить после прыжка, тем более что наручники  приковывали  к
руке портфель.
   - Конец ему, - сказал лейтенант, вытирая вспотевшее лицо. - Во-первых,  я
его зацепил, возможно, смертельно, я видел, как в него вошла пуля.
   - А во-вторых?
   - Не знаю...
   Тимур сплюнул под ноги и указал на лежавшего на пыльном асфальте мертвого
милиционера.
   - По-моему, это он Быстрякова зацепил. Второй  милиционер  зажимал  бедро
пальцами и стонал, корчился возле мертвого. Автомат лежал у его ног,  из-под
пальцев текла кровь.
   - Перевяжите меня кто-нибудь, сам не могу. ,., Тимур  резко  обернулся  и
увидел, что Белкиной на месте нет.
   - Бабу упустили.
   Варвара  бежала  по  старому  шоссе,   надеясь   выскочить   на   трассу,
золотившуюся огнями  машин.  Ей  давно  не  приходилось  бегать  на  большие
расстояния  -  максимум,  подбежать  к   троллейбусу,   перехватить   такси.
Журналистке казалось, что она вот-вот задохнется.
   До дороги оставалось метров сто пятьдесят, когда Варвару догнал  Тимур  и
резко схватил за локоть. Белкина споткнулась, упала, и бандит  навалился  на
нее.
   Варвара вцепилась в его длинные волосы, и, когда Тимур сумел поставить ее
на ноги, Белкина сжимала в руках вырванные пряди.
   Он ударил ее прямым коротким ударом в челюсть, как  бьют  мужчин.  Голова
Варвары резко дернулась назад, и она медленно осела, придерживаемая Тимуром,
на асфальт.
   - Сука! - сказал бандит, приглаживая растрепанные волосы.
   Двое милиционеров с автоматами тем временем уже сбежали с откоса и шарили
по берегу реки, боясь далеко отходить друг от друга. Они  прекрасно  помнили
звуки выстрелов на мосту и то, что из  трех  выстрелов  два  легли  в  цель.
Убивать мента Муму не собирался. Уложить  же  его  пришлось,  чтобы  выжить,
иначе он не успел бы даже перевалиться за перила.
   Уже в воде Дорогин сообразил,  что  вместе  с  прикованным  портфелем  не
сможет долго продержаться под водой.  Лишь  только  он  почувствовал  ногами
каменистое дно, тут  же  оттолкнулся,  вынырнул,  набрал  как  можно  больше
воздуха, вновь погрузился в воду и, прижав портфель ногами  к  опоре  моста,
оторвал ручку. Теперь можно было плыть, ничто ему не мешало.
   Он проплыл под водой против течения,  хотя  оно  было  довольно  сильным.
Преодолев узкое место, с самым мощным течением, Муму очутился в тихой заводи
в пойме реки. Он нырял  еще  несколько  раз,  пока  наконец  не  оказался  в
прибрежных камышах. Стараясь не шуметь, увязая в илистом дне, он выбрался на
болотистый берег. С моста еще слышались ругань и  стоны  раненого.  Дорогина
продолжали искать по другую сторону моста. Он сидел грязный, мокрый. Отыскал
в кармане маленький ключ и сбросил пережавший запястье  браслет  наручников.
"Скорее всего из этого пистолета  мне  сегодня  никого  не  подстрелить.  Но
ничего, его можно использовать и как холодное  оружие:  рукояткой  проломить
голову. Они не ждут моего появления с этой стороны."
   Он поднялся на ноги, почувствовал, что  потерял  много  сил,  уж  слишком
упорной была борьба с течением, слишком сложен прыжок. Высокий откос  насыпи
казался  непреодолимым,  но,  сжав  зубы,  Муму  пополз  наверх,   беззвучно
чертыхаясь и  матерясь.  Когда  он  дополз  до  обочины  дороги,  то  увидел
рубиновые габаритные огни удаляющейся машины.  Даже  подняться  сил  уже  не
оставалось.
   "Вашу мать.., суки! - сперва хотелось броситься вдогонку, но он подумал:
   - Мне повезло, что они уехали. Попадись я, обессиленный, им в руки, и моя
судьба была бы решена. Но, видит Бог, если я смог уцелеть, смог выбраться из
реки, все равно доберусь до них. И тогда им не жить!"
   Сергей тяжело дышал. Его голова упала на руки, и он ощутил запах земли  и
влажной травы.
 
*** 
 
   За рулем темно-синего "БМВ" сидел сержант милиции Парфенов. Рядом  с  ним
на переднем  сиденье  устроился  и  сам  хозяин  шикарной  тачки  -  капитан
Пермяков. Он курил, иногда опускал  стекло  и  нервно  плевал  на  улицу.  И
сержант, и капитан молчали, от самого рынка они не проронили ни слова.
   Наконец темно-синий "БМВ" свернул во двор.
   - Он тут, что ли, живет? - пробурчал капитан Пермяков.
   - Я знаю, - сказал сержант.
   Оба милиционера были одеты в  гражданское.  Машина  свернула  направо,  и
сержант нагло втиснул ее между бордюром и зеленым "фордом".
   - Ну вот и приехали, - сказал сержант.
   - Ты что, нормально заехать не мог?
   - Чем плохо?
   - Как дверцу открывать?
   - А ты, капитан, не открывай ее, вылезай через мою.
   - Пошел ты... - капитан открыл дверцу так, что  та  ударила  по  соседней
машине, вышел, глядя на сержанта, и зло пробурчал:
   - Пакеты возьми.
   У самого капитана Пермякова в руках была бутылка коньяка. Он сжимал ее за
горлышко пальцами так, как солдат, готовящийся броситься под  танк,  сжимает
последнюю гранату. Выглядел он подавленным. Не лучше выглядел и его напарник
- сержант Парфенов, которого капитан называл Парфеном, а в  моменты  прилива
нежных командирских чувств - Парфенчиком, но почти  никогда  не  называл  по
имени - Славой.
   - Идем, капитан.
   - Никогда у него не был, - проворчал Пермяков, раздавив окурок.
   Две старухи у подъезда посмотрели на милиционеров, приехавших на солидной
машине. Когда за ними закрылась дверь, они переглянулись и одна произнесла:
   - Милиция, мать ее!..
   - С чего ты взяла, что милиция?
   - По их лицам видно - наглые, такие только у милиционеров и бывают.
   - Наверное, к моему соседу, проведать. Его ранили, про него по телевизору
рассказывали. Я сама-то не смотрела, мне муж говорил. Его  из  больницы  уже
домой привезли. Наверное, поздравлять  пошли,  как-никак  друг.  Сейчас  как
напьются, как начнут кричать - никакой управы на них не найдешь. Не  станешь
же вызывать милицию на милицию?
   - Это точно.
   Старухи тут  же  переключили  внимание  на  другую  кандидатуру:  молодую
женщину с маленьким годовалым ребенком.
   - Нагуляла...
   - Мужика у нее нет, но заходит какой-то военный. От него.
   - У военного кольцо обручальное...
   Капитан и сержант не стали ждать лифта. Они  легко  поднялись  на  третий
этаж, и капитан, переложив бутылку из правой руки  в  левую,  сильно  вдавил
кнопку звонка, будто от этого могла зависеть громкость сигнала.
   - Из-за двери послышался мужской голос:
   - Входите, не закрыто!
   - Ишь ты, смелый какой! - сказал сержант  Парфенов,  обращаясь  к  своему
командиру.
   Они повернули ручку двери и оказались в квартире.
   - Спокойно, спокойно, - с порога увидев своего подчиненного, лежащего  на
диване, произнес капитан, - не надо по стойке смирно  и  честь  отдавать  не
надо. Дока кто?
   -  Никого,  -   сказал   сержант   Кузьмин,   одновременно   довольно   и
разочарованно.
   - Жена где?
   - У нее свои дела.
   - Это понятно. Муж раненый - не может, так она к любовнику.
   - К какому любовнику! Кому она нужна!?
   - Ладно тебе, Коля, баба вещь всегда нужная - не потрахаться, так  поесть
приготовить или полы и посуду помыть.
   Капитан поставил на стол бутылку, Парфенов положил целлофановые пакеты.
   - Тут тебе, Коля,  фруктов,  витаминчиков,  чтобы  поскорее  поправлялся.
Икорка, осетринка и все такое... Так что ты уж не обессудь, что мы к тебе  в
госпиталь не наведались. Знаешь, такое началось! Пока  мы  с  сержантом  все
уладили, время и ушло.
   - Знаю, смотрел телевизор. Это вы, надо сказать, ловко придумали.
   - Это не мы придумали, - встрял в разговор сержант Парфенов,  -  любитель
бриллиантов придумал.
   - Быстро у него голова соображает.
   - С чего бы он не соображал.., если  задница  в  мыле?  Любой  соображать
начнет, - почти прорычал капитан. - Что, сержант, стоишь, стаканы неси. Тебе
нельзя, а я с Николаем за здоровье выпью.
   - Мне тоже нельзя, капитан: антибиотики колют.
   - Какие, на хрен, антибиотики? Коньяк - самый лучший антибиотик. Я  войну
пришел, знаю, - капитан Пермяков с таким выражением произнес фразу "я  войну
прошел", словно он воевал в кампании 1812 года или,  на  худой  конец,  1941
года. На самом же деле он побывал  лишь  в  Абхазии  и  в  серьезных  боевых
действиях не участвовал.
   Сержант принес из кухни два стакана. Капитан отвинтил пробку на коньячной
бутылке.
   - Не бойся, Коля, в сумке еще одна бутылка есть,  шоколад  там  и  всякое
такое. Яблоки хорошие, груши, ананас.
   - Деньги?
   - Ах да,  деньги...  Вот  память  хорошая  у  тебя,  Коля.  Так,  значит,
говоришь, пуля не зацепила кость?
   - Слава Богу, не зацепила.
   - Это хорошо, что не зацепила. Деньги вот, - капитан двумя пальцами залез
в карман рубашки и вытащил худенькую стопочку американских долларов. - Здесь
штука. Понимаешь, жене Быстрякова мы со Славой много денег отвалили.  Скажи,
Слава?
   - Да, Коля.
   - Так что тебе штука и получилась, как положено.
   - Почему так мало? Меня, можно сказать, чуть не убил этот ублюдок,  а  он
всего штуку? Скотина! Самая настоящая скотина!
   - Коля, не горячись.
   - Что не горячись? Как грязную  работу  делать,  так  всегда  мы,  а  как
деньги, так всегда их нет. Может, нам самим  наехать  на  Тимура  по  полной
программе и тряхнуть его? Капитан, как ты думаешь?
   - Погоди, не спеши, Коля, Выпей,  -  капитан  нервно  и  пренебрежительно
чокнулся со стоящим на тумбочке стаканом своего подчиненного и залпом  выпил
конь як, затем достал из кармана мятую пачку сигарет и закурил. Ища  глазами
пепельницу, он нервно заходил по комнате.
   Раненый милиционер решил встать.
   - Лежи, чего тебе вставать. Выздоровеешь, поднимешься на  ноги,  тогда  с
ними и разбираться станем. Сегодня к нему едем, вызывает он нас.
   - Кто, Тимур? - спросил раненый милиционер.
   - Тимур, а то кто же! - недовольно произнес сержант Парфенов.
   - Вот ты и скажи ему, Парфен, что, мол, мало мы дали денег нашему  другу,
тем более раненому. Скажи, что дорогие лекарства...
   - Посмотрим. Ты не горячись, Коля, -  капитан  еще  раз  налил  коньяк  в
стаканы, не поленился даже подняться с табуретки и подать стакан раненому. -
Выпей и не горячись. Мы без тебя с Парфеном все обставим, так что горячиться
не надо.
   - Я и не горячусь, мне просто обидно. Под пули подставляться, так иди,  а
как денег дать, так их нет. Сколько хоть жене Быстрякова дали?
   - Много дали, много. Три тысячи дали.
   - Три тысячи? - возмутился раненый. - Этого даже на  хорошие  похороны  и
приличный памятник не хватит.
   - Дашь больше, жена может заподозрить неладное. Так что мы к ней подошли,
сказали, что, мол, одолжили мы у ее мужа деньги, теперь возвращаем.
   - А она как заплачет, как заревет, - продолжил сержант Парфенов:
   - "Не знаю я ни про какие долги, мне муж  ничего  не  говорил".  А  потом
успокоилась и говорит: "Спасибо вам,  ребята".  Потом  опять  как  закричит:
"Почему моего мужа, а не кого-нибудь другого?". А капитан ей  говорит,  мол,
не ори, дура, вот и Кузьмина подстрелили, и мне могли пулю в живот  всадить.
Видит Бог, мы от пуль не прятались.
   - Да, жаль, конечно, Быстрякова, очень жаль. А хоронить его где будут?
   - Повезут в деревню под Тамбов. Он же оттуда, тамбовский волк.
   - Понятно. Дай, капитан, сигарету, курить - страсть хочется.
   - На, Николай.
   Закурили все трое. Капитан налил по третьей.
   - В общем, ты, Коля, надеюсь, понял, неприятности начались,  дело  завели
по факту гибели Быстрякова. Что да как...  И  если  бы  расследованием  наши
занимались, так все бы ничего было, а приехали из управления. Так  что  и  к
тебе придут. Держись, как договаривались, скажи, мол, было темно, времени на
раздумья у нас не оставалось, капитан приказал, я  выполнил.  Были  уверены,
что берем бандита, который полтора года  в  розыске.  А  кто  позвонил,  кто
навел, так это капитан знает.
   -  Я  их  не  боюсь,  -  бесшабашно  махнул  рукой  раненый   милиционер,
поморщившись от боли.
   - Что, болит? - спросил сержант.
   - Конечно болит. Хочешь,  покажу?  -  и  подвыпивший  раненый  милиционер
принялся стаскивать одеяло, чтобы показать перевязанную простреленную ногу.
   - Ты это брось, кончай.
   - Кончай, - уже немного злым голосом прикрикнул капитан. - Мы  тут  не  в
больнице и не в госпитале, так что не показывай свои дырки. А деньги спрячь,
деньги, надо сказать, немалые.
   - Мог бы и больше дать.
   - Что ты заладил одно и то же - больше, больше? Нет у него сейчас  денег,
неприятности у Тимура. А как расклепается с ними, сразу и денег даст.
   - Так мы что, в долг работаем, на мелок? Я на мелок не хочу, -  выкрикнул
раненый.
   - Не шуми, Коля. Парфенов не шумит, и все в порядке. Кстати, ты сейчас не
работаешь, на больничном, работаем мы с Парфеном.
   - Сегодня пойдем, - уже во второй раз повторил сержант Парфенов.
   - Где встречаетесь, когда?
   - Как всегда, вечерком, на складах. Там спокойно,  никто  не  шумит..,  и
внимание  не  привлекаем..,  словно  покупатели  приехали.  А  что  покупать
собрались, так это наше дело.
   - Ага! Покупатели каких товаров по вечерам ездят? Застукают вас.
   - Наше дело. Договорились вроде  обо  всем.  А  Тимур  тебя  не  забудет,
подкинет еще и на таблетки -  на  "Виагру",  -  капитан  Пермяков  поднялся,
поскреб волосатую грудь, запустив пятерню под рубашку. - Голова трещит,  дел
столько!
   - Не пил бы ты, Игорь, - обратился к капитану сержант Парфенов.
   - Не пил, не пил... Вот и ты, Парфенов, заладил, и жена заладила. Как тут
не выпьешь,  когда  голова  кругом  идет?  Можно  сказать,  по  пятам  враги
наступают! А ты говоришь, не пей... Какие,  на  хрен,  нервы  выдержат?  Ну,
давай прощаться, раненый, - капитан подошел к сержанту, пожал  его  холодную
потную руку, потрепал по плечу. - Держись, Николай, еще  повоюем.  В  общем,
если придут из управления,  ты  говори  как  условились,  и  тогда  никакого
прокола не случится.
   - Вас уже официально допросили?
   - Допросили, еще утром. Спрашивали, какого черта мы оказались так  далеко
от города, не наша,  дескать,  территория.  Я  им  сказал,  что  времени  на
размышления не оставалось, мы поехали брать опасного бандита. О том, что  он
вооружен, мы знали, все делали по правилам и застрелили гада. А он, мертвый,
в реку упал.
   - Кстати, не нашли его?
   - Нет, не нашли. Там такие ямки на реке, такие  берега,  что  его,  может
быть, недели через две километров за  пятьдесят  от  этого  моста  долбаного
отыщут. Всплывет, никуда  не  денется.  Мы  пошли,  поправляйся,  -  капитан
подошел к своему другу, нагнулся и прошептал:
   - Держись, Коля.
   - Деньги подвинь, не дотянусь. Деньги лежали на столе. Парфенов подал  их
Кузьмину, тот сунул пачку под подушку.
   - Дверь захлопнуть?
   - Бояться мне некого.
   Сержант и капитан покинули дом. Лицо капитана раскраснелось от  выпитого,
на нем поблескивали капельки пота.  Две  старухи  у  подъезда  проводили  их
взглядами, но ничего друг другу не сказали.
   Когда внизу хлопнула подъездная дверь, раненый  сержант  Кузьмин  сел  на
диване, свесил ноги, вытащил из-под подушки  деньги  и,  тщательно  проверяя
каждую купюру на свет и на ощупь, перебрал всю тысячу. Затем пересчитал  еще
раз, будто их от этого простого действа могло сделаться  больше,  недовольно
поморщился и пробурчал:
   - С паршивой овцы хоть шерсти клок.
   Тяжело дыша, он поднялся  и,  волоча  простреленную  ногу  и  держась  за
мебель, двинулся к туалету. В левой руке он  сжимал  деньги.  В  туалете  за
унитазом, под проржавевшими трубами у сержанта милиции Кузьмина был  устроен
тайник. В металлическом портсигаре с отгравированным Кремлем лежали  деньги.
Портсигар был дамский, длинный, размером чуть больше американского  доллара,
так что деньгам в нем было покойно и  уютно.  В  портсигаре  собралось  чуть
больше десяти тысяч кровно заработанных, кровно в прямом смысле этого слова.
Деньги Николай  Кузьмин  получал  за  убийства  людей.  И  очередная  тысяча
оказалась в портсигаре, прижатая белой резинкой.
   Посидев на унитазе с  открытой  дверью,  переведя  дух,  сержант  Кузьмин
побрел    в    комнату.    Взяв    пакеты    со     жратвой,     принесенные
подельниками-милиционерами, он поволок их на кухню.
   Именно в тот момент, когда Николай Кузьмин открывал дверцу  холодильника,
в квартиру вошел мужчина, вошел без приглашения и предупреждения. Он  просто
повернул ручку, потянул дверь  на  себя,  та  и  открылась.  Мужчина  был  в
темно-зеленой куртке  с  поднятым  воротником.  На  глазах  -  очки  с  чуть
желтоватыми стеклами. Седая ленинская бородка и  усы  делали  этого  мужчину
немного смешным. Вошедший одним щелчком бесшумно закрыл  дверь,  повернув  в
замке ключ.
   Придерживаясь за стену, с банкой пива в руке из  кухни  появился  Николай
Кузьмин. Банка выпала из его  рук,  и  прямо  у  ног  Кузьмина  образовалась
пенистая лужа. В лоб  Кузьмину  черной  точкой,  похожей  на  зрачок  глаза,
смотрел ствол пистолета. Смотрел  на  него  и  мужчина  с  нелепой,  чуть  с
проседью, ленинской бородкой. Не хватало на голове лишь ленинской  кепки  да
галстука в горошек.
   - Ты на кого работаешь? Кто тебя послал на мост? Если твой ответ  мне  не
понравится,  Кузьмин,  я  пущу  тебе  пулю  в  лоб.  Ты  понимаешь,  что  не
промахнусь. Если бы я хотел тебя убить, я  бы  хлопнул  тебя  на  мосту,  но
пожалел.  Думаю,  не  зря  пожалел,  и  ты  меня  не  разочаруешь.  На  кого
работаешь?
   - На Тимура, - сказал, морщась от боли, сержант Кузьмин.
   - Что стоишь, за стенку держишься, проходи, чувствуй  себя  как  дома,  -
поведя стволом пистолета, негромко произнес Дорогин.
   Левой рукой он тронул приклеенную бороду, поправил усы.  Сдвинул  очки  с
плоскими стеклами на нос и стал похож на земского врача. Этот грим шел ему.
   - Давай, родимый, пошевеливайся. Разговор у нас будет недолгий.
   - Что тебе надо? - произнес насмерть перепуганный Николай Кузьмин.
   Он весь дрожал, волосы прилипли ко лбу. Его и  без  того  вытянутое  лицо
стало еще длиннее. Коротко стриженная голова раненого милиционера напоминала
череп. Глазки испуганно бегали, иногда вспыхивая в глубоких глазницах,  губы
нервно  кривились.  Он  судорожно  размышлял,  что  надо  этому  непонятному
человеку, но самой главной была мысль о том, убьет тот  его  или  оставит  в
живых. "Надо спасти собственную шкуру во что бы то ни стало! Он не  пощадит,
второй удачи в жизни не бывает. Если он не  пристрелил  меня  на  мосту,  то
здесь убьет непременно."
   - Я тебе все скажу.
   - Ясное дело,  скажешь,  куда  ж  ты  денешься.  Жить-то  небось  хочешь,
мерзавец? А еще в милиции служишь. Сволочь ты форменная, Кузьмин!
   - Я не виноват, это капитан втянул меня, приказал, я не хотел...
   - Капитан Пермяков, что ли?
   - Он, Игорь Пермяков. Он настоящий мерзавец, если бы я не подчинился,  он
бы меня пристрелил.
   - Наверное, правильно бы сделал.  Милиционер  шел,  хватаясь  за  мебель,
боясь ступить на простреленную ногу.
   - Рана, как мне известно, не очень серьезная, так что ты не  прикидывайся
и не изображай из себя инвалида. Где журналистка?
   - Какая?
   - Женщина, которую Тимур привез.
   - Я не знаю, совсем не знаю. Это не мое дело!
   - Капитан знает?
   - Нет, ему тоже Тимур ничего никогда не говорит. Он нас  вызывает  только
тогда, когда ему что-нибудь надо.
   - Когда грохнуть надо?
   - И для этого... На всякие разборки.., иногда конкурентов погонять...
   - Слушай, ты, хрен с бугра, ваших рук разбой на Медвежьих озерах?
   Раненый испуганно заморгал, а затем кивнул:
   - Угу.
   - Значит, вы людей Петровича положили?
   - Мы. Нам приказали...
   - Хватит врать! Приказали! Небось денег дали, вы и расстарались. Дай тебе
денег, так ты же, мерзавец, и мать родную убьешь.
   - Я? Нет, не убью, никогда! - голосом  юродивого,  который  абсолютно  не
вязался с внешним видом и выражением лица, пробормотал Кузьмин. - Слушай,  у
меня есть деньги. Хочешь, забери их, только не убивай меня.
   - Все вы одинаковы, сволочи. Как только дело до шкуры доходит, когда себя
спасать надо, вы всех с потрохами сдаете,  откупиться  хотите.  Деньги  твои
кровавые мне ни к чему.
   - У меня много денег. Я все отдам, только не убивай меня!
   - Подумаю, - сказал Дорогин. - Где я могу найти Тимура? Как его  фамилия?
Он под кем ходит?
   - Не знаю. Но за ним есть люди, какие-то очень большие люди.
   - Ладно, про больших людей мы с тобой потом поговорим. Говоришь,  у  тебя
деньги есть? Небось те, мои, из дипломата, которые я  за  журналистку  хотел
отдать?
   - Нет, не те, что на мосту валялось,  что  из  воды  выудили,  все  Тимур
забрал, у меня другие деньги.
   - У тебя другие? Откуда у  тебя  могут  быть  другие  деньги?  За  старые
делишки гонорары?
   - За разные. Я хорошую тачку купить хотел, вот на нее и копил. Не  убивай
меня!
   - Где деньги лежат, - спросил Дорогин, понимая, что из раненого  придурка
много не вытянешь.
   - Деньги в туалете, за бачком, под трубами, в портсигаре, - произнося эти
слова, милиционер надеялся, что Дорогин не полезет  за  унитаз,  не  рискнет
подставить для удара затылок и заставит  его,  Кузьмина,  доставать  деньги,
чтобы держать на прицеле. А там, в тайнике,  кроме  денег  лежал  заряженный
пистолет... Но интуиция Дорогина не подвела. "Он  темнит!"  Пистолет  черным
зрачком смотрел в  лицо  Кузьмину,  и  милиционер  даже  пальцем  пошевелить
боялся.
   - Значит, так, урод, где я могу найти Тимура?
   - Сегодня в девять вечера они встречаются.., они встречаются с Пермяковым
и со Славой Парфеновым.
   - Где?
   - В девять вечера на складах в Копотне. Там есть склады, железные ворота,
забор. Туда машины въезжают, там спокойно, там все свои у Тимура, так что он
всегда нам стрелки там назначает.
   - В Копотне?
   - Да-да, в Копотне, неподалеку от нефтебазы.
   - Знаю, кажется.
   - Они встречаются в таком облезлом одноэтажном доме, он в  самом  дальнем
левом углу, в комнате.., там контора раньше была, - милиционер говорил  так,
словно Дорогин был завсегдатаем складов и прекрасно знал, где какая комната,
какого цвета дверь, какой в двери замок.
   - Что же мне с тобой теперь делать? Своих ты сдал с потрохами, деньги мне
предлагаешь.  Не  хочется  мне  тебя  убивать.  А  с  бандитом,  который   в
федеральном розыске полтора года бегает,  вы  ловко  для  прессы  придумали,
очень ловко.
   - Это не мы придумали, Тимур сказал. Следствие  началось,  из  управления
люди приехали, капитана с  сержантом  Парфеновым  уже  допрашивали,  завтра,
наверное, ко мне приедут.
   - Что ты им рассказать собираешься?
   - Все расскажу, как было.
   - Красиво говоришь, сержант, очень красиво. Твои бы слова да Богу в  уши,
цены тебе не было бы. Деньги давай.
   Сержант, вновь держась за стены и мебель, двинулся к туалету.  С  трудом,
морщась от боли, он опустился на колени перед унитазом - так, как опускается
человек, которого мучает тошнота после сильного алкогольного возлияния.
   Дорогин чувствовал отвращение,  глядя  на  перепуганного  мента.  Кузьмин
запустил руку за унитаз, пальцы нащупали холод портсигара. Он просунул  руку
чуть дальше, скользнул большим пальцем по рифленой крышке  портсигара.  Рука
легла на рукоятку "ТТ", большой палец сдвинул предохранитель. "Ну  а  теперь
держись, козел!" - подумал раненый мент, резко выхватывая черный пистолет  и
разворачиваясь к Дорогину.
   Но он даже не успел вскинуть руку с оружием.  Дорогин  выстрелил  первым.
Шутить и пугать он не собирался, но и убивать этого гнусного  мента  ему  не
хотелось. Пристрелить безоружного  врага  рука  не  поднималась,  хотя,  как
понимал Сергей, ляг  карта  по-другому  и  окажись  он,  Дорогин,  на  месте
раненого, Кузьмин не задумался бы ни одной секунды, разрядил бы в  него  всю
обойму.
   Кузьмин с простреленной головой сидел у стены.  На  белый  унитаз  капала
ярко-красная кровь.
   "Ну вот, болезный, ты отвоевался", - подумал Сергей,  пряча  пистолет  за
спину, за брючный ремень.
   Так же быстро, как и появился, он  покинул  квартиру  на  третьем  этаже.
Вышел из подъезда. Две старухи, сидевшие уже  битых  два  часа  на  лавочке,
проводили его взглядами, в которых не читалось абсолютно никакого  интереса;
немолодой мужчина, похожий на школьного учителя, заходил к кому-то по делам.
Людей в подъезде живет много, и старухи даже не стали гадать, к кому  именно
наведывался мужчина с ленинской бородкой и в очках с желтоватыми стеклами.
   Дорогин обошел дом. На другой стороне улицы его ждала машина - далеко  не
новые "Жигули". За рулем сидел молоденький паренек лет двадцати четырех.
   - Ну что, батя, навестил своего ученика?
   -  Навестил,  конечно,  -  хриплым  голосом  произнес  Сергей,   неуклюже
забираясь на заднее сиденье.
   - Радикулит замучил?
   - Наверное, к перемене погоды.
   - Сегодня синоптики обещали солнце.
   - Это тебе, сынок, они солнце обещали, а мне кости подсказывают  перемену
погоды. Позвоночник, он, брат ты мой, никогда не  обманывает.  Как  начинает
крутить, знай, переменится погода.
   - Куда теперь, батя?
   - В Копотню съездим.
   - И там у тебя ученик живет?
   - Нет, там  у  меня  учитель.  Надо  старика  навестить.  "Жигули"  бойко
сорвались с места и помчались в сторону Копотни. Пожилой мужчина  на  заднем
сиденье приглаживал седые усы и бородку.
   Склады, на которых торговали черт  знает  чем,  водитель  нашел  довольно
быстро, как всякий, кто подрабатывает извозом.
   - Ну все, спасибо тебе, браток.
   Дорогин заплатил щедро. Молодой водитель удивился.
   - Могу подождать, все равно назад вам придется ехать.
   - Нет,  я  здесь  надолго.  Со  стариком  поговорить  надо,  новости  ему
рассказать, про жизнь  порасспрашивать.  Он  у  меня  говорливый,  да  и  не
виделись давно.
   - Я пассажира здесь днем с огнем не найду. Если пару часов - то подожду.
   Дорогин усмехнулся и почувствовал, что левый ус  явно  не  на  месте.  Он
прижал его указательным пальцем.
   - Нет, дорогой, поезжай. Не знаю, на сколько я здесь задержусь.
   - - Выбираться как будете?
   - Как-нибудь выберусь. Не  в  лесу  же,  да  и  машины  ездят,  автобусы,
троллейбусы.
   Водитель поблагодарил пассажира. Такие попадаются не часто, вроде с  виду
и неказистый, а платит щедро. Будешь полдня по городу мотаться туда-сюда,  а
такую сумму не заработаешь. "Может, кто из учеников ему деньжат  подкидывает
или  дети,  А  может,  он  вор  в  законе?  -  мелькнула  догадка  в  голове
рыжеволосого водителя. - Говорят, они скромно живут, на дорогих  машинах  не
ездят, на "запорожцах" и "Жигулях" перемещаются, изредка - на  "Волгах",  за
что их и уважают. Судя по всему, он такой же - спокойный,  уверенный  и  сам
себе на уме, - водитель  взглянул  в  зеркальце  заднего  вида  на  медленно
бредущего человека. - По лицу пожилой,  а  фигура  совсем  как  у  молодого.
Крепкий, спортом, наверное, занимается".
   С этой мыслью водитель развернул добитые "Жигули" прямо на дороге,  слава
Богу, машин было немного, и поехал к автобусной остановке в  слабой  надежде
подхватить кого-нибудь из спешащих в центр города.
   Сергей заложил  руки  за  спину,  почувствовав  ими  рукоятку  пистолета,
засунутого за брючный ремень. Подошел к воротам,  повертел  головой,  словно
принюхивался. Из калитки выглянул сторож, изрядно выпивший.
   - Батя, тебе че? - спросил мужчина лет сорока, с ног до головы оценивающе
разглядывая Дорогина.
   - Мне Николая найти надо, бумаги кое-какие у него подписать. Штамп он мне
шлепнул, а подпись поставить забыл, -  и  Дорогин  полез  в  карман,  словно
собирался показать пьяному сторожу документы.
   - Мне твои бумаги, батя, ни к чему. Пустой ведь идешь, пустой и выйдешь.
   - Ага, пустой. Где Николай сидит, знаешь? Запамятовал, сынок...
   - Вот, эти старики, вечно у них с головой не все в порядке!
   - У меня не только с  головой  не  в  порядке,  у  меня  и  спину  ломит.
Наверное, гроза будет.
   - Не будет грозы.
   Пока сторож разглядывал небо, Дорогин, сгорбившись, втянув голову в плечи
и пощипывая бородку, прошаркал мимо него, направляясь к складам.
   На  площадке  у  эстакады  стояла  пара  грузовиков,  крытых  тентом.  На
эстакаде, свесив  ноги,  курили  грузчики.  На  Дорогина  никто  не  обратил
внимания, он походил на пенсионера-бухгалтера, подрабатывающего здесь же, на
складах, на одну из многочисленных фирм, арендующих складские помещения.
   Облезлое белое одноэтажное здание стояло в самом дальнем конце. Прямо  за
ним  начиналась  импровизированная  свалка,  состоящая  преимущественно   из
металлолома и досок. "Вот уж точно, - подумала Дорогин, проходя мимо  ржавых
бочек, из которых  вылетело  несколько  голубей,  -  как  только  появляются
заборы, тут же образуется и свалка. Заборы порождают свалки."
   Он обошел белое здание  по  периметру,  заглядывая  в  окна.  Лишь  затем
приблизился к крыльцу. Дернул железную дверь, та открылась.  Ни  секунды  не
задерживаясь, Дорогин вошел в помещение. Тут было сыро, пыльно и грязно.  "И
почему это милиция для своих  встреч  с  бандитами  всегда  выбирает  гадкие
места? Нет бы встретиться  как  люди,  в  приличном  ресторане,  в  кафе,  в
гостиничном номере, так нет же, лезут в  мусорные  ямы,  как  тараканы.  Где
помойка, там и милиция. Наверное, не зря ментов мусорами называют."
   Теперь стало понятно, почему дверь не запирается.  Выносить  отсюда  было
нечего, причинить урон можно было только одним способом -  нагадить  посреди
комнаты. Здание делилось на две  части  тонкой  гипсовой  перегородкой.  Эта
перегородка отгораживала небольшую комнату, более или менее чистую.
   Дорогин посмотрел на часы. По всему  выходило,  что  встречи  проходят  в
большой комнате, удобной во всех отношениях: есть пара лавок, стол, из  окон
просматривается территория, незаметно к дому  не  подберешься.  А  маленькая
боковая комнатка использовалась как склад, на  пыльном  полу  еще  виднелись
отпечатки картонных ящиков. "Хорошее место", -  подумал  Сергей,  вытаскивая
пистолет и забираясь в самый темный угол.
   Дверь Муму прикрыл неплотно - так, чтобы слышать каждый шаг, любое слово.
Он сидел на полу, на крышке от  картонного  ящика,  положив  рядом  с  собой
пистолет  с  заряженной  обоймой.  Он  был  спокоен,  как   каскадер   перед
рискованным трюком, рискованным, но совершаемом не в первый раз. На часы  он
не смотрел, нутром ощущая бег времени.
   Без пяти девять к зданию подкатил автомобиль. Сергей в окно  увидел,  что
это "БМВ". Людей, которые вышли из машины, Дорогин узнал моментально, хоть и
были они сейчас в штатском. В  светлой  куртке  с  сигаретой  в  руке  вышел
капитан Пермяков. Из-за руля выбрался сержант Парфенов, рубашка его на спине
и под мышками была мокрой.
   "Жарковато вам, - заметил Сергей. - А где же главный? Где  тот,  кто  вас
вызвал сюда?"
   Милиционеры не спешили заходить в сырое, вонючее помещение.  Они  бродили
вокруг машины, о чем-то разговаривая. Сквозь двойное мутное стекло слов было
не разобрать.
   По движению голов милиционеров - они посмотрели в одну сторону  -  Сергей
понял, что подъезжает главный. И действительно, к синему  "БМВ"  на  большой
скорости подлетел, завизжав тормозами и  поднимая  пыль,  черный  джип,  тот
самый, который Сергей видел на старом мосту. "Ну вот и козырный приехал",  -
подумал Дорогин, кладя руку на рукоять пистолета.
   Тимур вышел из машины, присел пару раз, разминая затекшие ноги,  поправил
складки на брюках, посмотрел на идеально  начищенные  туфли.  Серьга  в  ухе
сверкнула холодной каплей. За руку с ментами Тимур не здоровался.  "Западло,
наверное, тебе с подчиненными здороваться. С холуями", - подумал Дорогин.
   Тимур достал сигарету, зажигалку ему поднес охранник, как  черт  из  люка
выскочивший из-за  руля  джипа.  Тимур  закурил,  выпустил  струйку  дыма  в
вечернее небо и указал рукой на дверь склада. Все четверо вошли вовнутрь, по
коридору они шли молча, тяжело ступая. Их шаги  отдавались  сквозь  доски  и
разносились по сырому зданию гулким эхом.
   "Их четверо, скорее всего все вооружены. Ну да ничего, если они на  мосту
меня не хлопнули с автоматами в руках, то здесь и подавно, никто и  пистолет
выхватить не успеет."
   Дорогин уже стоял на ногах, прижимаясь спиной к стене  так,  чтобы,  если
откроют дверь, оказаться под ее прикрытием. Сержант Парфенов по кивку головы
Тимура толкнул дверь ногой и потянул носом.
   - Туалет у них здесь, что ли? Вы бы новый замок врезали.
   - Бесполезно, все равно дверь сломают. Два уже вывинтили.
   - На хрен они им без ключа, понять не могу? -  сказал  капитан  Пермяков,
устраиваясь на лавке.
   Тимур садиться не стал, боясь испачкать брюки.
   - Вот что, соколы мои, - негромко произнес он, - хоть вас и двое на  ходу
осталось, но дело делать надо. Тут уж вам не отвертеться.
   - Никто и не спорит, - сказал капитан, - надо, будем  делать.  Но  у  нас
проблемы, Тимур. Нашим делом люди из управления занялись. Со  своими  мы  бы
договорились, а они не наши.
   - Ни хрена они вам не сделают. Свидетелей нет.
   - А девка? - спросил капитан.
   - Она не свидетель, - как о мертвой сказал о Белкиной Тимур.
   - Тебе виднее.
   - Мне виднее. Надо будет, ребятки, Петровича убрать: уж больно  много  он
паскудит и договориться с ним не получается.
   Капитан Пермяков втянул голову в плечи. Он понимал, что Петровича  только
тронь, и сразу же начнется  крутая  разборка,  счет  пойдет  не  на  единицы
трупов, а на десятки. Некоторое время Тимур и капитан смотрели друг другу  в
глаза. Капитан чувствовал, что Тимур задний ход не даст, убрать Петровича  -
дело решенное уровнем повыше.
   - Все дело в цене, - негромко произнес Пермяков, положив на грязный  стол
сжатые кулаки. - Мы люди подневольные, хорошо заплатят - хорошо сделаем.
   - Сделать его надо показательно, - с чуть слышным смешком произнес Тимур.
   Он стоял посреди комнаты, широко расставив ноги.
   - Так надо сделать, чтобы другим было неповадно. Где и как, я знаю,  ваше
дело лишь реализовать задуманное, - Тимур отвел руку, ладонь смотрела вверх,
словно бандит ждал, что в ладонь ему с неба упадет монета.
   Охранник с гнусной ухмылкой вложил в ладонь Тимуру ребристую гранату. Все
напряглись. Не очень-то уютно себя  чувствуешь,  видя  смертоносное  оружие.
Тимур же любил эффекты, недаром он был связан с кино.
   - Петрович приедет на встречу в ночной клуб. Машину свою  поставит  возле
ограждения. Место там людное.  Надо  будет  подсунуть  гранату  под  бампер,
привязать леску одним концом к чеке, а другим -  к  ограждению.  Вот  и  вся
премудрость. Гранату расположить поближе к бензобаку.
   - Ты же говоришь, место людное?
   - Ну и что? Петрович поздно там будет, вечером народу мало, если  кого  и
зацепит, хрен с ним. Нечего шастать по ночам!
   - Это понятно. Можно гранату и под днище бросить, и  на  крышу  положить,
главное, сколько стоить это будет.
   - По десятке каждому.
   - Каждому - двум или трем?
   - Третий, по-моему, у вас раненый.
   - На лекарства денег я ему оставил. Недоволен он.
   - Когда он был чем-нибудь доволен? Ему сколько  ни  дай,  все  мало.  Вы,
наверное, и себе из его больничных денег отстегнули?
   Милиционеры переглянулись. Они действительно из двух тысяч  одну  забрали
себе.
   - Десять, - прошептал Пермяков.
   "Хорошие деньги, - взглядом ответил Парфенов, - можно соглашаться."
   Но хотелось поторговаться, а вдруг удастся вырвать еще по тысчонке.
   - На две штуки больше, - убежденно произнес Пермяков,  пытаясь  выглядеть
солидно, - мы их Кузьмину дадим. Парень пострадал, он у нас в доле.
   - Вы, по-моему, ребята, чего-то недопонимаете. Он с вами в доле, а не  со
мной.
   - Тогда не беремся, - сказал Парфенов, толкнув Пермякова локтем в бок.
   Тимур ничего не ответил, его взгляд сделался холодным. Он  умел  говорить
без слов и очень убедительно.  "Уродам  нужно  дать  понять,  что  если  они
отказываются, то их судьба решена."
   Тимур, спокойно глядя на Пермякова, отогнул усики чеки,  вытащил  кольцо,
не спеша подошел к самой двери и обернулся, держа руку на  отлете.  Пермяков
побледнел. Он уже представил  себе,  как  Тимур  швырнет  гранату  и  быстро
побежит по коридору, а та будет крутиться на полу.
   - Мы согласны, - выдавил из  себя  Пермяков.  Тимур  с  гранатой  в  руке
вернулся к столу. Дорогин не мог понять, что  происходит.  Он  хотел  узнать
побольше, вполне могло статься, что в разговоре всплывет имя Белкиной  и  он
узнает, где ее искать, - не придется вырывать признание у  бандитов.  Но  он
услышал шаги, когда Тимур подходил к двери, услышал скрип петель,  наступила
тишина, затем вновь - шаги.
   Его насторожило молчание оставшихся.  "Неужели  уходят?  Значит,  медлить
нельзя!"
   Дорогин рывком распахнул дверь и ворвался в комнату. Тимур  застыл  возле
стола с гранатой в руке, в запал которой еще не была заправлена чека. Сергей
стоял в дверном проходе, отрезая путь к отступлению, за ним был коридор.
   - Всем стоять! Одно движение - и я стреляю!
   Все трое тут же узнали голос, хотя внешне Дорогин мало походил  на  того,
кого им довелось видеть на мосту.
   - Не ожидали, уроды? Где журналистка? Тимур скосил  глаза  на  Пермякова.
Никто из милиционеров не рискнул убрать руки со стола. Охранник  Тимура,  не
дожидаясь команды, поднял руки над головой и растопырил  пальцы,  показывая,
что ладони пусты.
   - Только я знаю, где она, -  усмехнулся  Тимур  и  сделал  шаг  навстречу
Дорогину.
   Эта фраза решала многое. Муму не мог позволить себе роскоши выстрелить  в
Тимура.  Скорее  всего  тот  не  врал.  Если  не  знал  о  Белкиной  раненый
милиционер, то двое его товарищей наверняка тоже пребывали в неведении.
   - Стой на месте! - приказал Дорогин, тряхнув пистолетом.
   И тут Тимур махнул рукой, крикнув: "Лови!", - но сам гранату не кинул.
   Дорогин инстинктивно дернулся, Пермяков упал на  пол.  Охранник  даже  не
успел среагировать. В  следующий  момент,  Тимур  уже  по-настоящему  метнул
гранату Дорогину за спину - в коридор, и следом ногой ударил Муму  в  грудь.
Тот вывалился в коридор. Дверь мгновенно захлопнулась. Тимур и его подручные
распластались на полу в ожидании взрыва.
   Дорогин, упавший на пол, видел, как по  доскам  прыгает  граната.  Рычаг,
отброшенный  пружиной,  лежал  возле   самого   его   лица.   Сергей   успел
перекатиться, схватил гранату,  толкнул  дверь  ногой  и  бросил  гранату  в
комнату. Он тут же прыгнул назад в коридор, упал  на  пол  и  закрыл  голову
руками.
   Прогремел взрыв такой силы, что  Муму  показалось,  что  сейчас  на  него
обрушится крыша. Ему спас жизнь высокий порог, осколки засели в  нем,  часть
из них просвистела над головой, изрешетив входную дверь.
   Оглушенный взрывом, Муму поднялся сначала  на  четвереньки,  потом  сумел
сесть. Он ничего не слышал: дым и пыль  еще  клубились  в  комнате.  Потолок
рухнул.
   Дорогин с удивлением посмотрел на пистолет,  который  все  еще  сжимал  в
руке. Он сумел совершить головокружительный рывок,  не  нажав  при  этом  на
чувствительный спусковой крючок. Мягко щелкнул  предохранитель.  Больше  тут
делать было нечего, четверо врагов были мертвы.
   Слух вернулся внезапно. Дорогин услышал испуганные крики,  топот.  Сквозь
пролом в стене он вышел на улицу, вдохнул свежий воздух, и ему стало  легче.
"Видит Бог, я  вас  взрывать  не  хотел."  Он  сел  за  руль  джипа,  протер
засыпанные пылью глаза, которые невероятно слезились. Ключ  торчал  в  замке
зажигания.
   - Спасибо и за это, - пробормотал  Дорогин,  бросив  взгляд  в  зеркальце
заднего вида.
   Увидев грузчиков, бегущих к машинам, Дорогин направил джип прямо на  них.
Двое  грузчиков  махали  руками,  пытаясь  остановить  машину,  но   другие,
посообразительнее, уже разбежались в стороны. Стоило нажать на клаксон,  как
двое смельчаков тоже исчезли  из  поля  зрения.  Набирая  скорость,  джип  с
тонированными стеклами мчался к воротам. Сторож, хоть и был пьян,  сообразил
открыть створки: зачем портить то, что сторожишь? Дорогин вырулил на улицу и
обернулся. Никто не рискнул погнаться за ним.
   Машину он загнал между строительными вагончиками  -  так,  чтобы  она  не
бросалась в глаза с дороги, и,  пробежав  метров  пятьдесят  по  пустырю,  с
остервенением содрал ленинские бородку и усы.
   - Вот же черт, - пробормотал Дорогин, устало  опускаясь  на  скамейку  на
автобусной остановке, - так ничего и не успел узнать. Но  хоть  доброе  дело
сделал, Петровича спас. И четыре мерзавца сами себя подорвали. Видит Бог,  я
не хотел их смерти, - повторил Муму, заходя в подошедший автобус, - хотя они
ее и заслужили.
   Он даже не стал садиться, пристроился у заднего стекла. Автобус пропустил
сначала милицейскую машину, затем две "Скорые помощи", сверкающие  мигалками
и оглушительно воющие сиренами. ""Скорая" им не понадобится",  -  усмехнулся
Муму, оттирая испачканный побелкой рукав.
 
Глава 19 
 
   Действительно,  четырем  убитым  бандитам,  у  двух   из   которых   были
удостоверения сотрудников милиции, "Скорая помощь" не понадобилась,  хотя  и
приехала через десять минут  после  взрыва.  Вслед  за  "Скорой"  прибыли  и
сотрудники правоохранительных органов на  двух  микроавтобусах.  Они  быстро
занялись привычным делом, осмотрели место взрыва.
   Поначалу казалось, что четверо мужчин, оказавшихся в  заброшенном  здании
склада, подорвались по неосторожности. Кто они  такие,  выяснилось  довольно
быстро. Во-первых, имелись документы, перепачканные кровью, у  здания  стоял
автомобиль, да и свидетелей хватало.  На  складах  эти  люди  появлялись  не
впервые.
   - По-моему, этими ребятами  интересовался  полковник  Терехов,  -  сказал
майор МУРа и тут же по мобильной связи отыскал полковника.
   Тот прибыл  на  место  взрыва  через  час.  Поговорив  с  криминалистами,
полковник Терехов понял, что виной гибели четырех мужчин  является  граната,
которую бросил в комнату пятый фигурант, скрывшийся  с  места  преступления.
Мужчину, уехавшего на джипе,  видели  и  грузчики,  и  быстро  протрезвевший
сторож.
   - Как выглядел этот мужчина, Иван Андреевич? - обратился  к  краснолицему
сторожу полковник Терехов.
   - Да как он выглядел.., прилично выглядел...  Пожилой  такой  мужчина,  с
бородкой смешной.
   - Что значит смешной?
   - Сейчас с такими только артисты ходят.
   Терехов принялся выяснять,  в  паре  с  художником-криминалистом  пытаясь
составить портрет исчезнувшего с места взрыва мужчины.  По  всему  выходило,
что это был вождь мирового пролетариата Владимир Ильич Ленин, разве  что  не
лысый и без кепки.
   "Интересные дела, - подумал  Терехов,  -  черт  знает  что!  То  какие-то
анархисты, то теперь человек, по облику вылитый Ленин, -  словесный  портрет
превратился на экране портативного компьютера в портрет зримый.
   - Ну точно, вот он!"
   И бородка, и усы были ленинскими, ни дать ни взять. Или убийца специально
такие отрастил, или это был грим.  С  монитора  портативного  компьютера  на
полковника Терехова и следователя смотрел вылитый Владимир Ильич.
   - Чертовщина какая-то! А говорил он как, картавил?
   - Нормально говорил, как вы или я. На школьного учителя он еще был похож,
ласковый такой и глаза с прищуром.
   - Вы же говорили, у него очки?
   - Да, были очки, но они в глаза не бросались. Терехову было не  по  себе.
Рядом  четыре  трупа  и  в  качестве   подозреваемого   -   вождь   мирового
пролетариата.
   - Кстати, никогда не видел, чтобы старики так лихо на джипах ездили.
   Кто такой Тимур, полковнику Терехову было известно.  Уже  около  полугода
тот находился под наблюдением. О многих его делишках Терехов знал, но  взять
его с поличным никак не удавалось.
   - В управление, - сказал Терехов сухо, садясь в свою черную "Волгу".
   День для Терехова складывался неудачно. Все время не  сходились  концы  с
концами. Тимур мог убить кого угодно, а получилось, что убили его, причем до
тривиальности просто - бросили гранату и прикрыли дверь.
   Но и тут не все сходилось: кольцо от гранаты почему-то висело у Тимура на
указательном пальце. "Как такое могло случиться?"
   Какие варианты ни прикидывал полковник, все  не  сходилось.  Окончательно
вывело из себя Терехова  восторженное  восклицание  сумасшедшего  Черкизяна,
который проходил уже вторую по счету  экспертизу.  Никто  из  психиатров  не
хотел брать на себя ответственность и  ставить  террористу  окончательный  и
безоговорочный диагноз: "невменяемый".
   Полковник лично показал Черкизяну фоторобот и спросил:
   - Знаете ли вы этого человека?
   - Конечно знаю, это один из моих учителей. Полковник насторожился:
   - И кто же? Как его фамилия, имя? Черкизян  глупо  ухмыльнулся,  покрутил
указательным пальцем у виска:
   - Вы вроде немолодой человек, а как будто в школе не учились,  институтов
не  кончали.  Это  же  он,  Владимир  Ильич  Ульянов-Ленин,  вождь  мирового
пролетариата. В свое время я много почерпнул из его трудов, пока  не  понял,
что НЭП - это ошибка. А вот красный террор - это хорошо, это замечательно!
   - Уведите, - устало бросил Терехов.
   Но  Черкизян  уже  "завелся"  и  принялся  разглагольствовать,  сравнивая
Бакунина,  Кропоткина,  Ленина,  Че  Гевара,  Фиделя  Кастро,   мешая   всех
революционеров в одну кучу, разобраться в которой было невозможно.
   "Чтоб ты провалился! - подумал Терехов. - Уж лучше  бы  ты  действительно
сам на бомбе взорвался. Труп - и  все  дела,  никакой  тебе  психиатрической
экспертизы. Рассуждения, конечно, циничные, но спасительные для дела."
   Через час полковник Терехов узнал и  другую  неприятную  новость,  что  в
своей квартире застрелен еще один  милиционер  -  сержант  Кузьмин.  Картина
вырисовывалась  еще  более  странная.  Все  три  милиционера  участвовали  в
задержании опасного преступника на мосту.  Преступник,  по  их  словам,  был
застрелен и упал в реку, труп до сих пор не найден,  приходилось  полагаться
лишь на слова милиционеров.  Но  теперь  их  слова  полковнику  Терехову  не
казались убедительными и правдивыми, все  в  этом  деле  противоречило  одно
другому, факты не стыковались.
   Полковник размышляя, расхаживая по маленькому  кабинету.  Затем  замер  у
окна. "А если допустить, что все милиционеры - и погибшие на  мосту,  и  эти
трое - связаны с бандитами, то есть с Тимуром?"
   При таком раскладе все становилось на свои  места.  Милиция  работала  на
бандитов, они приехали на склады поговорить, решили свои вопросы, и  тут  их
накрыл  кем-то  нанятый  убийца.  То,  что  этот   человек   не   связан   с
правоохранительными органами, Терехову было абсолютно ясно.
   "Значит, конкуренты, значит, опять  началась  война  за  передел  рынков,
значит, воюют две группировки." С кем был связан Тимур, полковник  не  знал,
но то, что Тимур - фигура не самостоятельная, Терехову было  ясно.  "Значит,
надо выяснить все его связи, найти того, кто стоит за Тимуром."
   С  этими  мыслями  полковник  провел  оперативное  совещание.  В   судьбе
пропавшей журналистки не прояснилось  ровным  счетом  ничего,  и  полковника
Терехова уже посещала беспокойная мысль: жива ли еще Варвара Белкина?
 
*** 
 
   Яков  Павлович  Якубовский  жил  на  Сретенке,  в  переулке,   в   старом
четырехэтажном доме. Квартира  принадлежала  ему  еще  с  советских  времен,
досталась  в  наследство  от  отца,  известного   врача-уролога,   чуть   не
пострадавшего во время известного "дела врачей".  Но  и  отец,  и  сам  Яков
Павлович родились под счастливой звездой. Беды  хоть  и  цепляли  их,  но  в
результате обходили  стороной,  отец  и  мать  умерли  своей  смертью.  Яков
Павлович  был  единственным  ребенком,  так  что  все  состояние  известного
врача-уролога,  специалиста  по  мочекаменной   болезни,   досталось   Якову
Павловичу.
   На душе у главного редактора "Свободных  новостей  плюс"  кошки  скребли.
Мало того, что Белкина похищена, так еще и спаситель с деньгами, ее  дружок,
тоже пропал вместе  с  машиной  и  чемоданом.  Чемодан  -  черт  с  ним,  он
принадлежал  Муму,  хоть  и  произвел  на   Якова   Павловича   неизгладимое
впечатление, а вот машина была его личная, купленная за кровные деньги.
   Подавать в розыск Якубовский не рискнул, тогда пришлось  бы  рассказывать
милиции всю  подноготную  этой  истории,  а  Гаспаров  запретил  делать  это
строго-настрого, правда, машину пообещал найти  по  своим  каналам,  сказал,
мол, есть выходы  на  бандитов,  да  и  дружка  Белкиной  он  тоже  пообещал
отыскать.  Тут  Гаспаров  не  лукавил.  Но  отыскать  Дорогина,  живого  или
мертвого, не удавалось пока никому.
   Яков Павлович выбрался из редакционной  машины,  трусливо,  как  человек,
ожидающий броска камня в спину, осмотрелся по  сторонам  и  подавил  в  себе
желание попросить шофера проводить его до двери квартиры.
   - Поезжай, поезжай... - пробормотал он, испуганно глядя на то, как машина
покидает двор.
   Сделалось тоскливо и одиноко. Жена с дочкой были на  даче.  Якубовский  с
портфелем под мышкой трусцой двинулся к подъезду. Палец  долго  промахивался
мимо кнопок кодового замка.
   Наконец Яков Павлович смог открыть замок. На душе  стало  немного  легче,
когда дверь со щелчком закрылась за спиной, отделив  Якубовского  от  улицы.
Яков Павлович выпустил воздух и неторопливо  начал  подниматься  по  широкой
лестнице на второй этаж.  У  большой  двухстворчатой  двери  он  замешкался,
подумав, что пора заменить ее на железную. Но тут же  вспомнил:  у  Белкиной
была железная дверь, и это ей помогло, как ляхи сыну Тараса Бульбы.
   На пухлых губах главного редактора появилась улыбка. Он сам ценил себя за
юмор в тяжелые моменты жизни, хотя  шутки  приходили  ему  в  голову  обычно
тогда, когда разговор уже заканчивался и он оставался в одиночестве.
   Квартира  встретила  хозяина  до  боли  знакомым  запахом   и   глубокими
сумерками. Пахло пылью и  немытой  посудой.  Яков  Павлович  снял  туфли,  в
потемках ногой нашел шлепанцы и аккуратно поставил портфель на полку.
   - Ну вот я и пришел, - сказал он вслух  так,  как  всегда  говорил  жене,
словно дверь мог открыть еще кто-то кроме хозяина.
   Квартира ответила тишиной.
   "В холодильнике есть колбаса и сыр, так что ужин я себе обеспечил."
   Одна из штор качнулась как раз в тот момент, когда Яков Павлович проходил
мимо  гостиной.  Главный  редактор  замер  с  занесенной  для  шага   ногой.
"Почудилось", - подумал он и очень медленно повернул голову.
   Прижавшись спиной к стене и придерживая  левой  рукой  тяжелую  бархатную
штору, в двух шагах от Якубовского стоял мужчина, лица которого  он  не  мог
разглядеть. Но то, что у мужчины  в  руке  пистолет,  Якубовский  рассмотрел
тотчас же: металл отливал жирным блеском.
   - Добрый вечер.
   Яков Павлович с облегчением вздохнул, услышав знакомый голос:
   - Сергей, вы? Вы живы?
   - Как видите, пока жив.
   - Как вы здесь оказались? Кто вас впустил?
   - Извините, не хотел светиться в редакции.  Есть  люди,  которые  считают
меня мертвым, и разочаровывать их я пока не  спешу.  Вы  раздевайтесь,  Яков
Павлович, проходите. Это ничего, что я не снял ботинки?
   - Что вы, конечно же ничего,  тут  у  меня  не  убрано!  Вы  извините,  я
холостяцкую. Жена, знаете ли, на даче, дочка тоже с ней.
   - Я так и понял. Я вначале позвонил, мне никто не открыл.  А  замки  вам,
между прочим, стоило бы заменить, открыть их можно ногтем мизинца.
   - Так вы живы? - главный редактор тронул Дорогина так, как трогают  тень.
Он не удивился бы, провались пальцы сквозь видение и коснись гладких обоев и
твердой стены под ними. - Значит, живы! Варвара где, она жива?
   - Надеюсь,  -  коротко  сказал  Дорогин,  толкнув  в  плечо  окаменевшего
главного редактора. - Вы, наверное, ужинать собрались?
   - Да-да, конечно. Вы, надеюсь, разделите мою  скромную  трапезу?  У  меня
есть бутылочка коньяка, есть сыр, колбаса, овощи. Я так рад, что вы живы!  -
и тут же Якубовский спросил:
   - А где сейчас деньги?
   Дорогин развел руками. Заметив, что пистолет все еще смущает Якубовского,
он спрятал его, заткнув за ремень на спине.
   - Были деньги и сплыли, - коротко пояснил Якубовскому Муму.
   Они прошли на кухню. Главный редактор все еще  не  решался  зажечь  свет.
Дорогин устроился за холодильником так, чтобы его невозможно было увидеть  с
улицы. Якубовский принялся суетиться. Движений было излишне много, но КПД их
-  абсолютно  ничтожен,  манипуляции  в  результате  оказывались  порожними.
Якубовский напоминал дирижера без оркестра и  даже  без  палочки.  Плиту  он
включил лишь с шестой попытки, пытаясь поджечь невключенные горелки.  Чистые
чашки Якубовский отыскать не сумел, хотя знал, что где-то  здесь  рядом  они
должны стоять.
   - Справа, Яков Павлович, чашки и тарелки, слева - вилки.
   - Да-да, я вижу. Волнуюсь, знаете ли, никак не ожидал вас встретить.  Что
вам стало известно о судьбе Варвары?
   - Давайте, Яков Павлович, вопросы задавать  буду  я,  а  вы  постарайтесь
отвечать честно.
   По глазам Якубовского Муму видел, что тот не рвется знать  всю  правду  и
хочет поскорее избавиться от гостя.
   - Я мало знаю, вы же поехали выкупать Белкину.
   - Дело в том, Яков Павлович, что бандиты знали о нашем плане, они  знали,
что я приеду переодетым в вашу одежду.
   - Как знали!?
   - Вот так, - сказал Дорогин и положил пистолет на стол. - А  если  кто-то
узнал, значит, кто-то ему рассказал.
   - Вы так считаете?
   - Иначе и быть не может.
   Чайник засвистел. Якубовский судорожно дернулся,  так  нерадивый  пешеход
дергается посреди дороги от свиста милиционера.
   - Знали об этом я и вы.  Я  никому  не  рассказывал,  а  вот  вы  кому-то
рассказали. Меня интересует - кому?
   Дорогин говорил спокойно, вежливо, учтиво, не унижая Якубовского. Пока он
еще не давил, но это Якубовского пугало еще больше. Тот привык  общаться  со
скандалистами,  с   полусумасшедшими   журналистами,   тронутыми   авторами,
обманутыми и  обиженными  героями  материалов.  Чужое  спокойствие  доводило
главного редактора до икоты, он не знал от него лекарства.
   - Чайник снимите.
   - Да... - Якубовский снял чайник. Теперь он не знал, куда его  поставить.
Так и стоял с чайником в руке, горелка переливалась голубоватой короной. - Я
не хотел бы рассказывать, это не моя тайна.
   - Значит, тайна все-таки есть? - Я не ошибся? Сядьте, -  Дорогин  говорил
так, как следователь разговаривает с осужденным на  допросе  в  следственном
изоляторе. Осужденным был главный редактор,  следователем  -  Дорогин.  -  Я
слушаю, Яков Павлович.
   - Тут дело вот какое... Меня просили молчать. Так вы потеряли  деньги?  -
вновь вспомнив о дипломате, спросил главный редактор.
   - Потерял, - спокойно ответил Муму.
   - Это ужасно! Такие деньги!
   - Да, неприятно, зато сам остался в живых. Тут уж мне пришлось  выбирать:
либо деньги, либо жизнь.
   - Варвару вы видели?
   - Видел издалека, - признался Дорогин.
   - Как она?
   - Тяжело сказать.
   - Ее били, пытали?  Все  пальцы  на  месте?  Сергей  передернул  плечами,
подвинул  пистолет  на  край  стола.  Оружие  производило   на   Якубовского
впечатление: пистолет не только парализовал пальцы рук и ног, но  даже  язык
главного редактора сделал деревянным, прилипшим к небу. Якубовский то и дело
судорожно сглатывал слюну, заполнявшую рот.
   - Вы хотите спасти Белкину, Яков Павлович?:
   - Да, конечно!
   - Тогда говорите. Белкина в опасности, ее жизнь в ваших руках, -  немного
с пафосом произнес Дорогин.
   Эта фраза  решила  исход  разговора.  Якубовский  определился,  увиливать
бессмысленно, Белкину надо спасать, поэтому ему придется рассказать все, что
он знает.
   Якубовский не успел договорить до конца, а Дорогин уже все понял.
   - Адрес? - перебил он главного редактора.
   - Чей адрес?
   - Адрес Гаспарова.
   - Поселок Сокол. Вы собираетесь сообщить на него в милицию?
   - Нет, не собираюсь.
   - Он честный человек.
   - Надеюсь, вы в это не верите, Я предлагаю новый план...
   Когда Муму покинул квартиру, Якубовский в  отчаянии  хлопнул  ладонью  по
лбу. Ему хотелось броситься вдогонку и крикнуть: "Где моя машина?!!".  Но...
Яков Павлович умел взглянуть на себя  со  стороны,  и,  как  каждому  умному
человеку, ему меньше всего хотелось выглядеть смешным, поэтому он ничего  не
крикнул вдогонку.
 
Глава 20 
 
   Эдуард Гаспаров был вне себя от ярости, после того  как  узнал  последнюю
новость. Человеком, принесшим плохие вести, был Супонев.
   - Вы что, с ума сошли? - закричал Гаспаров, о колено ломая бильярдный кий
и с остервенением стуча обломком по столу. - Вы меня подставили!  Понимаешь,
Супонев, вы меня подставили! Как? Кто навел?
   - Я в этом не участвовал, Эдуард. Ты на меня не кричи, ты Тимуру  поручил
это дело.
   - Тимуру! Тимуру, будь он неладен! Никому  ничего  нельзя  поручить,  все
завалите! И  мента  пристрелили,  и  наших  взорвали.  Это  Мамонтов  навел,
Мамонтов! Дай телефон, я ему сейчас позвоню, ублюдку!
   - Погоди, Эдуард, не горячись, успокойся. Подумай хоть немного.
   - Что здесь думать? Я его с землей сровняю, я из него все жилы вырву!
   Но Гаспаров сам прекрасно знал, что ярость - плохой советчик. Он  схватил
бутылку коньяка, схватил так резко, что  несколько  бутылок  упало  на  пол.
Захрустело под ногами стекло разбитых  бокалов.  Гаспаров  сделал  несколько
глотков прямо из горлышка, коньяк потек по толстому подбородку.
   - Кошмар, кошмар... - бормотал он, всех проклиная и  грязно  матерясь.  -
Супонев, ты знаешь, где Тимур прячет девку?
   - Прятал, - поправил Гаспарова Сергей Супонев. Ему и самому  было  не  по
себе,  он  понимал,  что  дело,  созданное   Гаспаровым   и   им,   начинает
разваливаться прямо на глазах, преданные люди гибнут один за другим, вот-вот
милиция выйдет и на их след. - Не надо было, Эдуард,  журналистку  похищать,
лучше бы дали ей  денег,  чтобы  она  заткнулась.  Отправил  бы  ее  главный
куда-нибудь в отпуск на месяц-два. Что нам каких-то пять тысяч? А теперь все
может рухнуть, надо думать, как дело спасать.
   Гаспаров тяжело вздохнул, сел в кресло, обхватил горло руками.
   - Дело спасать... Знаешь, Серега, его уже,  наверное,  не  спасешь,  надо
свою шкуру спасать и выхватывать то; что можно выхватить.
   - Я остановил всю работу, - сказал Супонев.
   - Правильно, - с придыханием произнес Гаспаров, - правильно сделал.
   - Я всех распустил, сказал, чтобы до моего сигнала все исчезли.
   - Правильно, - тяжело дыша и поглаживая грудь слева, сказал Гаспаров.
   - Что, сердце, Эдуард?
   - К черту сердце! Все к черту! Ты  хоть  понимаешь,  в  какое  дерьмо  мы
втюкались по самые уши? Журналистку кончать надо!
   Эту фразу Гаспаров сказал шепотом, который напоминал шипение змеи. В этом
шепоте была смертельная опасность,  звучал  приговор.  Холодок  пробежал  по
спине Супонева, будто разговор шел о его смерти.
   - Убей ее, Сергей, и чтобы  тело  исчезло.  А  наших  людей,  которые  ее
прячут, тоже в расход. Меньше свидетелей - меньше  головной  боли.  Ты  меня
слышишь, Эдуард?
   - Я тебя хорошо слышу.
   - А когда сделаешь это дело, решим, как отсюда ноги уносить.
   Трубка  сотового  телефона  в  углу,  рядом  с   лузой,   ожила,   издала
веселенькую, а потому  пугающую  трель.  Гаспаров,  пошатываясь,  подошел  к
столу, взял телефон, прижал к уху.
   - Кто? Кто? - спросил он.
   - ..
   - А, Яков Павлович... Добрый вечер. Тебе чего?
   - ..
   - Говоришь, ее приятель появился,  тот  самый,  который  исчез  вместе  с
деньгами?
   - ..
   - Конечно, не телефонный разговор. Давай приезжай, все расскажешь.
   - ..
   - Да-да, занимаюсь. Твою машину уже нашли, приедешь, все расскажу.  Когда
ты сможешь?
   - ..
   - Через час? Почему так долго?
   - ..
   - Ну хорошо, через час так через час, - Эдуард Гаспаров положил трубку на
зеленое сукно, руки у него дрожали. Но он и не пытался это скрывать.
   - Кто звонил? - взглядом спросил Супонев.
   - Якубовский. Объявился тот  мужик  -  с  моста.  Они  мне  клялись,  что
пристрелили мерзавца, что он в реку с моста упал и утонул. А он объявился.
   Супонев запустил руку в карман пиджака, пальцы нащупали пистолет.  Вязкий
страх на несколько секунд сковал тело Супонева.
   - Ну и как теперь будем действовать? - побелевшими губами произнес он.
   - Всех в расход! - отрезал Гаспаров. - И этого урода тоже.
   - До урода, как я понимаю, еще добраться  надо.  -  Доберемся,  -  сказал
Гаспаров. - А сучку писучую поедешь и прикончишь, прямо сейчас. Если что,  я
тебе позвоню.
   - Договорились, - сказал Супонев, взял бутылку  коньяка  и  так  же,  как
хозяин дома, сделал несколько маленьких глотков из горлышка, при  этом  даже
не поморщившись.
 
*** 
 
   Два охранника Варвары Белкиной, изрядно заросшие щетиной,  с  загоревшими
лицами сидели на террасе в полосатых шезлонгах  перед  раскладным  столиком.
Они наблюдали, как солнце скатывается за фруктовые деревья, порхают птицы  в
ветвях.
   Они поспорили, положив на край  стола  два  кусочка  рафинада,  смоченных
пивом, на который из кусочков раньше сядет муха. Оба смотрели на  желтоватые
сахарные кусочки так, словно муха могла решить их  судьбу,  все-таки  каждый
кусочек стоил, по условиям спора, двадцать баксов.
   Мухи, как назло, не появлялись, зато сел комар.
   - Это не считается, - сказал чернорубашечник,  -  комар  -  не  муха,  он
слишком мелкое насекомое.
   - Вроде нас с тобой, - уточнил  электрик.  И  тут  на  террасе  появилась
огромная жирная муха, явно навозная. Она гудела,  как  тяжелый  транспортный
самолет, нарезая круги  над  столом.  Мужчины  сжались,  насторожились.  Они
боялись  пошевелиться,  вращали  лишь  яблоками  глаз,  следя   за   полетом
насекомого. "Ну, ну, давай! - думал каждый из них. - Сядь на мой кусочек, он
такой хороший, сладкий!"
   - Если бы на столе лежало дерьмо, - сказал электрик, - она бы уже села.
   - Мухи, между прочим, сладкого не любят. Но  досмотреть  сцену  с  мухой,
которая уже  зависла  над  столом,  готовая  сделать  вертикальную  посадку,
мужчины не успели: из оцепенения двух натуралистов вывел невероятный грохот.
Муха испуганно взвилась и села на потолок. Грохот был  ужасный,  исходил  он
снизу,  из  подвала,  слышались  истошные   крики.   Естественно,   человек,
проходящий возле забора, услышать эти крики и грохот не мог, они пробивались
сквозь доски.
   - Чего это она?
   - Хрен ее знает, - сказал электрик, - может, в туалет хочет?
   - У нее есть ведро.
   - Бабская истерика?
   - Она спокойнее нас с тобой, вместе взятых.  Она  только  и  делает,  что
спит.
   - Тимур куда-то запропастился, - задумчиво произнес электрик, - а он нам,
между прочим, деньги за работу должен.
   - Если должен, то отдаст, - сказал чернорубашечник и поскреб щетину.
   - Тебе не приходит в голову, что нас просто кинули?  Будем  сидеть  день,
два, неделю, месяц, носить ведра, кормить журналистку,  а  никто  так  и  не
приедет.
   - Такого не бывает. Если людей похищают, значит, это кому-нибудь нужно.
   - Слушай,  может,  ты  выпустишь  ее,  когда  стемнеет?  Пусть  по  двору
потопчется, как лошадь стреноженная.
   - Что я, дурак, что ли? Еще убежит, потом геморрой наживешь.
   Больше игнорировать крики и грохот возможности не было. Электрик поднялся
как более слабонервный. Он вошел в дом и поднял люк.
   - Ты чего?
   Внизу царила темнота, - Лампочка перегорела! Дайте мне  другую,  не  могу
читать.
   - Что ты читаешь? - спросил электрик.
   - Ничего не читаю - темно.
   - Ладно, сейчас принесу.
   Электрик выкрутил ближайшую лампочку, такую же, какими был  укомплектован
весь  дом.  Лампочка  напомнила  ему  один  из   графинов,   в   которых   в
провинциальных ресторанах подают водку. Опустил руку с лампочкой в темноту.
   - Открой люк шире, ничего не видно!
   Электрик  приподнял  люк,  передал   еще   горячую   лампочку.   Варвара,
чертыхаясь, принялась ее вворачивать.  Вспыхнул  яркий  свет,  на  мгновение
ослепивший  электрика.  Он  даже  отшатнулся  от  слепящего  света,  который
буквально ударил ему в лицо. Казалось,  солнце  зашло  под  землю  и  теперь
светит оттуда.
   - Что на улице? - спросила Белкина.
   - Вечер, - ответил электрик, с грохотом опуская крышку.
   Когда он вернулся, чернорубашечник показывал на свой кусочек, по которому
ползала жирная черная муха.
   - Гони двадцать баксов.
   - Ты ее поймал, покалечил и посадил,  -  сказал  электрик,  заметив,  что
крылья у мухи оторваны. - Не считается.
   - Давай поспорим на что-нибудь другое.
   - Давай, - сказал электрик, протягивая руку. - На что спорим?
   - Ставка прежняя, двадцать баксов, но только предмета спора пока не вижу.
   - Давай, знаешь, на что? - предложил электрик. - Если за забором  пройдет
мужик, - ты мне двадцать баксов, а если баба - я тебе. Идет?
   Чернорубашечник задумался, словно спор был для него очень важным.
   - Ладно, идет.
   Тут же по дачной улочке прошлась парочка в обнимку - парень с девушкой.
   - Козлы вонючие! - в один голос произнесли мужчины.
   Затем пробежала собака.
   - Сучка или кобель, как думаешь? - спросил электрик.
   - Догони, задери хвост, глянь.
   - Сам догоняй.
   По улице шла старуха. Чернорубашечник обрадовался. Старуха  не  дошла  до
них всего два дома и завернула в соседний.
   - По-легкому мог срубить.
   - Наверное, не твой день, иди лучше пивка принеси.
   - Нет больше пивка, - сказал электрик.
   - А что есть?
   - Помидоры маринованные, огурцы, баклажаны, кабачки, чего тебе принести?
   - У меня от даров природы понос начнется, сам жри. Я хочу пива.
   - Мало ли чего ты хочешь!? Может, ты и журналистку  хочешь  трахнуть?  Не
получится.
   Два охранника вяло спорили, убивая время,  причем  споры  были  абсолютно
пустыми, если, конечно, не брать в счет поставленных на кон денег.
   А в это время на скорости сто километров в час из поселка  Сокол  мчалась
темно-вишневая "тойота", в салоне которой  за  рулем  сидел  и  мерно  жевал
жвачку Сергей Супонев. "Где бы их  всех  прикончить?"  -  размышлял  он  над
поручением Гаспарова.
   Ехал Супонев быстро, но правила  не  нарушал,  нигде  не  проскакивал  на
красный свет, рискованно не  обгонял.  Просто  ехал,  сосредоточенно  думая,
вспоминая места безлюдные  и  пустынные,  где  можно  сделать  черное  дело.
Наконец одно из таких мест он вспомнил, когда-то он  туда  ездил  на  съемки
очередного порнофильма. Место находилось на реке, рядом был крутой берег,  а
под ним бурлила  вода.  Закручиваясь,  вертелись  по  воде  листья,  обломки
сучьев. Место было безлюдное, к нему вела лесная дорога. Супонев  вспоминал,
как проще до этого места добраться, сколько времени займет дорога.
   "Пристрелю всех и сброшу в реку. Вода затянет трупы под корни деревьев, и
будут их жрать раки, отщипывая колючими  клешнями  кусочки  плоти.  Да,  это
лучшее место. Завезу их к омуту и там порешу."
   Вспомнив место и прикинув, как станет  действовать,  Супонев  успокоился.
Выплюнул уже абсолютно безвкусную жевательную резинку в окно, он закурил  и,
глядя  на  закатное  небо,  на  золотистый  диск  солнца,  уже   коснувшийся
горизонта, замурлыкал маршевую песенку.
   "Дела хреновые. Но ничего, бывали времена и похуже.  В  позапрошлом  году
был совсем край, и то мы с Эдуардом как-то вывернулись, даже смогли  неплохо
заработать. Думаю, сейчас тоже обойдется, только бы Эдуард дров не  наломал.
Кровь у него горячая... - и тут Супонев вздрогнул. -  А  что  если  я  поеду
кончать ненужных свидетелей,  а  Гаспаров  тем  временем  вместе  с  бабками
исчезнет с концами, повесив на меня всех собак? Может такое случиться? - сам
у себя спросил Супонев. - Запросто! На  его  месте  я  бы  так  и  поступил.
Основная часть денег у него, а у  меня  что  есть?  Нераспроданный  товар  и
нерастиражированные фильмы, да те деньги, которыми я должен был рассчитаться
с персоналом? Есть у меня и дома немного  денег,  но  это  гроши,  с  такими
деньгами далеко не уйдешь."
 
*** 
 
   Такси желтого цвета остановилось у ворот дома Гаспарова. Уже  смеркалось,
хотя небо на западе все еще было по-закатному ярким. Охранник  посмотрел  на
монитор охранной системы. Из такси вышел Якубовский. Хозяин предупредил, что
главный редактор появится где-то часов в  десять.  Долго  держать  на  улице
Якубовского не следовало: зачем лишний раз демонстрировать  визиты  главного
редактора к Гаспарову?
   Опасаться было нечего.
   Такси,  мигнув  габаритными  огнями,  умчалось.  Яков  Павлович,  понурив
голову, семенящей походкой, прижимая  к  груди  портфель,  шел  к  двери  по
дорожке, выложенной плиткой.  Входная  дверь  перед  ним  открылась.  Входя,
редактор вытирал  ладонью  вспотевшее  лицо,  поэтому  охранник  не  заметил
подмены.
   - Шеф там, - уже в спину сказал охранник,  глядя,  как  гость  замешкался
перед дверью, словно забыл, в какую сторону она открывается.
   Охранник, щелкнув замком, ушел в свою комнату. Дорогин понял,  что  дверь
открывается на себя. Он сунул руку в карман, сжал рукоятку пистолета, открыл
дверь и вошел в гостиную.
   Над бильярдным  столом  ярко  горел  свет,  льющийся  из  зеленого  низко
висящего абажура. Он  освещал  лишь  руки  Гаспарова  и  золотистый,  матово
поблескивавший кий.
   - Что у тебя еще стряслось? - услышал Дорогин вопрос Гаспарова.
   Тот стоял к нему спиной, глядя на три последних оставшихся на столе шара.
Их  предстояло  загнать  одним  ударом.  Гаспаров  загадал   желание:   если
комбинация ему удастся, то все будет хорошо. А для  того,  чтобы  комбинацию
разыграть, все следовало просчитать и обдумать.
   Дорогин огляделся по сторонам. В гостиной,  кроме  Гаспарова,  никого  не
было. Гаспаров низко склонился над столом,  его  локоть  отошел  в  сторону.
Взглядом он уже прорисовал траектории всех трех шаров и в  успехе  почти  не
сомневался. "Ударю, а потом поговорю с Якубовским."
   - Не мешай, Яков Павлович, дело тонкое. Но ударить кием Гаспаров так и не
успел. Его затылка вдруг коснулся холодный металл.  Голос,  прозвучавший  за
спиной, не являлся голосом Якубовского. Он услышал:
   - Без глупостей, Гаспаров. Положи кий на стол и подними руки.  Делай  все
медленно, иначе я нажму на курок, и мозги вывалятся на зеленое сукно.
   - Я спокоен, - произнес Гаспаров, медленно кладя на стол кий.
   Гаспаров выпрямился.  Они  были  примерно  одного  роста  с  Сергеем,  но
Гаспаров весил, наверное, килограммов на тридцать больше.
   - Где Белкина? Она мне очень нужна, я приехал за ней.
   - Не знаю.
   - Мне такие ответы не нравятся. Повторяю вопрос: где Белкина?
   - Здесь ее нет, -  Гаспаров  смотрел  на  аквариум.  В  стекле  он  видел
отражение мужчины в светлом плаще с надвинутой  на  глаза  шляпой.  Лишь  на
первый взгляд этого субъекта можно было принять за Якубовского.
   - Ты кто? - спросил Гаспаров.
   - Хер в кожаном пальто, - грубо ответил Муму. - Давай отсюда уйдем. И  не
дай бог, Гаспаров, кто-нибудь из  твоих  людей  попытается  помешать  нашему
разговору!
   - Без моего разрешения никто не войдет.
   - Руки можешь опустить, -  ствол  пистолета  переместился,  прочертив  по
позвоночнику прямую линию, упершись прямо под лопатку.
 
*** 
 
   Темно-вишневая "тойота", взвизгнув тормозами, остановилась на  обочине  у
самого въезда в дачный поселок. Сергей Супонев докурил сигарету, выбросил ее
в окошко, вытащил из-под сиденья револьвер,  следом  -  короткий  глушитель.
Аккуратно и неторопливо навернул глушитель на  ствол,  отщелкнул  барабан  и
посмотрел на капсюли патронов. Затем положил оружие между  сиденьями,  укрыв
его полотенцем. "Ну что ж, дело надо делать. Чего волынку тянуть?"  "Тойота"
сорвалась с места.
   Два охранника продолжали сидеть на веранде, заключая бессмысленные  пари.
Электрик уже проиграл чернорубашечнику сорок  баксов.  Деньги,  в  общем-то,
небольшие, но, когда  проигрываешь  даже  три  копейки  это  неприятно.  Оба
охранника услышали шум приближающегося автомобиля.
   - Какая автомашина едет?
   - Какая, какая.., легковая, - сказал  электрик.  -  Хочешь,  поспорим  на
двадцать баксов?
   -  И  я  слышу,  что  легковая.  Если  отгадаешь   марку,   -   предложил
чернорубашечник, - я тебе верну десяток баксов.
   - Не угадаю, шансов мало.
   - Тогда давай на что-нибудь другое поспорим.
   - Не буду.
   Темно-вишневая "тойота" остановилась у ворот, дважды коротко посигналив.
   - Хотел же сказать, что "тойота", но побоялся.
   - Кого это черт  несет?  -  оба  охранника  соскочили  со  своих  мест  и
направились к воротам.
   Водитель из машины не выходил. Электрик посмотрел через забор.
   Супонев высунулся и крикнул:
   - Открывай ворота!
   Супонева знали и электрик, и чернорубашечник.  Он  был  поважнее  Тимура.
Охранники засуетились, бросившись наперерез друг другу к воротам. Каждый  из
них отводил свою створку. "Тойота" въехала во двор прямо к крыльцу.
   - Здорово, ребята! - выбираясь из машины, произнес Сергей. -  Как  тут  у
вас делишки?
   - Тимур чего не приехал? Он обещал нас навестить.
   - Я за него приехал.
   Задавать вопросы ни электрику, ни чернорубашечнику не  хотелось,  Супонев
не мог привезти деньги.
   - Хорошо тут у вас, тихо, птицы поют. Небось водку хлещете?
   - Как можно! - сказал чернорубашечник.
   - Как журналистка поживает?
   - Нормально.
   - Скандалит, истерики устраивает?
   - Ведет себя тихо. Мы ее не мучим, а она баба на удивление спокойная.  Мы
ей книжки сбросили в подвал, она их читает.
   - Значит, так, ребята, сейчас мы отсюда уедем.
   - Куда и почему? - спросил электрик. Вместо ответа  Супонев  взглянул  на
него так презрительно, что электрик понял: вопрос, который он задал, лишний.
   - Надо так надо, - тут же промямлил он.
   - Свяжите ей руки,  рот  залепите  пластырем.  Сядете  втроем  на  заднее
сиденье и поедем отсюда. Так что закрывайте дом. Вода у вас есть?
   - Сейчас  принесу,  -  электрик  побежал  в  дом  и  вернулся  с  большой
керамической кружкой.
   Супонев жадно принялся пить воду, затем подошел к умывальнику,  сполоснул
лицо теплой, нагретой солнцем водой. Чистым носовым платком промокнул глаза.
   - Где она у вас?
   - В подвале, конечно, не в гостиной же, - сказал чернорубашечник.
   - Давайте готовьте ее, а я перекурю.
   Супонев взглянул на часы.  Было  четверть  одиннадцатого,  на  улице  уже
окончательно стемнело.
   Пока Супонев курил, Белкину со связанными руками и ртом, заклеенным белым
пластырем, вывели  во  двор.  Она  трясла  головой,  топала  ногами,  что-то
пыталась кричать.
   - Тише, успокойся, ничего с тобой не случится. Просто переедем  в  другое
место, - пояснил действия двух охранников  Сергей  Супонев,  глядя  в  глаза
Варваре.
   Ее лицо было перепачкано, волосы растрепаны.
   - Ничего, - откинув с глаз Варвары светлую прядь волос сказал Супонев,  -
ты симпатичная.
   Варвара резко отвернулась.
   - Что ты злишься? Я же тебе сказал, все будет хорошо. Садитесь в машину.
   Электрик возился с ключами,  закрывая  дом,  затем  подал  связку  ключей
Супоневу. Тот положил их в карман куртки.
   Когда Варвара и чернорубашечник уже сидели  на  заднем  сиденье,  Супонев
забрался  в  машину.   Электрик   открыл   ворота,   и   "тойота"   выехала.
Чернорубашечник  взглянул   на   дом,   окруженный   фруктовыми   деревьями.
"Наконец-то, - подумал он, -  может,  сегодня  буду  дома.  Надоела  собачья
жизнь."
   Створки ворот, заскрипев, захлопнулись. Электрик хотел сесть на  переднее
сиденье рядом с Супоневым, но тот резко отрезал:
   - Назад!
   - Там тесновато втроем будет.
   - Ничего, поместитесь.
   Варвара  подвинулась,  электрик  даже  крякнул  от  удовольствия,  ощущая
упругое бедро женщины. "Тойота" с выключенными фарами выехала за  территорию
дачного поселка, лишь на дороге Супонев включил фары.
   - Далеко хоть ехать? - спросил чернорубашечник - Ты спешишь куда-то?
   - Не спешу, это я просто так.
   - Вот и хорошо, что не спешишь.
   - Тише едешь, дальше будешь, - вставил электрик. Варвара тряхнула головой
и что-то злобно промычала через нос.
   - Спокойно, не ругайтесь, барышня, - бросил через плечо Супонев,  положив
руку на полотенце, под которым покоился револьвер с глушителем.
   Электрик и чернорубашечник смотрели на дорогу,  Они  оба  надеялись,  что
машина свернет к городу. Но "тойота" свернула вправо и поехала не к  Москве,
а в противоположную сторону. Электрик и чернорубашечник переглянулись.
   - Здесь недалеко, - пояснил Супонев. Через десять минут быстрой  езды  по
асфальту автомобиль съехал с дороги на гравейку и, проехав еще минут десять,
сбросив скорость возле высоковольтной опоры, съехал на проселок. Медленно  и
мягко двигаясь по ухабистой дороге, он въехал в темный лес.  Электрик  знал,
что никаких дачных поселков впереди нет. Супонев мурлыкал песенку  и  курил.
Он вел машину очень осторожно. Ветки деревьев мелькали за  стеклами,  иногда
хлестали по крыльям автомобиля.
   Наконец машина выехала к реке и поползла вдоль берега. Небо было  темным,
на нем зажглись редкие звезды. От реки пахло сыростью  и  рыбой.  Еще  минут
через пять "тойота" резко затормозила, Супонев погасил фары.
   - Нас здесь должны забрать, - сказал он, выбираясь из  машины  и  беря  в
руки полотенце. - Посидите здесь, я пойду осмотрюсь.
   Он подошел к реке, оперся рукой на ствол старой ивы, ветви которой  почти
касались воды. Внизу, метрах в трех, темнела и  поблескивала  вода.  Изредка
всплескивала рыба. В лесу, который был совсем рядом,  исступленно  заливался
соловей. "Да, место хорошее", - подумал Супонев, взводя курок револьвера.
   Он вытащил трубку телефона, но позвонить так и не успел.  Внизу  с  шумом
всплеснула крупная рыба,  он  даже  вздрогнул  от  неожиданности,  переложил
револьвер в задний карман и медленно побрел по мягкой траве к машине.
   - Выходим! - крикнул он.
   - И ее выводить?
   - И ее тоже, - ответил электрику Супонев, сжимая задеревеневшими пальцами
рукоять револьвера.
   "Три выстрела, и все кончено Всего три раза нажать на курок и  -  "финита
ля комедия".., можно возвращаться в Москву".
   Варвара выходить из машины не хотела. Ее сердце громко билось в груди, ей
казалось,  что  оно  сейчас  разорвется.  Страх  буквально  парализовал  ее.
"Неужели меня сейчас убьют?"
   Электрик и чернорубашечник выволокли ее из машины. Она упала на траву. Ее
подхватили под руки, поставили на ноги. Она трясла  головой,  дергалась.  Ее
судорожные попытки  вырваться  вызывали  лишь  улыбки.  Она  хотела  ударить
электрика ногой в пах,  но  тот  увернулся  и  расхохотался,  глядя  в  лицо
Белкиной.
   - Ведите к обрыву, туда подъедут! - сказал Супонев.  Перетаскивать  трупы
ему не хотелось, он, как садист, как эсэсовец, как настоящий каратель, хотел
максимально облегчить себе дело. "Прикончу  их  прямо  на  обрыве,  а  затем
сброшу в реку, в омут."
   Белкину буквально тащили к старой иве, чьи  длинные  ветви,  как  волосы,
касались воды. Она мычала, рвалась, но что она могла сделать  со  связанными
руками и закрытым ртом? Двух дюжих мужиков ее сопротивление лишь  забавляло,
даже не злило.
   Сергей Супонев вытащил пистолет, спрятал его за спину и медленно пошел по
мягкой пахучей траве к старой иве, до которой было шагов пятнадцать. Там,  в
темноте, стояли его жертвы. Когда до белеющих фигур оставалось  шагов  семь,
Супонев крепче сжал рукоять револьвера.
   И тут надсадно и нервно запиликала телефонная трубка в кармане куртки.
   - Твою мать! - произнес Сергей, отворачиваясь  от  своих  жертв  и  пряча
револьвер в карман.
   Электрик закурил. Вспышка зажигалки осветила его лицо, глаза сверкнули.
   Супонев прижал трубку к уху.
   - Супонев, ты? - услышал Сергей сдавленный голос Гаспарова.
   - Я, а кто же еще?
   - Как у тебя дела?
   - Нормально, - холодно ответил Сергей.
   - Вот что, все меняется. Как журналистка?
   - Пока нормально, - с напускным безразличием произнес бандит.
   - Слушай, тут все меняется, - быстро произнося слова, заговорил Гаспаров.
- Бери ее и немедленно ко мне!
   - Как меняется?!
   - Потом все объясню. Давай быстрее! Ты сейчас где?
   - В красивом месте на берегу реки.
   - Не время любоваться природой, ко мне, немедленно, Супонев,  немедленно!
- приказным тоном прокричал в трубку Гаспаров. - Ты меня понял? Скажи, понял
или нет?
   - Что случилось, Эдуард?
   - Потом все узнаешь. Давай быстрее, чтобы ни один волос не упал с  головы
журналистки, понял?
   - Ты вовремя позвонил, очень вовремя, - Супонев  вытер  вспотевшее  лицо,
часто задышал, хватая ртом холодноватый вечерний воздух. - Эй, ребята,  -  с
присвистом крикнул он, - давайте ее в машину, едем в город, нас ждут там.
   У Варвары словно камень упал с души.
 
*** 
 
   - Ну вот видишь, Гаспаров. Стоило тебе захотеть, и журналистка нашлась. А
говорил, не знаешь, где она.
   Гаспаров сидел в кресле, его руки были связаны, кресло было придвинуто  к
двери кабинета. Между Гаспаровым и Муму стоял черный чемодан размерами в два
раза больше фотографического кофра. Крышка была откинута, в чемодане  лежали
деньги и паспорт.
   Дорогин сидел в кресле в четырех шагах от  Гаспарова,  пистолет  лежал  у
него на коленях.
   - Гаспаров, я тебя не  убью,  если  привезут  Белкину.  Но,  если  с  ней
что-нибудь случится, я тебя застрелю как последнюю собаку, как бешеного пса.
Так что давай без фокусов.
   Рядом с чемоданом на полу лежала  трубка  мобильного  телефона.  В  дверь
кабинета постучали.
   - Скажи, что ты занят.
   - Я занят, - под диктовку зло крикнул Гаспаров. Шаги удалились.
   - Вот видишь, Гаспаров, все у нас с тобой пока получается.
   Охранник спустился вниз к  своему  напарнику,  сидевшему  перед  экранами
мониторов и лениво переворачивающему страницы толстого журнала.
   - Смотри, Паша, какая телка! Класс!
   - Я на них смотреть не могу. Я  этот  журнал  за  прошлую  ночь  вдоль  и
поперек  пересмотрел,  там  на  последней  странице   мулатка   очень   даже
аппетитная. Вот от нее я бы не отказался.
   - Извращенец. Сколько нам еще сидеть?
   - Еще час, потом хозяин пойдет спать.  В  соседнем  помещении  спали  три
охранника, а двое дежурили.
 
*** 
 
   Темно-вишневая "топота" подъехала к дому.  Охранник  позвонил  и  сообщил
хозяину, что прибыл Супонев.
   - Впусти, - коротко произнес Гаспаров и посмотрел на Муму.
   Тот согласно кивнул, подошел к креслу, отодвинул его  от  двери.  Стволом
пистолета он приказал Гаспарову сесть, а  сам  стал  так,  чтобы  дверь  его
прикрыла. Гаспаров сидел с потным лицом, испуганно моргая глазами. Чемодан с
деньгами Муму поставил к аквариуму.
   - И без шуточек!
   Электрик и чернорубашечник остались на улице у  дома.  Супонев  въехал  в
гараж, он никак не мог понять, какого черта  предельно  осторожный  Гаспаров
приказал привезти журналистку прямо к себе домой. Что-то во всем  этом  было
не так, но что, Супонев понять пока не мог. Он был настороже. Из  гаража  он
попал в гостиную, взглянул на три шара, замерших на зеленом сукне.
   - Хорошая комбинация.
   - Хозяин наверху, - сказал охранник.
   - В кабинете? - уточнил Супонев.
   - Да.
   - Он спустится? Охранник пожал плечами.
   Дверь кабинета открылась, и Супонев услышал голос Гаспарова:
   - Поднимайся сюда, Сергей, и журналистку веди.
   - Пошли, - сказал Супонев, несильно толкая Варвару в спину.
   Та двинулась по мягкому ковру к лестнице, ведущей  на  второй  этаж.  Она
увидела мужчину, сидящего в кресле, лицо которого  показалось  ей  знакомым.
Следом за Варварой  порог  переступил  Супонев,  он  держал  правую  руку  в
кармане, пальцы сжимали револьвер. Но выхватить  оружие  Супонев  не  успел,
Муму сильно ударил его по голове рукояткой пистолета, тут же захлопнул дверь
и  повернул  ключ.  Супонев  упал.  Муму  наклонился,  вытащил  из   кармана
револьвер. Варвара шарахнулась к стене.
   - Тише, спокойно!
   Она не сразу узнала Дорогина. Сергей  сорвал  пластырь,  затем  перерезал
веревку на ее руках. Гаспаров сидел, боясь шевельнуться.
   - Возьми телефон, Варя, звони  Терехову.  Быстро!  -  Сергей  продиктовал
номер. - Скажи своим, - зайдя за спину Гаспарова и упирая ствол пистолета  в
его затылок, произнес Дорогин, -  чтобы  сюда  не  совались,  иначе  я  тебя
прикончу, разряжу в твою башку всю обойму.
   - Не лезьте сюда, не лезьте! - закричал Гаспаров,  когда  два  охранника,
услышав грохот, попытались открыть дверь в  кабинет  хозяина.  -  Не  лезьте
сюда! - истерично, брызгая слюной, закричал Гаспаров.
   Охранники  с  пистолетами  в  руках   замешкались.   Су-понев   попытался
подняться, но Дорогин ногой ударил  его  в  голову.  Супонев  растянулся  на
ковре, ноги его дернулись.
   Белкина смотрела на все испуганно,  тыча  онемевшими  пальцами  в  кнопки
телефона.
   - Звони, Варя, торопись!
   - Не получается, - всхлипывая, произнесла Белкина, словно она  не  кнопки
телефона нажимала, а пыталась продеть нитку в ушко иголки, а нитка не лезла.
   - Давай, Варя, давай! И к стене, к стене прижмись!  Белкина  прижалась  к
стене. Дверь была сработана на совесть. Охранник с разбегу попытался  плечом
высадить ее, но дверь выстояла. Сергей  дважды  выстрелил  в  дверь,  грохот
заполнил дом.
   - Уроды, не лезьте  сюда,  не  лезьте!  Я  вам  что  сказал!  -  закричал
Гаспаров.
   Охранник на выстрелы Дорогина тоже ответил выстрелами.  Сергей  не  успел
оттолкнуть кресло, в котором сидел со связанными руками  Гаспаров,  и  пуля,
пробив дверь, вошла ему в  шею.  Гаспаров  захрипел,  запрокинул  голову  и,
корчась, упал на пол. Сергей еще раз выстрелил в дверь и  услышал  крик.  Он
подбежал к письменному столу, массивному и тяжелому, и принялся толкать  его
к двери кабинета. Затем присел на корточки, прижал пальцы к  сонной  артерии
на шее Гаспарова. От двери отлетали щепки.
   Дорогин прыгнул в сторону от мертвого Гаспарова. Когда  в  его  пистолете
кончились патроны, он принялся стрелять из револьвера Супонева.
   Через двадцать минут послышался вой милицейских сирен.  Охрана  Гаспарова
сдалась, понимая, что сопротивление бесполезно.
   - Все-таки день выдался удачный, - сказал полковник  Терехов.  Он  был  в
бронежилете поверх черной рубашки.
   - Ночь, - ответил Дорогин.
   - Наверное, мне тебя, Дорогин, надо арестовать.
   - Не вопрос, полковник, - сказал Сергей, протягивая к Терехову руки.
   - Все-таки хорошая вещь - телефон.  По  твоему  звонку,  Варвара,  мы  бы
прибыли к шапочному  разбору,  -  оглядываясь  по  сторонам  и  встретившись
взглядом с Супоневым, на руках которого  были  наручники,  сказал  полковник
Терехов. - Хорошо, что Якубовский  смог  до  меня  дозвониться,  очень  даже
хорошо.
   Варвара стояла у бильярдного стола и дрожала. От  волнения  она  даже  не
могла говорить. Затем вдруг, придя в себя, бросилась на шею Муму и принялась
его целовать.
   - Хорошо, Сергей, что твоя Тамара этой душераздирающей  сцены  не  видит.
Кстати, Варя, для тебя есть еще одна хорошая новость -  Черкизяну  поставили
диагноз "шизофрения".
   - Эта новость для врачей,  но  не  для  меня.  Терехов  пошел  на  улицу.
Сотрудники спецподразделения уже заталкивали в машину Супонева и  охранников
Гаспарова. А в машину "Скорой помощи" сносили  со  второго  этажа  прикрытый
белой тканью труп Эдуарда Гаспарова.
   - Пошли, Варя, выпьем чего-нибудь, - Дорогин  вел  Белкину,  одной  рукой
бережно прижимая ее к себе. Другая рука  сжимала  ручку  большого,  как  два
фотографических кофра, портфеля.
   Слезы текли по лицу Варвары, но она их абсолютно не стеснялась.



   Андрей ВОРОНИН и Максим ГАРИН 
   ИЗ ЛЮБВИ К ИСКУССТВУ 
 
 
 
   ONLINE БИБЛИОТЕКА tp://www.bestlibrary.ru 
 
 
Анонс 
 
   Герой книги Андрея Воронина готов на все, ему нечего терять. Но жизнь  не
научила его различать под  маской  друзей  врагов,  не  научила  жестокостью
отвечать на жестокость. Прозрение пришло к нему поздно -  он  потерял  жену,
детей, доброе имя, четыре года пришлось провести в тюрьме и даже после этого
у него пытались отнять последнее - жизнь...
   Эта книга продолжает новый сериал Андрея  Воронина,  автора  бестселлеров
Слепой и Комбат.
 
Глава 1 
 
   Такой теплой осени в Москве не было уже давно. Глядя  по  утрам  в  окно,
трудно было поверить, что на дворе стоит вторая половина октября.  Небо  над
крышами старых многоэтажных  зданий  голубело  свежо  и  ярко,  и  в  кронах
деревьев  все  еще  оставалось  очень  много  зеленого  цвета.  По  утрам  с
Москвы-реки приползал легкий холодноватый туман, но  стоило  взойти  солнцу,
как туман рассеивался и город проступал из него, как переводная картинка,  -
огромный, яркий, полный движения и жизни.
   Ольга Дмитриевна  Валдаева  очень  любила  эти  утренние  часы  -  два  с
половиной часа, проходившие с того момента,  как  стоявший  в  изголовье  ее
кровати старенький  электронный  будильник  принимался  истерично  пиликать,
возвещая начало нового дня, до той минуты,  как  она  вступала  в  короткую,
обсаженную липами аллею, в конце которой  виднелось  сложенное  из  красного
кирпича старое трехэтажное здание школы. На протяжении этих  ста  пятидесяти
минут она целиком и полностью принадлежала себе. Это было время,  отведенное
ей для размышлений и короткой прогулки по  городу  -  от  подъезда  дома  до
дверей школы. За долгие  годы  работы  она  приучила  себя  не  тратить  эти
драгоценные минуты на нервотрепку и мысли о делах: для этого впереди  у  нее
был целый бесконечно долгий  день,  до  отказа  наполненный  гамом,  суетой,
дребезжанием звонков, склоками в учительской и размеренной  рутиной  уроков.
Ольга Дмитриевна двадцать лет преподавала в школе математику  и  уже  десять
лет была бессменным завучем старших классов. Десять долгих лет она приходила
в школу первой и уходила последней, целиком отдавая себя работе. В  этом  не
было ни горечи, ни самопожертвования:  Валдаева  действительно  любила  свою
работу. И потом, на что еще тратить свое время старой деве сорока  пяти  лет
от роду, как не на  работу!  Семейная  жизнь,  которая  не  сложилась  ни  в
двадцать, ни в тридцать лет, вряд ли сложится  после  сорока,  а  значит,  и
переживать не о чем. И вообще, после полного рабочего дня в  родном  учебном
заведении становится не  до  переживаний.  Доползти  бы  до  дома,  пожевать
чего-нибудь, а там и на боковую...
   Ольга Дмитриевна без аппетита проглотила уже успевший  слегка  подсохнуть
бутерброд с вареной колбасой, запив его большой чашкой черного  как  деготь,
основательно подслащенного кофе, сполоснула чашку под струей горячей воды  и
пошла одеваться. Разглядывая свое отражение в  большом  зеркале  трюмо,  она
суховато улыбнулась, подумав о том, что профессия уже успела наложить на  ее
внешность  неизгладимый  отпечаток.  Стройная  и  подтянутая,  прямая,   как
линейка, немного сухощавая фигура, идеально, волосок  к  волоску,  уложенная
прическа, из-за стандартного платинового цвета и обилия лака больше  похожая
на искусно выполненный парик, чем на  живые  волосы,  красивое  бесстрастное
лицо со строгим макияжем. Никаких морщин, никакой седины, никаких мешков под
глазами, но вот в уголках губ уже проступили характерные жесткие  складочки,
и еще одна такая же складочка навеки  залегла  между  выщипанных  в  ниточку
бровей, и ничем ее теперь не разгладишь... Клеймо профессии, каинова  печать
нищего  российского  педагога,  вынужденного  семьдесят   процентов   своего
рабочего времени  посвящать  делам,  более  всего  подобающим  какому-нибудь
фельдфебелю. Внимание, класс, я жду тишины. Игорь, не вертись. Девочки,  что
за вид? Вы пришли в школу или в ночной клуб? Тише! Звонок не для вас, а  для
меня. Запишите домашнее задание...
   Ольга Дмитриевна еще раз суховато улыбнулась своему отражению,  поправила
на груди крупную янтарную брошь, стряхнула с лацканов строгого  темно-серого
жакета несуществующие пылинки  и  со  вздохом  надела  туфли  на  высоченном
каблуке.  И  без  того  прямая  спина  от  этого  стала  еще  прямее,  грудь
приподнялась, увенчанная короной волос голова гордо запрокинулась,  и  сразу
же исчезла предательская дряблая складка под подбородком. Вот так,  подумала
Ольга Дмитриевна. И нечего себя жалеть.
   Она надела плащ и  вышла  из  дома,  ступая  уверенно  и  твердо.  Многие
встречные мужчины провожали ее глазами. Она привыкла к этому, как и к жадным
взглядам некоторых старшеклассников, которые частенько обшаривали ее глазами
от подошв туфель до макушки, подолгу задерживаясь на разрезе  юбки  и  гордо
приподнятом бюсте. Старшеклассники были не в  счет,  а  мужчины  никогда  не
задерживались подле нее надолго: по  сравнению  с  Ольгой  Дмитриевной  даже
самые твердые из них невольно ощущали себя тряпками, каковыми и являлись  на
самом деле. Да и какие, скажите на милость, могут  быть  в  школе  мужчины?!
Так, бабы в штанах, и больше ничего... Ни Макаренки, ни  Сухомлинские  среди
них не встречаются, а наблюдаются, напротив, неудачники, мелкие  карьеристы,
способные конкурировать только с загнанными  женщинами,  лентяи,  бездари  и
алкаши - как потенциальные, так и вполне сложившиеся. Выйти за такого  замуж
- значит обречь себя на вечную муку, а переспать с таким... Господи, да ведь
потом всю жизнь не отмоешься! Он же прямо с утра побежит всем  рассказывать,
что ночевал у самой Валдаевой. Со всеми подробностями и с перечислением всех
особых примет, вплоть до родинки под правой грудью... Вот и получается,  что
все, на что ты можешь  рассчитывать  в  свои  сорок  пять,  -  это  взгляды,
завистливые взгляды баб-педагогинь, восхищенные взгляды встречных мужиков на
улице и трусливо вожделеющие взгляды половозрелых сопляков в душных  светлых
классах.
   До школы было совсем недалеко, каких-нибудь полчаса неторопливой  ходьбы,
по московским меркам - всего ничего. Ольга Дмитриевна шла по улице, знакомой
до мельчайшей трещинки в тротуаре, и с наслаждением  вдыхала  полной  грудью
пьянящий аромат осени. Время от времени с ней здоровались: она прожила здесь
всю жизнь, все сорок пять лет, двадцать из  которых  проработала  в  здешней
школе. За это время через ее классы прошло бог знает  сколько  учеников,  да
плюс их родители, многие из которых в свое время тоже были  ее  учениками...
Она отвечала  на  приветствия  коротким  кивком  головы,  иногда  произнося:
"Доброе утро." Голос у нее был мелодичный, глубокий и  хорошо  поставленный,
очень ровный и лишенный интонации, как у диктора телевидения или у автомата,
объявляющего названия станций в вагоне метро.
   Свернув  в  обсаженную  липами  аллею,  которая  вела  к   школе,   Ольга
Дмитриевна, как всегда, немного замедлила шаг: во-первых, здесь  было  очень
красиво, особенно  сейчас,  пока  аллея  не  наполнилась  галдящими  толпами
школьников,  а  во-вторых,  это  была  последняя  возможность  хоть  немного
оттянуть неизбежное начало  очередного  сумасшедшего  дня.  Она  шла,  шурша
устилавшими аллею лимонно-желтыми листьями, и думала о  том,  что  ей  редко
приходится  видеть  эту  аллею  летом.  Осенью  -  да.  Зимой,   когда   она
превращается в черно-белый рисунок тушью, или весной, когда деревья тонут  в
зеленой дымке лопающихся почек, но почти никогда летом. Ну разве что в  июне
или августе, перед отпуском или сразу после него...
   Аллея кончилась слишком быстро. Привычно подавив вздох, Ольга  Дмитриевна
придала лицу озабоченное деловое выражение  и  вступила  на  серые  бетонные
плиты школьного двора. Она прошла под аркой, где между стен гуляло  одинокое
эхо ее шагов, пересекла внутренний дворик с клумбами,  на  которых  пестрели
поздние цветы и  грустно  шевелили  полуоблетевшими  ветвями  плакучие  ивы,
поднялась по выщербленным ступенькам широкого крыльца и  подошла  к  дверям.
Взявшись правой рукой за  отполированную  тысячами  ладоней  дверную  ручку,
Ольга Дмитриевна привычно подняла левую  руку,  чтобы  постучать,  но  дверь
неожиданно легко подалась и распахнулась настежь.
   Это было довольно необычно: как  правило,  в  дверь  приходилось  подолгу
барабанить, прежде чем сторож добредал до тамбура и отпирал замок. Тем более
что сегодня на вахте сидел Михаил Иванович, который не только  любил  выпить
на дежурстве, но был еще и туг на оба уха, так что дозваться его обычно было
весьма затруднительно. Ольга Дмитриевна невольно посмотрела на часы: а вдруг
она каким-то образом шла на  работу  дольше  обычного?  Но  часы  показывали
десять минут восьмого - столько же, сколько и всегда. Неужели кто-то  явился
в школу раньше нее? Это было довольно сомнительно, как и предположение,  что
Михаил Иванович, вопреки обыкновению, не спал и, углядев ее  в  окошко,  дал
себе труд заранее отпереть дверь.
   Впрочем, все когда-нибудь случается впервые, и Ольга Дмитриевна, поправив
на плече узкий ремешок сумочки, без колебаний вступила в  полумрак  тамбура.
Две из трех освещавших это  мрачноватое  место  лампочек  опять  не  горели.
Валдаева нащупала  на  стене  выключатель  и  немного  пощелкала  клавишами.
Разумеется, свет так и не  включился:  лампочки  снова  вывинтили.  И  когда
успевают? И ведь, казалось бы, школа престижная, в самом центре  Москвы,  не
какая-нибудь окраинная громадина. Детей лимитчиков здесь нет,  родители  все
до единого  обеспеченные,  уважаемые  люди,  и  не  просто  уважаемые,  а  в
большинстве своем вполне интеллигентные и воспитанные,  а  чада  их,  как  и
двадцать лет назад, развлекаются тем, что вывинчивают лампочки и бьют  их  о
кирпичную стену... Ведь не для того же они их воруют, чтобы  отнести  домой!
Черт знает что, честное слово... Завхоз из-за этих лампочек просто на стенку
лезет, предлагает взять их в проволочные колпаки, как в какой-нибудь тюрьме.
Понять его, конечно, можно, но это не выход: во-первых,  здесь  все-таки  не
тюрьма, а школа, а во-вторых, никакие  сетки  не  остановят  юных  вандалов.
Разве что поставить возле каждой лампочки по дюжему физруку с гимнастической
палкой в руке, да и то вопрос, поможет ли...
   На выкрашенной светло-серой масляной краской поверхности внутренней двери
красовалось   свеженькое   украшение:   намалеванная   черной   краской   из
аэрозольного  баллончика   пятиконечная   звезда,   заключенная   в   кривую
окружность. Да нет, пожалуй, не звезда, а..,  как  это?.,  пентаграмма.  Да,
именно пентаграмма.  Вот  вам,  пожалуйста,  полюбуйтесь:  сатанисты.  Новое
веяние. Докатилось,  значит,  и  до  нас...  Ерунда  это,  конечно,  никаким
сатанизмом здесь скорее всего и  не  пахнет,  а  пахнет  здесь  обыкновенным
хулиганством и подростковым недомыслием, которое проходит  с  возрастом,  но
приятного  все  равно  мало.  Хочешь  не  хочешь,   а   придется   проводить
воспитательную работу, да и дверь не миновать  перекрашивать,  а  это  опять
скандал с завхозом.
   И опять же, когда успели? Ведь вчера вечером этого  украшения  на  двери,
помнится, не было. Или было все-таки?  Не  ночью  же  они  сюда  пробрались!
Дверь-то заперта! Сторож  запирает  ее  сразу  же  после  того,  как  здание
пустеет, а иногда даже и раньше. Ольга Дмитриевна живо припомнила нашумевший
случай, когда Михаил Иванович - тот самый, который дежурил сегодня, -  запер
в школе двух второклассниц, почему-то задержавшихся в крыле младших классов.
Что-то они там разглядывали - не то фишки, не то наклейки какие-то -  и  так
увлеклись, что напрочь забыли о времени.  С  детьми  это  бывает.  А  старый
пьяница запер дверь, даже не потрудившись обойти здание, выпил бутылку своей
бормотухи и завалился спать в учительской на третьем этаже.  Может  быть,  и
сегодня он сделал то же самое, только вместо  второклассниц  на  сей  раз  в
школе оказались запертыми ребята постарше? Порезвились - оттянулись, как они
это теперь называют, - размалевали  стены,  а  когда  надоело,  спокойненько
открыли дверь и ушли, а сторож, естественно, этого даже не заметил.
   Открывая внутреннюю дверь, она  грустно  улыбнулась.  День,  как  всегда,
начинался с забот и треволнений по пустякам. Надо же  -  пентаграмма!  Между
прочим, убедить завхоза перекрасить дверь  будет  непросто.  Он  обязательно
упрется и наверняка станет аргументировать свою патологическую жадность тем,
что пятиконечная звезда - знак наш, советский, а  не  свастика  какая-нибудь
фашистская и уж тем более не матерное словечко, которое так любили писать на
заборах и стенах школьники в его, завхоза, молодые годы.  Ну  его  к  черту,
подумала Ольга Дмитриевна. Пускай директор сам с ним ругается.  Мое  дело  -
организация учебного процесса в старших классах. Ругани мне  хватает  и  при
распределении нагрузки, не хватало еще дверями заниматься...
   Тесноватый вестибюль с массивными квадратными колоннами  был  сумрачен  и
пуст. Свет здесь почему-то не горел, что вообще не лезло ни в какие  ворота.
Даже  в  царившем  здесь  полумраке  Ольга  Дмитриевна  разглядела,  что  за
столиком, стоявшим рядом с дверью медпункта, где обычно сидел сторож, никого
нет. "С ума сошел", - пробормотала она, имея в виду сторожа.  Она  пересекла
вестибюль, сердито цокая каблуками по  мозаичному  бетону  пола,  подошла  к
расположенному на противоположной стене ряду выключателей и один  за  другим
нажала все шесть штук. Под потолком  с  жужжанием  ожили  и  замигали  лампы
дневного света.
   Ольга Дмитриевна осмотрела вестибюль, рассеянно  вытирая  пальцы  носовым
платком: ей показалось,  что  последний  выключатель  был  каким-то  липким.
Сторожа по-прежнему нигде не было видно. Она перевела взгляд на свои руки  и
непроизвольно вздрогнула: указательный и средний  пальцы  правой  руки  были
испачканы какой-то загустевшей красной дрянью, - а ее тщательно  отглаженный
и надушенный носовой платок покрылся  неприятными  красно-бурыми  смазанными
пятнами. Больше всего это напоминало кровь. С сильно бьющимся сердцем  Ольга
Дмитриевна обернулась к выключателям и сразу  увидела,  что  крайний  справа
густо измазан все той же  полусвернувшейся  темно-красной  жидкостью.  Пятно
выглядело так, словно  кто-то  небрежно  ударил  по  кремовой  пластмассовой
коробке выключателя грязной рукой,  оставив  на  пластмассе  и  на  масляной
краске стены четыре смазанные полосы, - несомненно, следы пальцев.  Пальцев,
испачканных.., чем? Уж не кровью ли?
   "Негодяи, - с разгорающимся гневом подумала Ольга  Дмитриевна.  -  Хороши
шуточки у нынешней молодежи! Да и чего от  них  ждать,  если  по  телевизору
кроме боевиков и ужастиков  ничего  не  передают?  Кровь  по  экрану  так  и
течет... Чего проще:  явиться  в  школу  пораньше,  сунуть  сторожу  бутылку
бормотухи, чтобы не  путался  под  ногами,  выключить  в  вестибюле  свет  и
намазать выключатель краской, чтобы завучиху кондрашка хватил..."
   Она поднесла испачканную  руку  к  лицу  и  осторожно  понюхала.  Вопреки
ожиданиям,  покрывавшее  ее  пальцы  вещество  не   пахло   ни   лаком,   ни
растворителем. Кетчупом или, к примеру, вишневым вареньем оно тоже не пахло,
но и запаха крови Ольга Дмитриевна не почувствовала. "Дура,  -  сказала  она
себе. - Откуда ты знаешь, чем пахнет кровь? Ты видела  кровь  тысячу  раз  и
никогда не чувствовала никакого запаха. Это только в книгах  пишут:  тяжелый
запах свежей крови... У обыкновенной туши и то гораздо более сильный  запах.
Может быть, это тушь? Да нет, тушью не пахнет. Где же эти негодяи? Наверняка
прячутся в раздевалке, давясь от идиотского хохота."
   Она посмотрела на  раздевалку,  отгороженную  от  вестибюля  декоративной
деревянной решеткой. Решетка эта начиналась примерно на уровне пояса, а ниже
шла сплошная деревянная панель, покрытая облупившимся светлым лаком.  Сквозь
частый деревянный переплет виднелись ряды рогатых металлических вешалок.  На
одной из них висел забытый кем-то из девочек фиолетовый берет.
   Ольга Дмитриевна сделала шаг в сторону раздевалки,  но  еще  раньше,  чем
подошва ее туфельки коснулась пола, она вдруг заметила то, чего не  замечала
раньше:  там,  где  деревянный  барьер  размыкался,  образуя  некое  подобие
дверного проема, через  который  можно  было  попасть  в  раздевалку,  из-за
обшарпанной  светло-желтой  панели  торчала  нога   в   стоптанном   ботинке
армейского образца. Ботинок был темно-коричневый, остроносый, чем-то похожий
на утюг, с лопнувшим в трех местах и  неаккуратно  связанным  разлохмаченным
шнурком. Словом, это был ботинок сторожа  Михаила  Ивановича,  больше  такой
обуви не было ни у кого из знакомых Ольги Дмитриевны.
   "Напился, - подумала Валдаева. -  Напился  как  свинья,  упал,  расшибся,
зачем-то выключил свет и уполз в  раздевалку  дрыхнуть.  Выключатель  кровью
перемазал, старый алкаш..."
   Ее передернуло от отвращения, и она твердой поступью  отправилась  карать
нарушителя  трудовой  дисциплины,  нервными  движениями  продолжая  оттирать
испачканные в крови пальцы. Постепенно шаги ее замедлялись, пока наконец она
не остановилась совсем, не дойдя до раздевалки каких-нибудь полутора метров.
В вестибюле по-прежнему было тихо. Мертвецки  пьяный  человек,  каковым  она
полагала  сторожа,  обычно   храпит,   сопит,   бормочет   во   сне   что-то
нечленораздельное и  распространяет  вокруг  себя  облака  мерзких  запахов.
Ничего этого не было и в помине. Михаил Иванович лежал, не издавая ни звука,
да и перегаром вокруг не пахло,  хотя  на  таком  расстоянии  вонь  дешевого
портвейна должна была буквально валить с ног.
   Стройная немолодая женщина с горделивой  осанкой  кадрового  педагога,  в
модном приталенном плаще с пелериной и в туфлях на высоком каблуке стояла  в
пустом вестибюле школы, нервно теребя ремень сумочки, и не решалась  сделать
шаг. Наконец она  встрепенулась,  вспомнив,  что  вестибюль  вот-вот  начнет
наполняться школьниками, которым вовсе не обязательно видеть то, что лежит в
раздевалке.., что бы там ни лежало. Вот именно!  Что  бы  там  ни  было,  ей
придется войти в раздевалку и разобраться в ситуации самой. Может быть,  там
вообще никого нет,  а  старый  ботинок  подложили  те  же  шутники,  которые
испачкали выключатель кро.., чем-то красным. И с той же целью...
   Она сделала шаг, потом второй и заглянула в раздевалку.
   Сторож лежал на полу, подвернув под себя одну  ногу  и  широко  разбросав
руки. Он был явно и безнадежно мертв. Ни о  каких  шутках  и  розыгрышах  не
могло  быть   и   речи:   голова   старика   превратилась   в   бесформенный
красно-фиолетовый кочан, по цементному  полу  расползлась  не  правдоподобно
большая лужа полусвернувшейся крови. В стороне под вешалкой  валялась  густо
перемазанная красным железка, почти такая же, как та,  что  лежала  у  Ольги
Дмитриевны в шкафу,  где  хранились  оставшиеся  от  отца  инструменты.  Она
называлась, кажется, фомкой, и именно этой фомкой, похоже, убили сторожа.
   А на деревянной панели чуть выше разбитой головы Михаила Ивановича кто-то
изобразил пентаграмму: пятиконечную звезду, вписанную в  окружность.  Только
на этот  раз  неизвестный  художник  воспользовался  не  черной  краской  из
аэрозольного баллончика, а подручным материалом: линии незатейливого рисунка
были темно-красными и изобиловали неаккуратными потеками...
   Ольга Дмитриевна покачнулась на внезапно ставших  непослушными  ногах  и,
чтобы не упасть, схватилась за ребро перегородки, свободной рукой вцепившись
себе в горло. Она чувствовала, что  вот-вот  потеряет  сознание  и  свалится
прямо в эту ужасную, лаково отсвечивающую лужу рядом с уже  остывшим  трупом
сторожа.
   Она боролась с обмороком почти целую минуту, а  когда  немного  пришла  в
себя, сразу же вспомнила о детях и первым делом бросила панический взгляд на
часы. Было семь восемнадцать или что-то около того - точнее Ольга Дмитриевна
сказать не могла,  перед  глазами  у  нее  все  плыло  и  двоилось.  "Сейчас
повалят", - поняла она, и немедленно, словно в ответ на ее мысли, в  тамбуре
бухнула входная дверь.
 
*** 
 
   Валдаева сама не  помнила,  как  очутилась  в  тамбуре.  Перемещение  это
произошло с поистине волшебной быстротой: казалось, только что она стояла  в
раздевалке  над  трупом  сторожа,  борясь  с  подступающим  обмороком,  а  в
следующее мгновение ее уже вынесло  в  тамбур,  где  в  полумраке  топталась
какая-то смутно знакомая фигура. Ольга Дмитриевна  вцепилась  в  эту  фигуру
обеими руками, с неожиданной для себя самой силой и напористостью  вытолкала
ее вон и с облегчением привалилась лопатками к входной двери, разбросав руки
в стороны и намертво преградив дорогу туда, где лежал труп.
   - Назад! - каким-то не своим, разом севшим на пол-октавы голосом каркнула
она и для верности выставила перед собой руку ладонью  вперед.  Рука  у  нее
сильно дрожала. - Назад! Туда нельзя!
   - Ольга Дмитриевна, - изумленно пролепетала стоявшая перед  ней  девчонка
лет двадцати. Слава Богу, это была не  школьница.  Ольга  Дмитриевна  только
теперь разглядела, что это учительница начальных классов Елена Самойлова.  -
Ольга Дмитриевна, что случилось? На вас  лица  нет!  Что  стряслось?  Пожар?
Террористы?
   - Что? - Ольга Дмитриевна с трудом  поняла,  о  чем  ее  спрашивают.  Она
напряженно  думала,  что  теперь  делать.  -  Какие  еще   террористы?   Ах,
террористы... Нет, Елена Сергеевна, это не террористы, это  гораздо  хуже...
Вы почему так рано?
   - У меня открытый урок, - испуганно ответила  Самойлова.  -  Вы  же  сами
назначили...
   - Ах да. Считай, что тебе повезло, - незаметно для себя переходя на "ты",
сказала Ольга Дмитриевна. Она попыталась улыбнуться, но вместо улыбки у  нее
получился страшноватый оскал, как будто ее мучила острая резь в животе. Этот
оскал, кажется, напугал несчастную Елену Сергеевну еще больше.  -  Вот  что,
Леночка. Стой здесь, - Ольга Дмитриевна похлопала  ладонью  по  двери,  -  и
никого не пускай. Ученикам скажи, что занятий сегодня не будет - по  крайней
мере, в первую смену. Насчет второй еще посмотрим... Да. Учеников по  домам,
а учителя пусть подождут здесь, во дворе. Скажи, что это мое распоряжение. И
технический персонал, конечно. - Она вдруг вспомнила кровавую лужу  на  полу
раздевалки и намалеванную  кровью  пентаграмму  на  стене  и  подумала,  что
кому-то из техничек спустя час-другой придется отмывать всю эту красоту. Вот
уж кому не позавидуешь! - Ты все поняла?
   - Д-да, - с запинкой ответила Самойлова. - То есть нет. Что случилось?
   - Что надо, то и случилось, - отрезала Ольга Дмитриевна. - Если  появится
директор, пусть стучит.
   В проеме арки за спиной у Самойловой показалась долговязая фигура физрука
Антонова, потом к ней присоединилась парочка фигур помельче, волочивших туго
набитые портфели. Больше не слушая  растерянного  лепета  Самойловой,  Ольга
Дмитриевна юркнула за дверь и с лязгом задвинула засов.
   Она хотела постоять хотя бы несколько секунд на  месте,  чтобы  перевести
дыхание  и  собраться  с  мыслями,  но  нервы  у  нее  совсем   расходились,
воображение взыграло, и Ольга Дмитриевна поняла, что, оставаясь в полутемном
тамбуре, попросту умрет от обыкновенного  страха.  Тени  в  углах  угрожающе
шевелились, готовясь наброситься на нее и задушить, и она готова была голову
дать на отсечение, что убитый сторож встал со своего места  и  поджидает  ее
прямо за дверью вестибюля, держа в мертвой руке  окровавленную  фомку.  Если
она останется здесь, в тамбуре, еще хотя бы  на  несколько  секунд,  у  него
может лопнуть терпение, и тогда он войдет сюда сам...
   Валдаева опрометью бросилась вперед,  всем  телом  ударилась  о  дверь  и
влетела  в  вестибюль,  едва  удержавшись  на  ногах.  Здесь   она   немного
успокоилась, потому что лампы под потолком сонно гудели,  заливая  вестибюль
ярким голубоватым светом, и тело сторожа, конечно  же,  вовсе  и  не  думало
разгуливать по зданию, а лежало, как и полагается мертвому  телу,  там,  где
Ольга Дмитриевна видела его в последний раз.
   Она бросилась к  столику  с  телефоном  и  только  теперь  заметила,  что
телефонному аппарату досталось ничуть  не  меньше,  чем  голове  несчастного
сторожа.  Куски  красной  пластмассы,  из  которой  был  изготовлен  корпус,
валялись по всему столу  и  по  полу  вперемежку  с  какими-то  проводами  и
железками, сломанная пополам  трубка  с  отскочившим  наушником  лежала  под
дверью медкабинета, как мертвая крыса с перебитым хребтом,  розетка  была  с
корнем выдрана из стены. Кусая губы, Ольга Дмитриевна  бросилась  бежать  по
коридору к кабинету директора, но на  полпути  вспомнила,  что  тот  заперт.
Ближайший телефон располагался в ее кабинете на втором этаже, и она побежала
к лестнице. Ее каблуки выбивали паническую дробь, зубы стучали,  и,  добежав
наконец до своего кабинета, она не сразу попала ключом в замочную скважину.
   Когда все нужные звонки были сделаны, она положила трубку, не сразу попав
ею на рычаги, и подошла к окну.  На  подоконнике  стояла  пыльная  герань  в
щербатом  глиняном  горшке.  Запах  у  герани  тоже  был  какой-то  пыльный,
удушливый, и Ольга Дмитриевна раздраженно отодвинула горшок в сторону,  едва
не уронив его на пол.
   На серых плитах школьного двора густела толпа. Ученики, узнав  об  отмене
занятий, конечно же ликовали, но расходиться не спешили: с одной стороны, им
было любопытно, а с другой - ну  кто  же  упустит  случай  немного  помучить
молоденькую учительницу, работающую в школе чуть больше  месяца?  Несчастная
Елена  Сергеевна  с  трудом  сдерживала  напор   оживленно   жестикулирующих
старшеклассников, которые делали вид, что им  просто  необходимо  попасть  в
школу. Жить они, видите ли,  не  могут  без  родного  учебного  заведения...
Физрук Антонов, эта долговязая медуза, индифферентно покуривал  в  сторонке,
но в конце концов сжалился над девчонкой  и  наискосок  ввинтился  в  толпу,
одергивая, расталкивая и совершая повелительные жесты длинными руками.
   Толпа перед крыльцом  стала  понемногу  рассасываться,  потом  начали  по
одному и парами подходить учителя,  с  ходу  занимая  оборону,  хотя  и  они
сгорали от любопытства.
   Ольга  Дмитриевна  остро  позавидовала  коллегам:  лично   она   никакого
любопытства не испытывала.
   Потом во дворе, протискиваясь через  редеющую  толпу  школяров,  появился
канареечно-желтый  "жигуленок"  директора,  и  Ольга  Дмитриевна,  вздохнув,
покинула свой наблюдательный пост. Нужно было спускаться  вниз  и  открывать
дверь, а для этого, как ни крути, придется снова пройти  мимо  раздевалки  и
торчащего из-за деревянной панели коричневого офицерского ботинка.
   Идя по пустому гулкому коридору к лестнице,  она  заметила  то,  чего  не
увидела впопыхах, когда  бежала  к  кабинету.  Дверь  школьного  музея  была
распахнута настежь, косяк в районе замка  разворочен  (наверняка  той  самой
фомкой, которой убили сторожа), на полу  валялись  острые  щепки,  неприятно
белевшие на фоне темной половой краски. На внутренней стороне двери Валдаева
разглядела знакомый рисунок: черную пентаграмму, заключенную в окружность. В
музей она заглядывать не стала: на сегодня зрелищ ей было предостаточно.
   Милиция прибыла через  двадцать  минут,  почти  сразу  же  после  "скорой
помощи". К этому времени во дворе почти не осталось учеников. Вокруг крыльца
кучковались недоумевающие педагоги, реакция которых на происшествие мало чем
отличалась  от  реакции  их  подопечных:  удивление,   любопытство,   легкое
беспокойство и, конечно же, тщательно скрываемая радость  по  поводу  отмены
занятий. Тарахтящий  сине-белый  "уазик"  в  сопровождении  микроавтобуса  с
экспертами въехал во двор и остановился в сторонке, угодив передним  колесом
прямо в  клумбу  с  георгинами.  Мордатый  сержант  со  сдвинутой  на  живот
расстегнутой кобурой прочно утвердился у дверей,  широко  раздвинул  ноги  в
высоких  ботинках  и  стал  со  скучающим  видом  смотреть   поверх   голов.
Оперативники и эксперты в сопровождении еще двоих сержантов вошли  вовнутрь,
и дверь за ними закрылась.
   Через пару минут дверь снова распахнулась, и  на  крыльцо  вышла  бригада
"скорой помощи"  в  полном  составе.  Не  отвечая  на  расспросы  любопытных
учителей и нескольких неизвестно когда и как  успевших  затесаться  в  толпу
старушек из соседних домов, они протолкались к своей машине, но не уехали, а
расположились на перекур с таким видом, словно вознамерились простоять здесь
до самого вечера. Через некоторое время к ним начали по  одному  прибиваться
учителя-мужчины: подходили, просили  прикурить  и  приступали  к  осторожным
расспросам.  Впрочем,  все,  чего   им   удалось   добиться,   сводилось   к
одной-единственной фразе, которую лениво обронил толстый неряшливый санитар.
"Не наш клиент", - равнодушно сказал этот брат милосердия  и,  отвернувшись,
длинно сплюнул в клумбу.
   Потом  на  крыльцо  вышел  невзрачный  человек  в  штатском  и   негромко
осведомился,  здесь  ли  учитель  истории  Михаил  Александрович  Перельман.
Учитель Перельман оказался здесь. Это был молодой человек не старше тридцати
лет с довольно приятной  и  даже  где-то  мужественной  внешностью,  которую
немного портили сильные очки в толстой роговой оправе.  Он  с  отсутствующим
видом стоял в сторонке, полускрытый ветвями плакучей ивы,  и  курил  вонючую
отечественную сигарету, гадливо морщась при каждой затяжке, словно его силой
заставляли   глотать   отраву.   Его   бледное   лицо    сегодня    казалось
сильноосунувшимся, а мысли явно  витали  где-то  далеко  отсюда.  Когда  его
окликнули, он заметно вздрогнул и  после  секундного  колебания  двинулся  к
крыльцу.
   - Я Перельман, - сказал он человеку в штатском.
   - Майор Круглов, - представился тот.  -  У  меня  есть  к  вам  несколько
вопросов. Давайте пройдем в здание.
   Учитель недоумевающе пожал  плечами  и  молча  вошел  в  предупредительно
открытую майором дверь.
   -  Замели  Перельмашу,  -  нервно  пошутил  физрук  Антонов.  -   Славная
муниципальная милиция города Москвы раскрыла сионистский заговор...
   Никто не засмеялся. Какая-то старуха, бренча сеткой с  пустыми  молочными
бутылками, азартно приставала  ко  всем  подряд,  пытаясь  выяснить,  "кудой
подклали бонбу"  и  "сколь  ему  таперича  дадут".  От  старухи  раздраженно
отмахивались и спрашивали, как ей не стыдно. Бойкая старуха отвечала на это,
что стыдиться ей нечего, потому как она никому бомб не подкладывала и вообще
не террористка какая-нибудь и не жидомасонка, а коренная москвичка  и  сроду
копейки чужой не взяла.., а еще учителя называются! Встревоженные учителя не
стали ввязываться в склоку,  и  старуха  разочарованно  удалилась,  дребезжа
своей авоськой и бормоча что-то про творог, кефир и жидомасонов.
   В вестибюле вовсю кипела работа. За  решетчатой  перегородкой  раздевалки
раздавались  приглушенные  деловитые  голоса,  шаркали  по  цементному  полу
подошвы и раз за разом полыхала голубая  молния  фотовспышки.  В  углу  двое
озабоченных экспертов колдовали над испачканным кровью выключателем. Посреди
вестибюля стоял высокий молодой  человек  в  короткой  кожаной  куртке  и  с
озабоченным видом вертел перед глазами испачканную кровью фомку, разглядывая
ее со всех сторон так внимательно, словно  искал  на  ней  сделанную  мелким
шрифтом надпись. Еще один молодой человек в штатском о  чем-то  расспрашивал
завуча Валдаеву. Та отвечала ему  высоким  срывающимся  голосом  и,  похоже,
находилась на грани истерики, что было  совершенно  неудивительно.  Директор
школы был здесь же: с заботливым и обеспокоенным видом поддерживал  Валдаеву
под локоток и время от времени вставлял в разговор реплики, давая пояснения,
в которых, судя по всему, никто не нуждался.
   Перельман покосился на эту группу  с  явным  неодобрением,  но  бликующие
стекла очков мешали майору Круглову разобрать выражение его глаз.
   - Слушаю вас, майор, - отводя  взгляд  от  Валдаевой  и  поворачиваясь  к
Круглову, произнес Перельман. - Только учтите, я ничего не  видел.  Я,  если
хотите знать, даже понятия не имею, что здесь произошло. То есть я вижу, что
сторожа нашего, судя по всему, убили.., ведь его убили, не так ли?
   - Так, - спокойно сказал майор. - Да вы не волнуйтесь так, ради бога. Вас
же никто ни в чем не обвиняет. Просто мне нужна ваша  помощь.  Ведь  это  вы
возглавляете работу школьного музея?
   - Ну уж, работу... - неопределенно буркнул  Перельман.  -  Какая  уж  там
работа... Дети, знаете ли, легко загораются, но так же легко и  гаснут,  так
что  вместо  работы  получается  пшик...  Так,  иногда   удается   пополнить
экспозицию, но не более  того.  Знаете,  как  я  это  делаю?  Пообещаю  этим
лоботрясам  четверку  в  четверти,  они  и  тащат  из  дому,  что  под  руку
подвернется. Один умник приволок отцовский газовый пистолет:  вот,  говорит,
возьмите, а то какой же музей без оружия?
   - Н-да, - сказал Круглов. - А настоящего оружия в вашей экспозиции нет?
   - А как же! - гордо заявил Перельман, и майор едва  заметно  напрягся.  -
Конечно есть! Штык от трехлинейки есть  -  правда,  ржавый  и  с  обломанным
концом. Потом, ППШ - тоже ржавый, без затвора, ребята его на школьном  дворе
нашли, когда теплотрассу ремонтировали. Десяток гильз разного калибра  -  от
пистолетной до снарядной, две каски - наша и  немецкая...  Вот,  пожалуй,  и
все.
   - Пожалуй или все?
   - Да все, все! Что я, по-вашему, своего хозяйства не знаю?
   - Хорошо, - сказал майор, и по его лицу было видно, что он  действительно
доволен. - Это хорошо, Михаил Александрович. А то был я, знаете ли, в  одном
школьном музее... Захожу, а там на стенде парабеллум - даже без  стекла,  не
говоря уже о сигнализации. Я проверил, оказалось - исправный, хоть сейчас на
огневой рубеж. И никто, что характерно, не может толком объяснить, откуда он
там взялся... Н-да... Ну а ценное что-нибудь в вашем музее  имеется?  Такое,
что можно было бы без труда и с выгодой для себя превратить в деньги?
   - Ну-у, - протянул Перельман, - эк вы куда хватили! У нас же все-таки  не
Лувр и не Эрмитаж, а школьный музей!  Хотя,  -  он  многозначительно  поднял
кверху указательный палец, - один из старейших в  Москве.  Если  бы  не  это
обстоятельство, давно бы бросил к черту такое безнадежное дело. Кому  сейчас
интересна история? Тем более преподанная в виде пыльных макетов и  сломанных
прялок... Простите, майор, но я никак не пойму, к чему вы клоните.  При  чем
тут музей?
   - Честно говоря, я и сам  не  пойму,  при  чем  тут  музей,  -  признался
милиционер. - Я очень надеялся, что вы развеете  это  мое  недоумение.  Я  и
сейчас продолжаю на это надеяться.
   Видите ли, - торопливо продолжал он, видя,  что  Перельман  нахмурился  и
открыл рот, - видите ли, Михаил Александрович,  дело  в  том,  что  школьный
сторож действительно убит. При  этом  ни  кабинет  информатики,  ни  кабинет
директора, ни учительская не пострадали. Во всем здании взломано только одно
помещение, и это - ваш музей. Поэтому я был бы вам очень благодарен, если бы
вы поднялись со мной наверх, внимательно осмотрели экспозицию и сказали мне,
что из экспонатов пропало.., если что-нибудь пропало.
   - Вот оно что, -  медленно  проговорил  Перельман  и  характерным  жестом
ухватил себя за кончик носа. - Вот, значит, до чего дело дошло! Ах мерзавцы!
Простите, майор, я могу задать вам один вопрос?
   - Разумеется.
   - Они.., я имею в виду взломщиков... Они не оставили никакого знака?  Ну,
какой-нибудь рисунок на стене или на дверях, скажем... Что-нибудь  наподобие
пентаграммы, а?
   - Пентаграммы?
   - Ну, такая, знаете, пятиконечная звезда, как ее рисуют дети - не отрывая
руки, крест-накрест... И все это обведено окружностью, вписано в нее...
   - Так, - медленно, веско сказал майор Круглов. - Я вижу, нам с вами  есть
о чем поговорить.
   - Похоже  на  то,  -  согласился  учитель  истории  Михаил  Александрович
Перельман.
   Не говоря больше ни слова, они двинулись  к  лестнице,  которая  вела  на
второй этаж. У них за спиной санитары  погрузили  на  носилки  и  понесли  к
дверям длинный тяжелый мешок из плотного черного полиэтилена.
 
Глава 2 
 
   Учитель истории Михаил  Александрович  Перельман  остановился  на  пороге
школьного музея, обвел помещение долгим внимательным взглядом, открыл рот  и
на одном дыхании выдал чудовищное по своей длине и  замысловатости  матерное
ругательство. Возившийся в углу возле расколотой стеклянной витрины  эксперт
поднял голову и  посмотрел  на  него  с  нескрываемым  уважением.  Перельман
перехватил этот взгляд и слегка смутился.
   - Простите, - сказал он, - это я от неожиданности.
   - Ничего, - сказал  майор  Круглов,  -  не  стесняйтесь.  Я  вас  отлично
понимаю. Зрелище, что называется, не для слабонервных.
   - Ну, с нервами у меня все в порядке, - рассеянно откликнулся Перельман и
сделал неуверенный шаг вперед. Под его ногой захрустело стекло. - Если бы  я
был нервным, духу моего здесь давным-давно не было бы.
   - В этой школе? - спросил Круглов.
   - В этой стране, - ответил Перельман.
   Эксперт снова метнул на него взгляд из своего угла, поднялся, закрыл свой
чемоданчик и, осторожно переступая  через  разбросанные  по  полу  предметы,
подошел к майору.
   - Я закончил, - сказал он. - Ничего интересного  обнаружить  не  удалось.
Краска из аэрозольного баллончика - черная, стандартная. Отпечатков  уйма  -
сами понимаете, музей...
   - Ладно, Слава, - со вздохом сказал майор, - ступай себе с богом.
   - Удачи, - выходя, сказал эксперт Слава.
   - М-да, - с сомнением откликнулся майор  и  повернулся  к  Перельману.  -
Итак?..
   Перельман вынул из кармана клетчатый  носовой  платок,  протер  им  очки,
снова водрузил их на  переносицу  и,  хрустя  стеклом,  прошел  на  середину
помещения. Он был бледен, но в остальном держался вполне  удовлетворительно.
"Впрочем, - подумал майор, - чему тут удивляться? Разгромили все-таки не его
квартиру, а всего-навсего школьный музей, к которому он к тому же  относился
с нескрываемой прохладцей."
   Учитель двинулся вдоль стены, обходя помещение по периметру. Сделать  это
было довольно затруднительно, поскольку музей превратился в склад поломанной
и опрокинутой мебели, битого стекла, сорванных со своих  мест  раскуроченных
стендов и разбросанных  повсюду  экспонатов.  Грубо  намалеванная  на  двери
пентаграмма висела над всем этим разгромом, как невиданное черное солнце,  и
казалась здесь вполне уместной.
   Перельман остановился возле разбитой стеклянной витрины, запустил  в  нее
руку и, скривившись, как от боли, вытащил оттуда тяжеленный чугунный утюг  -
старинный., из тех, которые засыпали раскаленными углями. В  витрине  что-то
жалобно звякнуло.
   - Подонки, - сказал Перельман, разглядывая утюг с каким-то удивлением.  -
Вы спрашивали насчет ценностей... Вот в этой  витрине  у  нас  стоял  сервиз
кузнецовского фарфора - разрозненный, конечно,  далеко  не  полный,  но  все
же... Теперь уж не склеишь...
   - Да, - с сочувствием  сказал  Круглов.  -  Вообще,  все  это  производит
впечатление  скорее  погрома,  нежели   ограбления.   И   все   же,   Михаил
Александрович,  посмотрите  повнимательнее:  может  быть,  что-то   все-таки
пропало?
   Перельман еще раз огляделся и беспомощно развел руками.
   - Так сразу и не скажешь, - ответил он. - Понимаете, ведь музей  создавал
не я, поэтому так, с ходу, не сверившись со списками... Впрочем,  пардон.  Я
не вижу штыка. Помните, я вам говорил?..
   - Помню, - сказал майор. - Вот он, ваш штык.
   Он указал на облезлое чучело совы, которое, как  бабочка  булавкой,  было
вниз головой пришпилено трехгранным русским штыком к фанерному  планшету  со
сведениями о флоре и фауне Подмосковья. Стеклянные глаза  совы  смотрели  на
майора снизу вверх с выражением тягостного недоумения:  это  что  же  такое,
граждане? За что? Немного выше совы  с  помощью  все  того  же  аэрозольного
баллончика кто-то написал корявыми печатными буквами: "ЭТО ТЫ ЖИДЯРА".
   - Да, действительно, - сказал Перельман. - Вот подонки!
   - Простите, Михаил Александрович,  -  борясь  с  неловкостью,  проговорил
майор, - но, по-моему, это адресовано вам.
   Он указал на надпись.
   - А то кому же! - откликнулся Перельман. - И  нечего  извиняться,  майор.
Национальность, знаете ли, не выбирают. По слухам, мои соотечественники  две
тысячи лет назад продали Христа, зато ваши - вот, - он обвел широким  жестом
разгромленный музей. - Право, не знаю, что лучше.
   - Да уж, - со вздохом сказал Круглов. - Что есть,  того  не  отнимешь.  А
пентаграмма эта, - он указал на дверь, - это что же, сатанисты?
   - А вот это вам  виднее,  -  ответил  Перельман.  -  Я  школьный  учитель
истории, а не специалист по запрещенным сектам. Хотя,  на  мой  взгляд,  это
обыкновенные хулиганы, не знающие, на что выплеснуть свою энергию. Ну какой,
к чертям собачьим, у  нас  на  Москве-реке  может  быть  сатанизм?  Впрочем,
повторяю, я не специалист. Одно вам  скажу:  устал  я  от  всего  этого  как
собака.  Детишек  понять  можно,  они  развлекаются  в  меру  своей   убогой
фантазии.., тем более что и некоторые взрослые от них недалеко  ушли.  Ну  а
мне надоело. Записочки эти, угрозы, звонки телефонные... Дня здесь больше не
проработаю, пропади оно все пропадом. И вообще, похоже на то, что  пора  мне
собираться на историческую родину.
   Мать звонит через день, рыдает в трубку: приезжай, сынок, убьют они  тебя
там... А я все характер доказывал. Вот и доказал, человека из-за меня убили,
мерзавцы...
   - Вам угрожали? - насторожился Круглов.
   - А вы встречали еврея, которому ни разу в жизни не угрожали? - с горечью
спросил Перельман. - Лично мне не приходилось.
   - Может быть, у вас сохранились записки с угрозами?
   - Я что, похож  на  мазохиста?  -  язвительно  осведомился  Перельман.  -
Разумеется, всю эту мерзость я без промедления отправлял в  мусоропровод.  Я
ведь не собирался обращаться по поводу этих угроз в милицию. Я сам  могу  за
себя  постоять,  знаете  ли...  И  потом,  несерьезно  это  все:  записочки,
пентаграммочки, свастики разные... То есть это я думал,  что  несерьезно,  -
поспешно поправился он. - А оно вон как обернулось...
   - Да, - согласился майор, - хуже некуда. А что писали-то?
   - А что в таких случаях пишут? Оскорбления, брань, угрозы... Повторяю,  я
был уверен, что это просто чьи-то идиотские развлечения. Да я,  если  хотите
знать, и сейчас в этом уверен...  Знаете,  иногда  они  свои,  с  позволения
сказать, послания подписывали. Причем всякий раз по-разному: то  российскими
патриотами назовутся, то детьми Сатаны.., причем  Сатана  у  них,  заметьте,
пишется через "о" - "СатОна"... А как-то раз, вообразите  себе,  подписались
"воинами ислама"... А почерк при этом один и тот же, и даже  орфографические
ошибки одинаковые.  Ну  что  я  должен  был  подумать?  Резвятся  подростки,
некоторых политиков наслушавшись, газет начитавшись да насмотревшись  нашего
родного телевидения. Вот и дорезвились.
   - Да уж, - сказал Круглов  и  попробовал  выдернуть  штык,  которым  была
пришпилена сова. Штык оказался вбитым в фанерный планшет прочно, на совесть,
и сидел мертво, как на резьбе. От совы исходил сухой пыльный запах.
   К обратной стороне перевернутой деревянной подставки, на  которой  сидела
несчастная птица, была приклеена потемневшая медная пластинка с гравировкой.
"Мастер Гуляев, - с трудом разобрал мелкий шрифт майор, - Москва, 1937 г." -
Вы говорили, вам угрожали по телефону, -  продолжал  он,  отводя  взгляд  от
злосчастной совы, которую сегодня ночью убили во второй раз. - Расскажите об
этом.
   - Да нечего особенно рассказывать, - развел руками учитель. - Ну, звонили
пару раз ко мне домой... Раз пять, если быть точным. Ну,  повесить  обещали,
яйца оторвать.., извините за подробности..,  даже,  простите,  изнасиловать.
Голоса разные, но все принадлежат соплякам не старше семнадцати лет, в  этом
я уверен. Пробормочут какую-нибудь пакость замогильным  голосом,  фыркнут  и
повесят  трубку...  Неприятно,  конечно,  но  кто  воспринимает  такие  вещи
всерьез?
   - А по голосу вы никого из своих учеников не узнали? - спросил майор.
   - Вас интересует,  подозреваю  ли  я  кого-нибудь  конкретно?  -  уточнил
Перельман. - Увы! Если бы я кого-то опознал по голосу  или  каким-либо  иным
способом, я давным-давно  оборвал  бы  сопляку  уши  и  сделал  бы  это  так
основательно,  что  у  него  разом   вылетела   бы   из   головы   вся   эта
сатанинско-исламская дурь.
   Уверяю вас, для меня это не составило бы труда.
   Круглов оценивающе посмотрел на Перельмана и понял, что это правда.  Очки
с сильными линзами создавали иллюзию беззащитности, но плечи у историка были
прямыми и широкими, шея напоминала ошкуренное бревно, на  груди  можно  было
при желании  ровнять  гвозди,  а  рукава  серого  поношенного  пиджака  туго
облегали довольно внушительные бицепсы. Кроме того, учитель явно был  неглуп
и, что называется, не робкого десятка - по крайней мере, держался он  вполне
достойно, хотя неожиданный переход хулиганствующих малолеток  от  телефонных
угроз и дурацких записочек к  погромам  и  убийствам  наверняка  должен  был
произвести на него самое угнетающее впечатление.
   - Знаете, - снова заговорил Перельман, - мне не хотелось  бы..,  э-э-э..,
возводить напраслину на кого бы то ни было.., тем более на  своих  учеников,
но дело обернулось  неожиданной  стороной...  Все  это  слишком  серьезно  -
убийство и вообще... У нас в школе есть определенный контингент.., буквально
несколько человек... Вам ведь знакома эта молодежная мода - бриться наголо?
   Майор кивнул.
   - Ну вот... То есть я не думаю, конечно, что это настоящие  скинхеды,  но
чем черт не шутит?
   - Кто? - переспросил майор. Слово было какое-то знакомое, но он никак  не
мог припомнить, где слышал его раньше.
   - Скинхеды, - повторил Перельман. - Бритоголовые. В буквальном переводе с
английского - "кожаные головы". Я где-то читал, что наци и  сатанисты  бреют
себе черепа, и вот теперь подумал, что...
   - М-да, - недовольно проворчал майор. -  Уф-ф-ф...  Чертовски  неприятная
история. Терпеть не могу работать с подростками.
   -  Очень  хорошо  вас  понимаю,  -  подхватил  Перельман.   -   Они   как
инопланетяне: своя система ценностей, свой кодекс чести, круговая  порука  и
полная уверенность в том, что все  взрослые  -  просто  банда  самодовольных
идиотов. А каждый из них, само собой, непризнанный гений...
   - А вы не очень-то их любите, - заметил майор.
   - Поработайте в школе, - предложил Перельман. - Я уж не говорю :
   - годик, но хотя бы месячишко. Уверяю  вас,  майор,  таких  испытаний  не
выдержит никакая любовь. Разве что  родительская,  да  и  то...  Я  вот  что
подумал, майор: если это бритье голов - не просто дань  моде,  то  за  этими
мальчишками наверняка стоит кто-нибудь  постарше.  Этакий  гуру  -  идеолог,
преследующий какие-то свои цели.
   - Несомненно, - сказал майор.  -  Если  это  так,  то  мы  его  найдем  и
непременно возьмем. А знаете, что я думаю? Я думаю вот что:  ну  почему  все
время получается, что обыкновенные уголовники работают с подростками гораздо
успешнее, чем наши дипломированные педагоги? И общий  язык  они  находят,  и
общие интересы...
   - Бросьте, майор, - скривившись, как от кислого, ответил Перельман. -  Не
надо заводить эту песню, она устарела. По идее, в  ответ  на  ваш  вопрос  я
должен покраснеть, потупиться и начать  оправдываться  и  разводить  руками:
упустили, проморгали, виноваты и обещаем исправиться... Черта с два!  Вот  я
им говорю: ученье - свет, а неученье, соответственно, тьма. А они видят, что
учитель Перельман живет в двухкомнатной "хрущобе" и ездит на  двадцатилетнем
ушастом "запорожце", от которого ржавчина отваливается уже не  чешуйками,  а
целыми пластами. Я в дождь за руль не сажусь, потому  что  днище  дырявое  и
ноги сразу же по  колено  промокают...  А  спекулянт  с  рынка  катается  на
новенькой  "БМВ",  курит  "Парламент"   и   спит   с   манекенщицами,   имея
незаконченное среднее образование. Потом приходите  вы  и  говорите  им:  не
укради и, самое главное, не убий. А они вам в ответ:  а  посмотрите  вокруг!
Кому на Руси жить  хорошо?  Учителю?  Майору  милиции?  Нет,  конечно,  если
учитель и майор берут взятки, то живется им хорошо, хотя и недолго... А,  да
что там! Извините, майор. Просто накипело.
   Он махнул рукой и принялся бесцельно  бродить  по  разгромленному  музею,
поднимая и тут же роняя обратно на пол искалеченные экспонаты.
   - Да, - вздохнул Круглов, - вы правы...  Красиво  жить  не  запретишь,  а
честно - не заставишь. Скажите, а фамилии этих ваших бритоголовых вы  можете
перечислить?
   - Не уверен, что упомню всех, -  ответил  Перельман,  рассеянно  вертя  в
руках заметно побитую  молью  серую  буденовку  с  нашитой  на  лоб  голубой
кавалерийской звездой. - Впрочем, записывайте. Если я  кого-то  забуду,  вам
наверняка помогут мои коллеги...
   Он продиктовал с полдюжины фамилий, которые  майор  тщательно  записал  в
свой блокнот. Это было уже что-то. Круглов не сомневался, что, если  здешние
скинхеды причастны к нападению  на  школу,  их  не  составит  особого  труда
расколоть. Сторож был убит явно впопыхах, с перепугу:  его  просто  колотили
фомкой  по  голове,  пока  он  не  перестал  шевелиться.  На   хладнокровное
умышленное убийство это похоже не было, а значит,  убийцы  в  данный  момент
сидели по домам, трясясь от ужаса и в сотый  раз  проверяя  свою  одежду  на
наличие кровавых пятен.  "Черт  с  ними,  с  пятнами,  -  подумал  майор.  -
Обойдемся без пятен. Это все-таки не рецидивисты, у них все на мордах  будет
написано. Пара допросов - и признаются во всем как миленькие, начнут  валить
вину друг на друга и каяться со слезами...  Главное  -  не  терять  времени,
быстренько разузнать их адреса.., в учительской они должны быть, в  классных
журналах.., разузнать адреса и  обойти  всех  до  единого.  И  непременно  с
вооруженным сержантом, чтобы сопляки с  первого  взгляда  поняли,  что  дело
плохо, и навалили полные штаны... Я вам покажу сатанизм, воины ислама!"
   - Спасибо за помощь, - сказал он Перельману. - На данный  момент  колодец
моей любознательности вычерпан до дна.  Когда  у  меня  накопится  очередная
порция вопросов, я непременно обращусь к вам.
   - Милости просим, - сказал Перельман. - С вами удивительно приятно  иметь
дело. Как-то забывается, что вы милиционер.
   - Это потому, что вы  не  подозреваемый,  а  свидетель,  -  успокоил  его
Круглов. - Ведите себя прилично, чтобы ваше мнение обо мне не изменилось  на
противоположное.
   Они рассмеялись и пожали друг другу руки. Ладонь у Перельмана была  сухая
и крепкая. Майор Круглов всегда придавал рукопожатию большое значение, и ему
нравились люди с такими ладонями.
   - Ну,  до  скорого  свидания,  -  сказал  он,  доброжелательно  глядя  на
Перельмана, и вдруг осекся.
   Перельман не смотрел на него. Сильно нахмурившись, он  шарил  глазами  по
стенам и полу кабинета, словно пытаясь что-то найти.
   - Что случилось? - спросил Круглов.
   - Вы знаете, майор, - ответил учитель, - это хорошо,  что  вы  не  успели
уйти. Кое-что они таки унесли.
   - Так, - сказал майор. - Это уже интересно. И что же они унесли?
   - Видите ли, в этом хаосе я как-то даже  не  сразу  заметил..,  не  сразу
вспомнил... В общем, унесли сервиз.
   - Сервиз?
   Майор невольно оглянулся на витрину, в  которой  грустно  белели  осколки
кузнецовского  фарфорового  сервиза,  неприятно  напоминавшие  раздробленные
черепа.
   - Да нет, - перехватив его взгляд, с досадой сказал Перельман. -  Это  не
тот. Если  бы  унесли  фарфор,  я  бы  сразу  заметил.  Это,  пожалуй,  была
единственная ценность в нашем  музее.  А  тот  сервиз  был  медный.  Ума  не
приложу, зачем он им понадобился. Разве  что  в  качестве  цветного  лома...
Кстати, мне говорили, что его добыли  именно  в  куче  металлолома.  Пионеры
натаскали, знаете ли, а один из моих предшественников  -  тот,  что  основал
музей, - заметил в груде хлама что-то интересное и выкопал на свой  страх  и
риск.
   - Какой же в этом риск? - удивился майор.
   - Теперь никакого, - согласился Перельман. - А тогда  был  сорок  девятый
год, страна, сами понимаете, нуждалась в металле, так что определенный  риск
был. Пионеры-ленинцы собрали металлолом, а беспартийный учитель часть  этого
драгоценного металлолома, можно сказать, украл. Тем более что  сервизик  был
идейно чуждый и даже вредный - с царскими орлами. За такие фокусы очень даже
просто можно было  схлопотать  двадцать  лет  лагерей.  А  он  не  побоялся.
Большой, по слухам, был энтузиаст. Я-то его уже не застал, умер он, говорят,
году в семидесятом, я тогда еще в детский сад ходил...
   - С орлами, говорите? - переспросил майор. - Так, может, он действительно
представляет какую-то ценность? Историческую или, к примеру, антикварную?
   - Да бросьте, - махнул рукой Перельман. - Такие вещи по  школьным  музеям
не пылятся. Тем более что наш музей существует аж с сорок седьмого года.  За
это  время  у  нас   столько   музейных   работников   перебывало,   столько
специалистов... Аляповатая медяшка, вот и все. Какой-то ремесленник  склепал
на скорую руку, а чтобы было побогаче, начеканил повсюду этих  орлов.  Когда
сервиз был новый, не спорю, это могло выглядеть весьма впечатляюще.  Знаете,
отполированная медь сверкает, ручечки,  завитушечки,  орлы  двуглавые...  На
купчиков московских должно было действовать безотказно. А  теперь...  Теперь
на нем такой слой  окисла,  что  я  как-то,  помнится,  взялся  чистить,  но
отчаялся и бросил. Это выше  человеческих  сил,  можете  мне  поверить.  Тут
никакого терпения не хватит. А в таком виде, в каком сервиз сейчас,  его  ни
один антиквар не примет. Так что грабители наши скорее  всего  действительно
намереваются сдать его в утиль. А может быть, просто  решили  мне  насолить.
Кто их разберет?
   - Действительно, -  сказал  майор.  -  А  фотография  сервиза  у  вас  не
сохранилась?
   - Откуда? Никто ведь не думал, что этот хлам кому-то понадобится. Полвека
простоял и еще столько же стоял бы, если бы не эта история..,  точнее,  если
бы не моя национальность. Вот ведь жизнь проклятая! Вы поймите: не  за  себя
обидно и уж тем более не за сервиз этот дурацкий. Даже за сторожа,  которого
убили, не так обидно,  как  за  этих  малолетних  дураков.  Ведь  ничего  же
хорошего они в жизни не видели и не увидят. Для них хорошее - это деньги,  и
ничего, кроме денег. Так их воспитали, и удивляться тут нечему. Озлобленные,
оболваненные, запутанные... Поломали собственные судьбы, человека  убили  ни
за что ни про что...
   - Да, - выдержав деликатную паузу, сказал  майор.  -  Значит,  фотографий
нет... Ну а описать сервиз вы можете?
   - Более или менее, - ответил Перельман.  -  Значит,  так,  записывайте...
Самовар медный, литра на три, на четыре, чашки - двенадцать штук, блюдца...
   Они вышли из музея вместе, рука об руку, испытывая взаимное расположение.
   - Я думаю, мы найдем их довольно легко, - говорил майор Круглов. - С этим
сервизом у них вышел форменный прокол. Допросим ваших бритоголовых, и,  если
у кого-то из них вдруг обнаружится припрятанный самовар с  царскими  орлами,
дело можно будет с чистой совестью передавать в суд. Не  думаю,  что  у  них
хватит времени  и  ума  припрятать  улики  подальше.  Пока  сообразят,  пока
отважатся... Они сейчас по своим норам дрожат, а сервиз  этот  ваш  -  штука
громоздкая, днем они его перетаскивать не рискнут... В общем,  есть  надежда
разобраться с этим делом еще сегодня.
   - Да бог с ним, с сервизом, -  рассеянно  ответил  Перельман,  безуспешно
пытаясь закрыть изуродованную дверь музея. - Что мне сервиз? Человека-то все
равно не вернешь. Уеду я отсюда...
   - Ну, до конца расследования вам так  или  иначе  придется  подождать,  -
напомнил майор.
   - Разумеется, - сказал историк. - Само собой... Всегда к  вашим  услугам,
майор. В любое время дня и ночи. Предпочтительнее, конечно, было бы  рабочее
время. С вами общаться приятнее, чем с этими юными вандалами...
   - Если узнаете или вспомните что-нибудь новое, - сказал майор, - сразу же
звоните мне. Вот мой телефон.
   Он протянул Перельману карточку с  номером  и  замер,  прислушиваясь.  Со
стороны лестницы доносились шаги и приглушенные  голоса.  Потом  шаги  гулко
затопали по дощатому  полу  коридора,  и  вскоре  из-за  поворота  появилась
небольшая группа людей: двое мужчин и женщина. Женщина была высокая, статная
- настоящая русская красавица, одетая по последней моде и очень  на  кого-то
похожая. Майор все еще пытался сообразить, кого напоминает  эта  пышногрудая
красотка, но тут в глаза ему бросился висевший на плече у одного  из  мужчин
потертый объемистый кофр, и, прежде чем он понял, что происходит, по  глазам
ударила голубоватая молния фотовспышки.
   Вспышка сверкнула четыре раза подряд, совершенно ослепив Круглова.
   -  О,  дьявол!  -  прорычал  рассвирепевший  майор,  пытаясь  рассмотреть
уверенно приближавшихся к взломанным дверям  музея  людей  сквозь  плавающие
перед глазами черно-зеленые пятна. - Как они пронюхали? Кто их, черт подери,
сюда пустил?
   - Кого? - спросил растерявшийся Перельман.
   - Журналистов, вот кого!  -  с  досадой  ответил  Круг-лов.  -  Свободную
прессу, чтоб ей ни дна ни  покрышки...  Сейчас  растреплют  на  весь  город,
сделают  из  мухи  слона,  да  не  просто  слона,  а  с   ярко   выраженными
политическими взглядами... Ей-богу, иногда  я  жалею,  что  мы  живем  не  в
полицейском государстве.
   - Ну, вам жалеть об этом сам бог  велел,  -  пошутил  Перельман,  но  тут
журналисты приблизились на  расстояние  удачного  плевка,  снова  засверкала
вспышка, и грудастая красавица, - не теряя времени, взяла в оборот Круглова,
вычислив его  так  же  уверенно  и  безошибочно,  как  если  бы  тот  был  в
милицейской форме.
 
*** 
 
   Старший оперуполномоченный уголовного розыска майор Круглов отделался  от
журналистов с огромным трудом. Для этого ему пришлось призвать на помощь все
свое терпение, обаяние и умение работать с людьми, но этого оказалось  мало,
и тогда  он  бросил  на  растерзание  гиенам  пера  несчастного  Перельмана,
испытывая при этом сильнейшие угрызения совести: учитель был ему симпатичен,
а о методах, которыми пользовались охочие до сенсаций  столичные  щелкоперы,
потроша угодивших к ним в лапы свидетелей, майор знал не понаслышке.
   Собственно, как показалось майору, щелкопер здесь  был  только  один,  но
зато  экстра-класса.  Невысокий  чернявый  тип  в   обтерханной   матерчатой
курточке,  потертых  джинсах,  с  кофром  и  с  громоздким  профессиональным
фотоаппаратом был,  конечно  же,  обычным  фоторепортером.  Второй  мужчина,
повыше ростом, пошире в плечах и одетый не в пример лучше, хотя и без особых
претензий, все время молчал и смотрел по сторонам без видимого интереса, так
что майор про себя решил считать его редакционным  водителем.  А  щелкопером
оказалась женщина, и теперь Круглов  вспомнил,  почему  она  показалась  ему
знакомой. Он действительно знал ее, это  была  Варвара  Белкина,  знаменитая
своей феноменальной способностью вынюхивать скандалы  и  мастерским  умением
писать разгромные статьи, о которых потом неделями шумела вся Москва. Меньше
всего на свете майор хотел бы стать героем одной из этих ее статей, и потому
колебания его были совсем недолгими. Подставив вместо себя Перельмана, майор
незаметно ускользнул и отправился по своим делам.
   Для начала он разыскал завуча Валдаеву и попросил ее помочь разобраться в
классных журналах. Валдаева к этому времени уже окончательно пришла  в  себя
и,  хотя  все  еще  казалась  неестественно  бледной,  перестала   поминутно
срываться то на крик, то в слезы. Похоже, это была настоящая профессионалка,
закаленная  многими  годами  работы  с  подростками   и   способная   быстро
примениться к любым,  даже  самым  неблагоприятным,  обстоятельствам.  Кроме
того, она была сногсшибательно красива  даже  в  свои  сорок  пять  лет,  и,
разговаривая  с  ней,  майор  нарочно  старался  смотреть  мимо,  чтобы   не
отвлекаться.
   Работа с классными журналами была для нее привычным делом,  и  постепенно
она  совсем  успокоилась,  так  что  Круглову  удалось  получить  ответы  на
интересующие его вопросы. Впрочем, все эти ответы были отрицательными. Ни  о
каких сатанистах в своей школе завуч Валдаева до сегодняшнего дня слыхом  не
слышала, учитель Перельман ни на какие угрозы  со  стороны  учеников  ей  не
жаловался ("Он, оказывается, молодчина, -  сказала  по  этому  поводу  Ольга
Дмитриевна. - Признаться,  я  считала  его  такой  же  тряпкой,  как  и  все
остальные наши мужчины.., если их можно так назвать"), никакая антисемитская
пропаганда и агитация у них в школе не ведется и никогда не велась  -  ни  в
каких формах и ни под каким соусом, уж она-то,  Ольга  Дмитриевна  Валдаева,
наверняка об этом знала бы, а если бы  знала,  то,  можете  не  сомневаться,
пресекла бы эту мерзость в самом зародыше... Так  что  причины  сегодняшнего
дикого происшествия были Ольге Дмитриевне абсолютно  неизвестны,  не  говоря
уже об участниках. Бритоголовые? Ну да, есть у нас и такие, но это же просто
дань моде. В конце концов, это все-таки лучше, чем грязные патлы до плеч. По
крайней мере, гигиеничнее... Нет, конечно, если милиция считает  необходимым
переговорить с этими учениками, завуч Валдаева ни в коем  случае  не  станет
чинить какие бы то ни было препятствия и даже готова  оказать  в  этом  деле
посильную помощь, все-таки речь идет об убийстве... Но  именно  потому,  что
речь  идет  об  убийстве,  более  того,  о  зверском  убийстве,  она,  Ольга
Дмитриевна Валдаева, не может не высказать по этому  поводу  своего  личного
мнения. Она уверена, что никто  из  учащихся  школы  не  имеет  к  этому  ни
малейшего отношения.  У  нас,  знаете  ли,  совсем  не  такой  контингент...
Покойный, между  прочим,  был  не  дурак  выпить  и  вполне  мог  пригласить
кого-нибудь из своих приятелей, а то и  вовсе  случайного  знакомого,  чтобы
было с кем скоротать вечерок. А по пьяной  лавочке,  сами  понимаете,  может
случиться все что угодно.
   Голос Ольги Дмитриевны во время этой небольшой  речи  постепенно  креп  и
наконец приобрел непререкаемый  металлический  тон,  свойственный  некоторым
высшим чинам армии и министерства внутренних дел, а еще кадровым педагогам с
большим стажем работы. Слушая этот голос, майор Круглов все время боролся  с
инстинктивным желанием отложить ручку, встать и вытянуться по стойке смирно.
Даже бьющая в глаза красота Ольги Дмитриевны  как-то  неуловимо  изменилась.
Завуч   буквально   на   глазах   теряла    индивидуальность    и    женскую
привлекательность,   превращаясь   в   гранитный   монумент   педагогической
добродетели, и  майор  между  делом  понял,  почему  на  правой  руке  Ольги
Дмитриевны до сих пор нет обручального кольца. Впрочем, подумал  он,  вполне
может оказаться, что кольца нет не до сих пор, а уже  -  было  и  сплыло,  и
удивляться тут нечему, потому что не родился еще мужик, способный  выдержать
такое. А если родился, то на бой не сгодился, - прямо  по  тексту  известной
сказки...
   Выбравшись наконец из учительской, майор встряхнулся всем телом, как  это
делают собаки, вылезая из воды. Болтавшийся в коридоре сержант посмотрел  на
него и сочувственно ухмыльнулся.  Круглов  поспешно  сделал  сердитое  лицо,
озабоченно нахмурился  и,  засовывая  во  внутренний  карман  добытый  ценой
получасовой лекции список с адресами бритоголовых питомцев Ольги Дмитриевны,
повелительно махнул сержанту рукой.
   - Пошли, - сказал он. - Нечего тебе здесь  болтаться.  Надо  подъехать  в
пару мест.
   - Всегда пожалуйста, - с готовностью откликнулся сержант. - А то я  здесь
уже затосковал. Так и кажется, что вот-вот к директору вызовут.
   - А, - сказал майор, - так ты у нас, выходит, бывший хулиган?
   - Почему это я хулиган? - обиделся  сержант,  торопливо  шагая  вслед  за
майором в сторону лестницы.
   - Ты бы лучше спросил, почему бывший, - ответил майор.  -  Давай,  давай,
шевели фигурой, пока эти дети Вельзевула совсем не разбежались.
   - Будем брать? - деловито спросил сержант.
   - Посмотрим, - ответил Круглов. - Твое дело маленькое: стоять в дверях  и
изображать гестаповца. Понял задачу?
   - Так точно. Будем колоть на месте, - блеснул дедуктивными  способностями
сержант.
   - Вот именно.
   В вестибюле майор собрал своих людей и в двух словах объяснил им  задачу.
Затем  он  разделил  список  по  количеству   присутствующих.   Каждому   из
оперативников досталось по два адреса "скинхедов". Себе майор оставил троих.
Затем на правах старшего он присвоил "уазик" вместе с водителем и отправился
объезжать подозреваемых.
   По первому адресу, где проживал некий Виталий Скороходов, майору никто не
открыл. Престарелая соседка вполне толково объяснила ему,  что  Скороходовых
дома нет: мать с отцом на работе, а  сын  Виталька,  как  положено,  с  утра
пораньше отправился в школу.
   - А вы не знаете, - спросил майор, - он сегодня дома ночевал?
   - Виталька-то? - без тени удивления переспросила старуха. - Да  кто  его,
черта бритого, знает. Вообще-то, он частенько у приятелей ночует.  А  насчет
сегодняшнего врать не буду, ничего не знаю. Хотя  с  утра-то  он  дома  был,
видела я, как он в школу уходил. В черном весь, как  смерть,  прямо  глянуть
страшно...
   - В черном? - насторожился майор.
   - Весь как есть, - подтвердила старуха. - Он другой  одежи  не  признает,
даже летом в черном с головы до ног ходит.
   - Ясно, - сказал майор. - Это интересно... Скажите, а друзей  его  вы  не
знаете?
   - Одного знаю, - сказала старуха. - Юрка Суслов из  соседнего  дома.  Они
его Сусликом кличут, я слыхала. Тоже черепушку бреет и в черное одевается.
   - Ага, - сказал майор.
   По лицу старухи было видно, что о бритом черепе Юрия Суслова по  прозвищу
Суслик, а также о манере  друзей  одеваться  во  все  черное  она  упомянула
неспроста.  Интересные  времена  наступают,  подумал  майор.  Ведь   старуха
наверняка отлично понимает, о чем идет речь, и слово "сатанизм" ее ничуть не
шокирует. Сейчас мы с сержантом уйдем,  а  она  бросится  звонить  по  всему
району, что в соседней квартире накрыли  шайку  сатанистов  прямо  во  время
кровавого жертвоприношения.
   Адрес Юрия  Суслова  стоял  в  списке  вторым.  В  этом  не  было  ничего
удивительного: Суслов и Скороходов жили в соседних домах,  учились  в  одном
классе, и  даже  в  классном  журнале  их  фамилии  стояли  рядышком.  Номер
двадцатый - Скороходов, номер двадцать первый - Суслов...
   За дверью квартиры Сусловых вовсю грохотала музыка.  Доносившиеся  оттуда
грохот, лязг и сиплый рев солиста не имели ничего  общего  с  попсой.  Плохо
разбиравшийся в музыкальных стилях майор решил до полного выяснения  считать
эту какофонию тяжелым металлом и решительно нажал на кнопку звонка.
   Звонить пришлось долго. Музыка  за  дверью  ревела  и  завывала,  сержант
тяжело топтался и сопел позади, и майор уже начал понемногу терять терпение,
когда  потусторонние  звуки  внутри  квартиры  наконец  прервались.  Видимо,
наступила пауза между композициями, хотя  Круглое  не  расслышал  в  хриплых
переборах бас-гитары  и  лязге  ударных  ничего,  что  напоминало  бы  финал
музыкального произведения.  В  наступившей  тишине  стала  отчетливо  слышна
жиденькая трель дверного звонка,  на  который  майор  непрерывно  давил  уже
вторую минуту. Потом внутри послышались неторопливые шаги, замок щелкнул,  и
дверь приоткрылась.
   В образовавшуюся  щель  выдвинулось  лицо.  Лицо  это  было,  несомненно,
молодым, но поражало какой-то нездоровой  бледностью,  неприятным  застывшим
выражением и нехорошей худобой. Выбритый наголо  череп  матово  поблескивал,
оттопыренные уши торчали, как тарелки локаторов, и над  левым  ухом  темнела
большая  родинка.  Глаза  у  молодого   человека   были   глубокопосаженные,
серо-зеленые и смотрели  на  майора  со  скукой  и  пренебрежением,  как  на
случайно приблудившегося облезлого дворового пса.
   - Что надо, мужчина? - лениво поинтересовался обладатель этой  любопытной
физиономии.
   Майор открыл было рот, чтобы представиться, но тут  в  квартире  с  новой
силой грянул тяжелый металл. Теперь, когда между  источником  этого  рева  и
лестничной площадкой больше не было запертой двери, акустический  удар  едва
не опрокинул Круглова. В ту же секунду  бритый  мальчишка  увидел  сержанта,
который с угрюмым видом топтался позади Круглова. Он  стремительно  отпрянул
назад и попытался захлопнуть дверь, но оглушенный майор  успел  просунуть  в
щель ногу, ухватился за ребро дверного полотна и сильно рванул его на себя.
   Мальчишка отскочил в глубь прихожей. Он был тощий, костлявый и угловатый,
одетый, как и говорила соседка Скороходова, во все черное. На цыплячьей  шее
поверх черной футболки  болтался  на  металлической  цепочке  никелированный
кулон размером с екатерининский пятак -  пятиконечная  звезда,  вписанная  в
окружность.
   В прихожей сильно пахло сигаретным дымом. Майор повел носом,  но  ничего,
кроме  табака,  так  и  не  унюхал:  травкой  здесь,  по  крайней  мере,  не
баловались. Прижавшийся спиной к обремененной  плащами  и  куртками  вешалке
молодой служитель Сатаны что-то кричал, скаля мелкие желтоватые зубы, но  за
грохотом музыки его не было слышно. Круглов сделал знак сержанту, приказывая
взять мальчишку под охрану, и решительно двинулся на звук. "Ох и вломят  мне
за такую самодеятельность!" - подумал он мимоходом.
   Квартира  была  трехкомнатная,  довольно   большая   и   весьма   недурно
обставленная. В двух комнатах  было  аккуратно  прибрано,  а  дверь  третьей
оказалась закрыта. Музыка доносилась именно оттуда. "Несчастные  соседи",  -
подумал Круглов и повернул  ручку,  заранее  приоткрыв  рот,  чтобы  уберечь
барабанные перепонки.
   Он открыл дверь и задохнулся. Сказать, что запах табачного дыма усилился,
означало бы вообще ничего не сказать. Воздуха в комнате практически не было,
его полностью вытеснил сизый никотиновый угар, и  майор  подумал,  что  лицо
открывшего   входную   дверь   пацана   неспроста   показалось   ему   таким
синевато-бледным. Эта  густая,  малопригодная  для  дыхания  смесь  ритмично
вибрировала, сотрясаясь от зычного рева двух огромных  колонок,  укрепленных
под потолком в разных углах комнаты.
   За глухими шторами угадывались закрытые  жалюзи,  перекрывавшие  дневному
свету доступ в комнату; в  дыму,  мерцая  от  недостатка  кислорода,  горели
свечи. Их огоньки вздрагивали в такт  ударам  басовых  барабанов,  окрашивая
темноту в грязно-оранжевый мутноватый цвет. Все это напоминало  внутренность
печки, когда ее топят сырыми дровами. Разглядеть что-то в  этой  оранжеватой
мути было сложно, и майор первым делом нащупал выключатель.
   Под потолком  вспыхнул  светильник.  Быстро  осмотревшись,  майор  в  три
больших шага пересек комнату, разобрался  в  клавишах  мощного  музыкального
центра и сделал так, чтобы музыка прекратилась. Тишина упала,  как  огромная
ватная перина. Майору даже показалось, что он оглох.
   Привольно раскинувшийся поперек кровати молодой  человек  -  тоже  бритый
наголо и весь в черном, как ниндзя, - открыл глаза, вынул из зубов дымящуюся
сигарету и сел.
   - Э, мужик! - недовольным юношеским баском возмутился он. -  Ты  чего,  с
цепи сорвался? Весь кайф поломал, мосолыга!
   Не отвечая, Круглов шагнул к окну, с треском  раздернул  тяжелые  пыльные
шторы, рывком поднял до самого верха жалюзи и торопливо распахнул  форточку.
В комнату ощутимо потянуло свежим воздухом, и  майор  решил,  что  пока  что
постоит здесь.
   Он  еще  раз  огляделся,  давая  сидевшему  на  кровати  мальчишке  время
осмыслить ситуацию и  испугаться.  Пугаться  тому  наверняка  было  чего,  и
обстановка комнаты это только подтверждала.  На  стене  прямо  над  кроватью
висело перевернутое вверх ногами распятие, придвинутый  вплотную  к  кровати
столик был захламлен какими-то брошюрами, густо посыпан сигаретным пеплом  и
плотно уставлен пивными бутылками - как пустыми, так и полными. Пепельница в
виде человеческого черепа стояла здесь же, среди бутылок,  а  над  дверью  -
майор даже не поверил своим глазам - красовался, жутко скаля длинные широкие
зубы в недоброй ухмылке, рогатый коровий череп. Еще  один  череп,  когда-то,
судя по всему, принадлежавший крупной собаке, дружелюбно улыбался  майору  с
книжной полки. Как ни странно, помимо черепа на полке  было  довольно  много
книг. На специальном столике  в  углу  стоял  компьютер  с  большим  офисным
монитором. Майор отметил про себя, что компьютер мощный, наверняка  один  из
новейших, и решил, что это ему еще пригодится.
   Выдержав паузу, майор повернулся наконец к мальчишке, который все так  же
сидел на кровати и смотрел  на  незваного  гостя,  держа  в  руке  дымящуюся
сигарету. Увы, испуганным он вовсе не выглядел.
   - Ты кто? - спросил у него майор. - Скороходов или Суслов?
   - А тебе какое  дело?  -  вопросом  на  вопрос  ответил  юнец  и,  словно
спохватившись, сунул в рот свою сигарету. - Ты кто такой, дядя?  Сосед,  что
ли? Если насчет музыки, то вали отсюда, пока тебе здесь холку не  намяли.  С
семи ноль-ноль до двадцати трех ноль-ноль можем делать что хотим.
   Он явно не собирался пугаться. "Погоди, сопляк, - подумал Круглое. -  Еще
не вечер. Я тебя еще напугаю..."
   В это время дверь распахнулась, и в комнату заглянул  сержант.  Открывший
дверь подросток был с ним - сержант крепко держал его за плечо.
   - Этого куда? - угрюмо спросил сержант,  морщась  от  табачного  дыма.  -
Сразу в машину или вы с ним сначала побеседуете?
   - Надень браслеты и в машину, -  сухо  сказал  майор.  -  Хотя...  Ладно,
погоди. Посиди с ним где-нибудь.., в гостиной,  что  ли.  Сейчас  я  с  этим
закончу, - он небрежно кивнул в сторону сидевшего на кровати подростка, -  и
подойду к вам. Только постарайся, чтобы без синяков и прочих увечий. Ты меня
понял?
   - Чего ж тут не понять? - с  довольной  ухмылкой  сказал  сержант.  Видно
было, что он вовсю развлекается, получая от ситуации невинное  удовольствие.
- Пошли, красавец, - дружелюбно добавил он, обращаясь к своему  пленнику.  -
Классная у тебя Прическа! На зоне в самый раз будет.
   - Не имеете права! - без особой уверенности возмутился мальчишка.
   - Пойдем, пойдем, - спокойно сказал сержант. - Я тебе сейчас подробненько
растолкую, на что я имею право, а на что не имею...
   - Дверь прикрой, сержант! - крикнул им вслед Круг-лов. - Поплотнее!
   Он не спеша подошел к двери, проверил, плотно ли та закрыта,  и  выключил
ставший ненужным верхний свет. Подросток  следил  за  каждым  его  движением
округлившимися глазами. "Ага, - подумал майор, -  готов!  Навалил  в  штаны,
сверхчеловек? Погоди, то ли еще будет." В представлениях не  было  нужды,  и
Круглое с ходу взял быка за рога.
   - Фамилия? - казенным тоном  спросил  он,  недоброжелательно  разглядывая
подростка.
   - Скороходов, - ответил тот.
   Похоже, он хотел, чтобы это прозвучало как можно более нагло и вызывающе,
но голос его предательски дрогнул.
   - Допрыгался ты, Скороходов, - доверительно сообщил ему майор. - И дружок
твой  допрыгался.  Лет-то  вам  обоим  по  скольку  -  по  шестнадцать,   по
семнадцать?
   - Шестнадцать, - сказал Скороходов и неуверенно добавил:
   - С половиной.
   - Ах, даже с половиной! Значит, до перевода  во  взрослую  зону  остается
годика  полтора,  а  если  отбросить  предварительное  следствие,  то   год.
Всего-навсего! Ты ведь у нас Сатане служишь, верно? Значит, должен знать,  к
чему готовиться. Там, в зоне, тебе очень хорошо растолкуют,  что  такое  ад.
Расскажут, покажут  и  дадут  попробовать.  И  пробовать,  по  всему  видно,
придется долго.
   - Да чего вы привязались! - плачущим голосом выкрикнул Скороходов. Как-то
незаметно он начал обращаться к майору на "вы", и это был явный прогресс.  -
Чего вы меня пугаете? Думаете, дурачка себе нашли?  Не  делал  я  ничего,  и
нечего передо мной своей зоной трясти! Сами в ней сидите, если она  вам  так
нравится!
   - Ничего не делал? - переспросил майор. - А это что такое? - Он  взял  со
стола  одну  из  лежавших  там  брошюр  и  прищурился,  читая  название.   -
"Пришествие  Сатаны"...  Любопытно.  А  это?  "Как   стать   верным   слугой
дьявола"... Ну, и как же стать его верным слугой? А,  Виталий?  Может  быть,
для этого нужно слать учителю по почте записки  с  угрозами?  Или  пару  раз
позвонить ему по телефону?
   - Не понимаю, о чем вы, - угрюмо буркнул Скороходов. - Никому я не звонил
и ничего не писал. И книжки эти не мои, а Суслика. Он  их  на  улице  нашел.
Вот, решили почитать, но бросили. Неинтересно.
   - Нашел, говоришь? - спросил майор, разглядывая корешки стоявших на полке
книг. Судя по названиям, все они были примерно  одинакового  содержания,  за
исключением затесавшегося в  эту  компанию  пособия  по  рукопашному  бою  в
засаленном бумажном переплете. - Как же он такую кучу домой-то допер? Или он
их несколько раз находил?
   - А что, почитать нельзя? - агрессивно поинтересовался Скороходов.  -  За
это теперь в тюрьму, что ли, сажают? Вы это в школе  скажите,  вам  народ  в
шесть секунд памятник поставит и на крутую тачку скинется.
   - Читать можно, - согласился майор. - Читать  можно  что  угодно,  а  Вот
угрожать людям по телефону и в письменном виде нельзя.  Стены  разрисовывать
тоже нельзя, но это уже мелочь. А вот  убийство,  друг  Виталий,  это  такая
штука, которую тебе никто не простит - ни закон, ни люди.
   - Какое еще убийство?! - вскинулся Скороходов.
   - Тихо! - прикрикнул на него  майор.  -  Сидеть,  подозреваемый!  У  тебя
сейчас один выход: рассказать мне все раньше, чем твой дружок расколется.  А
он расколется, можешь не сомневаться. И ты расколешься, деваться тебе просто
некуда. Ты что же, думал, что тебе все это вот  так  просто  сойдет  с  рук?
Ошибочка вышла, гражданин Скороходов.
   - Да что вы на меня наезжаете? Ничего не пойму. Что  вам  от  меня  надо,
товарищ...
   - Гражданин, - - резко перебил подростка  Круг-лов.  -  Гражданин  майор.
Привыкай, Скороходов. По эту сторону проволоки у тебя теперь товарищей  нет,
одни граждане. Товарищи твои ждут не дождутся, когда тебя к ним посадят. Они
молоденьких любят, поверь мне. И справиться с ними будет посложнее,  чем  со
школьным сторожем.
   - С каким еще сторожем?! - чуть не плача, выкрикнул Виталий.
   - Которого ты убил, - сказал майор.
   Он как бы между делом подошел к шкафу, приоткрыл дверцу и бросил  быстрый
взгляд вовнутрь, потом приблизился к кровати и, приподняв  покрывало  носком
ботинка, заглянул  в  пыльное  пространство  под  ней.  Ничего  похожего  на
описанный Перельманом медный сервиз в комнате не было. Впрочем, Круглов и не
надеялся вот так, с ходу, взять убийц.  Сервиз  мог  быть  где-то  в  другом
месте, да и причастность Суслова и Скороходова к убийству сторожа вызывала у
майора некоторые сомнения. Майор брал подростка на пушку в надежде, что  тот
что-нибудь знает о ночном происшествии и поделится своими  знаниями,  спасая
собственную шкуру.
   - Я никого не убивал! - заявил подросток. - И вообще, мне нужен адвокат.
   Круглов только махнул рукой.
   - Какой еще адвокат, - рассеянно сказал он. - Сначала ты мне  расскажешь,
как сторожа завалил, а уж потом поговорим об адвокате.
   - Да я в глаза не видел никакого сторожа!
   - Ну да? Может, ты и записочек не писал? И пентаграмм своих на стенах  не
малевал? Вот этим? - майор схватил  валявшийся  на  подоконнике  аэрозольный
баллончик. Судя по маркировке, краска в нем была вовсе не черная,  а  синяя,
но в данный момент это не имело значения. - А?!
   - Ничего я не писал, - уперся Скороходов. - И не малевал.
   - Хороший у твоего друга компьютер, - резко меняя тему разговора,  сказал
майор. Он присел на вращающийся стул и  рассеянно  побарабанил  пальцами  по
клавиатуре. - Очень полезная штука. Ты не знаешь, твой Суслик  дневничок  не
вел? Сейчас мода такая пошла: хранить всякие записи не в папках и тетрадках,
а на жестких дисках...
   Скороходов едва заметно вздрогнул, отводя взгляд, и майор понял,  что  он
на верном  пути.  Все  эти  сверхчеловеки  просто  обожают  вести  дневники,
фиксируя в них каждый свой пук как очередной шаг на пути к высшему духовному
и физическому  совершенству.  Незаметно  усмехнувшись,  майор  уставился  на
подростка в упор  и  некоторое  время  сверлил  его  холодным  непроницаемым
взглядом.
   - Отлично, - сказал он после  паузы  и,  найдя  сетевую  кнопку,  включил
компьютер. Серый ящик системного блока едва слышно зажужжал,  на  нем  пошли
перемигиваться цветные лампочки. - Даю тебе последний шанс, Скороходов. Пока
эта штука грузится, у тебя еще есть возможность добровольно рассказать  все,
что ты знаешь о музее, стороже и угрозах в адрес.., ты  сам  знаешь,  в  чей
адрес, не буду тебе подсказывать. Это будет официально оформлено как явка  с
повинной и зачтется тебе при вынесении приговора.
   Он говорил нарочито монотонным, скучным, казенным тоном, даже не глядя на
подростка, и тот, как и следовало ожидать, не вынес этого тоскливого напора,
не оставлявшего ему никакой надежды. Все-таки это был не матерый уголовник и
даже  не  "братишечка"   из   какой-нибудь   подмосковной   группировки,   а
обыкновенный сопляк из вполне благополучной семьи, понятия не имевший о том,
что такое реальная жизнь, и  потому  возомнивший  себя  каким-то  особенным,
отличным от своих сверстников, стоящим на  ступень  выше  них.  Он  сломался
раньше,  чем  майор  закончил  свою  короткую  речь,  и  принялся  торопливо
выкладывать все, что знал.
   Как оказалось, знал он, увы, не много. Да, записки  и  телефонные  звонки
Перельману были делом его  рук  -  его,  Суслика  и  еще  парочки  таких  же
недоумков. Сочиняли они свои послания коллективно, а писал  их  он,  Виталий
Скороходов, лично. Эту ночь он  провел  дома,  в  своей  постели:  посмотрел
телевизор, сделал запись в своем "дневнике самонаблюдений" и спокойно  уснул
и ни о каких убийствах даже не слышал.  Утром  пошел  в  школу,  узнал,  что
занятия отменили, обрадовался и вместе с Сусловым отправился к нему домой  -
пить пиво, кайфовать  с  сигаретой,  слушать  музыку  и  читать  специальную
литературу, очень помогающую в самосовершенствовании.
   Выслушав   эти   признания,   майор   вздохнул   и   на   всякий   случай
поинтересовался, куда они с Сусловым девали сервиз.  "Какой  сервиз?"  -  на
мгновение  перестав  хлюпать  и  утирать  сопли  рукавом,   с   неподдельным
изумлением спросил Скороходов. Круглов в ответ лишь махнул рукой,  нашел  на
полке лист бумаги, ручку, вручил все  это  подростку,  велев  изложить  свои
показания в письменном  виде,  выключил  компьютер  и  пошел  разбираться  с
Сусловым.
   Юрий Суслов сидел на диване в гостиной и был  даже  бледнее,  чем  в  тот
момент, когда майор увидел его впервые. Шестипудовый сержант сидел  напротив
него, задом наперед оседлав красивый стул из красного дерева.  Облокотившись
на гнутую спинку, сержант курил и, прищурив  один  глаз,  другим  пристально
разглядывал подростка. Сигарету он держал в левой руке,  а  с  указательного
пальца правой, легонько покачиваясь, свисали вороненые браслеты  наручников.
По всему было видно, что Суслик готов к употреблению.
   Используя  показания  Скороходова  и  предполагаемый  дневник  Суслова  в
качестве дубины, майор расколол подростка в два  счета  и  с  разочарованием
обнаружил, что об убийстве тот  знает  не  больше  своего  приятеля.  Список
членов секты, данный майору Сусликом, был не намного обширнее того,  который
продиктовал ему Перельман. Майор не исключал возможности того, что подростки
умело  водят  его  за  нос,  но  такое  предположение  казалось  ему  весьма
сомнительным: на великих актеров эти сопляки никак не тянули, а  такая  игра
была бы под силу  только  по-настоящему  большому  и  талантливому  артисту.
Приходилось констатировать, что  казавшийся  поначалу  таким  многообещающим
визит в квартиру Сусловых закончился пшиком. Вот разве что идиотские выходки
с записками и телефонными звонками учителю  истории  на  время  прекратятся.
Если Перельману вздумается подать заявление, всю эту компанию "детей Сатаны"
можно будет притянуть к ответу. Не посадить конечно, но хорошенько  пугнуть.
Это было бы весьма и весьма полезно, решил майор.
   Он отобрал у подростков письменные показания и  покинул  квартиру,  велев
обоим "сатанистам" сидеть по домам и ждать повестки: брать их под  стражу  у
него не  было  никаких  оснований.  Он  и  без  того  сильно  превысил  свои
полномочия, но у него  теплилась  надежда,  что  перепуганные  подростки  не
станут  жаловаться  родителям  на  незаконные  действия  майора   уголовного
розыска. Тогда им пришлось бы подробно рассказать своим  предкам,  чем  были
вызваны эти незаконные действия, а такая перспектива их вряд ли устраивала.
   Если бы майор Круглов мог знать наперед, каким образом будут  развиваться
дальнейшие события, он без раздумий запер бы обоих мальчишек  не  то  что  в
камеру, а в каменный мешок, даже если бы это  стоило  ему  добытых  с  таким
трудом майорских звезд.
 
Глава 3 
 
   Незадолго  до  начала  описанных  выше  событий  Варвара  Белкина  крепко
поругалась с главным редактором. В последнее время они ругались чуть  ли  не
каждый день, хотя оба прекрасно понимали, что ругань ни к чему не  приведет.
Они были бессильны хоть как-то повлиять на  ситуацию,  в  которой  оказались
волей обстоятельств: главный редактор "Свободных новостей  плюс"  Якубовский
не мог ни разрешить Белкиной  печатать  то,  что  она  хотела  печатать,  ни
изменить строптивую журналистку, а та в свою очередь  не  могла  ни  сломить
сопротивление  главного,  ни  заставить   себя   заживо   похоронить   почти
вылупившуюся сенсацию.
   Речь снова шла  о  задуманном  Белкиной  цикле  разоблачительных  статей,
посвященных деятельности покойного бизнесмена Эдуарда  Таировича  Гаспарова,
убитого в собственном доме во время, как сообщалось  в  милицейской  сводке,
крутой бандитской разборки. Варваре Белкиной, которая  лично  присутствовала
при смерти этого уважаемого человека,  такая  формулировка  казалась  верхом
милицейского нахальства и  открытым  ущемлением  свободы  слова.  Уж  ей-то,
Варваре Белкиной, было не понаслышке известно, кем был, чем занимался и  как
закончил свой  жизненный  путь  бизнесмен  Гаспаров!  Кто,  как  не  Варвара
Белкина, раскопал грязную историю со снятым людьми  Гаспарова  порнофильмом,
из-за которого погибли трое школьниц? Кто, если не журналистка Белкина,  был
похищен из собственной квартиры бандитами Гаспарова и бог знает сколько дней
просидел в сыром подвале? Кто рисковал жизнью  и  едва  не  погиб  во  время
перестрелки в особняке  порнодельца?  Это  была  сенсация,  это  был  просто
суперэксклюзив, более того - это была чистейшая правда, даже не  нуждавшаяся
в приукрашивании, а главный редактор, кровно  заинтересованный  в  повышении
тиражей, не давал Варваре Белкиной раскрыть рта!
   Варвара, конечно, понимала,  что  у  Якубовского  имеются  весьма  веские
причины для такого поведения, но что это были за причины, оставалось  только
гадать. В голову ей лезли самые различные предположения.  Якубовского  могли
запугать угрозами, а могли и купить с потрохами. И то и другое  было  вполне
естественно и, с точки зрения Варвары, вовсе не бросало тени на  доброе  имя
главного редактора: такова жизнь, и что, в конце концов, такого драгоценного
могло быть в их бульварной газетенке, чтобы жертвовать ради этого головой  и
благосостоянием?
   Она и сама совершенно не собиралась приносить в жертву свободе  слова  ни
свое  здоровье,  ни  имущество,  ни  тем  более  жизнь.  Но   Варвара   была
журналисткой до мозга костей,  добыча  и  распространение  информации  давно
стали для нее единственно возможным образом жизни.  Владея  сенсацией  и  не
имея возможности  предать  эту  сенсацию  гласности,  Варвара  ощущала  себя
надутым сверх всякой меры  воздушным  шариком,  готовым  вот-вот  лопнуть  с
громким звуком  и  разлететься  в  клочья.  Это  было  непривычное  и  очень
неприятное ощущение; кроме того, сенсация - это живые деньги для  того,  кто
ее раскопал и вынес на свет, а деньги для Варвары Белкиной никогда  не  были
лишними. Этим и объяснялась та ярость, в которую приводили Варвару регулярно
повторявшиеся отказы Якубовского опубликовать уже готовые материалы  и  дать
"добро" на продолжение расследования.
   Якубовский безумно устал от этого бесконечного противоборства. Порой  ему
хотелось махнуть на все рукой и разрешить Варваре печатать все, что взбредет
ей в голову, положившись на авось. Но ему было известно то,  чего  не  знала
Варвара: вдова Гаспарова вернулась из-за границы  и  временно  поселилась  в
Москве, а  все  права  на  газету  после  смерти  Эдуарда  Таировича  теперь
принадлежали ей. То, что казалось Белкиной сенсацией,  на  самом  деле  было
петлей, готовой затянуться на шее "Свободных новостей плюс", и в особенности
- на шее главного редактора этого уважаемого издания.
   Вдова Гаспарова, истеричная новорусская дамочка, при всей своей  глупости
догадалась  не  обнародовать  связи  своего  покойного  мужа  с   приносящим
стабильный доход изданием. Подумать было страшно  предложить  ей  напечатать
что-то, порочащее ее дорогого покойника!
   Дура или нет, Гаспарова обладала широчайшими связями, доставшимися ей  по
наследству  от  муженька,  и  могла  сделать   с   газетой   все,   что   ей
заблагорассудится:  задушить  экономической  удавкой,  продать  с   молотка,
уволить всех сотрудников до последней уборщицы и набрать на их место  новых,
а то и попросту заказать главного  редактора,  чтоб  другим  неповадно  было
чернить светлую память об  уважаемом  Эдуарде  Таировиче.  Хуже  всего  была
полная непредсказуемость этой богатой истерички,  и  Якубовский  уже  третий
месяц жил словно  в  кратере  вулкана:  и  оставаться  на  месте  нельзя,  и
выбраться  не  получается.  А  тут  еще  эта  Белкина  со  своей  бульдожьей
хваткой... И ведь возразить ей нечего!  Материал  действительно  убойный,  и
вывел ее на этот материал не кто-нибудь, а он, главный редактор  Якубовский,
самолично. Вот в этом самом кабинете он дал ей  задание  и  выплатил  аванс,
который она честно и, как всегда, блестяще отработала. И  потом,  журналист,
стремящийся, несмотря на все преграды, докопаться до  истины,  всегда  имеет
моральное преимущество  перед  редактором,  который  без  объяснения  причин
затыкает ему рот. А как их объяснишь, эти  причины?  Варвара,  конечно,  все
поймет и  даже  не  осудит,  но  она  журналист  божьей  милостью,  для  нее
журналистика важнее личных обстоятельств  главного  редактора,  да  и  жить,
опять же, на что-то надо. Она же просто вежливо извинится и уйдет  в  другую
газету. Ее везде примут с распростертыми объятиями, она же примадонна, а  не
главный редактор, которых в Москве сколько угодно... И там, в другой газете,
буквально на следующий день после ухода из "Свободных новостей плюс" взорвет
свою бомбу, не забыв присовокупить к уже имеющимся материалам полученную  от
Якубовского информацию. Она произведет фурор и в очередной раз докажет,  что
равных ей в журналистике мало, а  от  "Свободных  новостей  плюс"  останутся
рожки да ножки.  А  уж  от  главного  редактора  принадлежавшей  порнодельцу
Гаспарову газеты не останется даже мокрого места... Времена нынче крутые, не
успеешь оглянуться, как станешь безработным с волчьим билетом в зубах, а  то
и вов се отправишься на тот свет.
   "Смыться бы отсюда хоть на время, - подумал Якубовский, украдкой наблюдая
за Варварой из-под полуопущенных век. - В отпуск бы уехать,  к  морю...  Или
хотя бы лечь в больницу. С сердечным приступом, например.  Чтобы  лежать  на
спине,  смотря  в  белый  потолок,  и  чтобы  беспокоиться  было   строжайше
противопоказано. Идея. Меняю журналиста Белкину на инфаркт  миокарда.  Можно
даже на два инфаркта. На три - это уже многовато, а два будут в самый раз."
   Бледная от злости  Варвара  резким  жестом  выхватила  из  принадлежавшей
главному редактору пачки  третью  по  счету  сигарету,  небрежно,  по-мужски
сунула ее в  угол  густо  накрашенных  губ  и  принялась  чиркать  колесиком
зажигалки. Онемевшие от ярости пальцы слушались ее плохо, зажигалка никак не
желала срабатывать. Варвара раздраженно брякнула ее на стол  и  выжидательно
уставилась на редактора.
   Якубовский длинно вздохнул, вынул свою зажигалку и дал Варваре прикурить.
После этого он поднялся, кряхтя, обошел стол, позвенел ключами, открыл сейф,
вынул оттуда початую бутылку коньяка и сделал в сторону Варвары приглашающий
жест бутылочным горлышком. Белкина сидела к нему спиной, прямая, как  палка,
и курила глубокими нервными затяжками, так что жест Якова Павловича  остался
незамеченным. Тогда Якубовский энергично встряхнул бутылку, заставив  коньяк
аппетитно булькнуть.
   - Не буду я с вами пить, - не  поворачивая  головы,  непримиримо  сказала
Варвара. - Вы меня не  любите,  я  вас  ненавижу  -  чего  добро  понапрасну
переводить?
   - Так уж и понапрасну, - миролюбиво сказал Яков Павлович.
   - Конечно! - с вызовом ответила Варвара. - Я вам не алкаш. Я,  во-первых,
женщина, а во-вторых, журналист. Как женщина я могу выпить с симпатичным мне
мужчиной, чтобы легче было затащить его в койку и чтобы он при этом поверил,
будто не я его, а он меня снял. А как журналист я пью либо с теми, кто  дает
мне информацию, либо с теми, кто ее у меня покупает и печатает.  Спать  я  с
вами не собираюсь - не в коня корм, печатать вы меня не хотите... Какого  же
дьявола я потащусь через полгорода домой в пьяном виде? Еще  в  вытрезвитель
заберут.
   - Ну вот, - со  вздохом  сказал  Якубовский,  ставя  на  стол  бутылку  и
блюдечко с подсохшим лимоном. - Опять ты за свое...  Пойми,  Варвара,  я  не
могу это напечатать. Просто  не  могу.  Физически.  При  всем  моем  к  тебе
уважении - не могу! И потом, это уже просто неактуально. Три месяца  прошло,
про Гаспарова твоего все давно забыли, даже дело о его смерти, насколько мне
известно, закрыто. Информация о перестрелке прошла по всем  СМИ,  так  какой
смысл махать кулаками после драки?
   Он наполнил рюмки и осторожно, боясь расплескать, подвинул  одну  из  них
Варваре. Белкина покосилась  на  коньяк,  как  мышь  на  укрепленный  внутри
мышеловки кусочек сыра.
   - Никто из этих ваших СМИ не докопался  до  правды,  -  сказала  она  уже
гораздо  более  спокойным  тоном.  -  Да,  занимался  бизнесом,  ну,   убит,
похоронен... А что касается следствия, то оно закрылось вовсе не потому, что
все выяснилось, а просто потому, что спросить стало некого.  По-вашему,  это
нормально, что Супонев, правая рука Гаспарова, повесился в камере?  Думаете,
его совесть замучила? Лично мне кажется, что  в  роли  совести  на  сей  раз
выступил кто-то из конкурентов или деловых партнеров Гаспарова. Кто-то, кому
очень не хотелось, чтобы его имя было названо. И я уверена, что смогу  найти
этого человека.
   - Чепуха какая, - сказал Якубовский, поднимая рюмку. - Давай лучше выпьем
и забудем об этой истории.
   - Да не хочу я ни о  чем  забывать!  С  какой  это  радости?  Чего  ради,
спрашивается?
   - Ради меня, например, - негромко  произнес  Яков  Павлович.  -  Материал
отменный, Варвара, но публиковать его нельзя. Несвоевременно это, понимаешь?
Несвоевременно и очень опасно  для  нас  обоих.  Пожалей  старика.  Ни  одна
сенсация не стоит того, что может с нами обоими  случиться.  Ты  молодая,  у
тебя впереди этих сенсаций еще будет воз и  маленькая  тележка...  Ну  их  к
дьяволу, этих порнократов. Пусть себе давят друг друга до полного  взаимного
уничтожения, нам-то зачем в эту бойню соваться? А, Варвара? Ну, я тебя очень
прошу.
   Варвара  зябко  повела  плечами,  резким  жестом  ввинтила  в  пепельницу
выкуренную всего лишь до половины сигарету и взяла рюмку.
   - Я давно ждала, что вы это скажете, -  нехотя  проговорила  она.  -  Три
месяца вы меня за нос водите, дорогой  мой  Яков  Павлович,  и  вот  наконец
соизволили высказаться напрямую. Да и то - ну что  вы  мне  сказали?  Ничего
вразумительного. Одни эмоции. А  мы  с  вами  журналисты  и  работаем  не  с
эмоциями, а с голыми фактами, которым  придаем  ту  или  иную  эмоциональную
окраску по собственному усмотрению. Ну что мне с вами делать?
   - Послушаться, - предложил Якубовский. - Хотя бы для разнообразия.
   - Почему это я должна вас слушаться? - вяло  возмутилась  Варвара,  вертя
перед глазами рюмку с коньяком.
   - По трем причинам. Я твой начальник - это раз. Я  вдвое  старше  тебя  и
желаю тебе только добра - это два. И наконец, я лучше  тебя  информирован  и
точно знаю, что из твоей затеи не выйдет ничего хорошего, кроме плохого. Это
три. По-моему, достаточно. И учти, что информация, о которой  я  только  что
упомянул, абсолютно для тебя бесполезна и очень вредна для здоровья.
   - Бесполезной информации не бывает, - еще более вяло возразила Белкина.
   - Бывает, - заверил ее Якубовский. - Еще как бывает! У меня же она есть.
   - Интересный образец так называемой логики,  -  заметила  Варвара.  -  По
форме сильно напоминает пресловутую женскую логику, изобретенную  некоторыми
самодовольными самцами исключительно в целях самоутверждения, а  по  сути  -
казуистическая белиберда.
   - Хорошо  сказано,  -  похвалил  Якубовский  и  залпом  выпил  коньяк.  -
Грамотно.  Слушай,  что  ты  делаешь  в  журналистике?   В   тебе   погибает
профессиональный спичрайтер. Если ты станешь писать речи для политиков,  это
будут  гениальные  произведения.  Звучать  они  будут  сверхубедительно,   а
главное, никакой электорат не поймет в них ни слова.
   Варвара фыркнула и тоже выпила.
   - Вот именно, - сказала она, подвигая к Якубовскому пустую рюмку.  -  Вот
это и есть главный вопрос: что я делаю в журналистике? Писать мне не дают, а
кушать, между тем, хочется постоянно. Я вам не какой-нибудь худосочный мешок
с костями, -  она  потянулась  и  провела  ладонями  сверху  вниз  по  своим
напоминающим виолончель формам, - мне нужно держать себя в  порядке,  а  для
этого нужно не только регулярно питаться, но еще и одеваться, и краситься...
А вы меня коньяком поите, как будто я за этим на работу прихожу. Я  работать
сюда прихожу. Точнее, зарабатывать.
   Яков Павлович вздохнул, закряхтел, по локоть запустил  руки  в  выдвижной
ящик своего обширного  стола  и  начал  копаться  там,  совершая  стесненные
движения плечами и время от времени нагибаясь, чтобы одним глазом  заглянуть
под крышку.
   Варвара наблюдала за этими знакомыми манипуляциями с растущим  интересом.
"Неужели даст? - думала она. - Точно, даст. Интересно, сколько?  И  с  какой
радости? Я уже месяц  не  сдавала  ему  ничего,  кроме  заметок  для  отдела
происшествий. За что же он собирается мне заплатить? Дура ты,  Белкина.  Как
это за что? За молчание! Неужели его все-таки подмазали и все эти  слезливые
причитания  -  просто  способ  оставить  себе  побольше,  а  мне  отстегнуть
поменьше? Ладно, посмотрим,  в  какую  сумму  вы  оцениваете  мое  молчание,
уважаемый господин Якубовский. Продаваться нам не привыкать, но  дешево  нас
не купишь..."
   Яков Павлович со стуком задвинул ящик, вынул из-под стола руки и  положил
их перед собой, сцепив ладони в замок. Из этого замка торчала тощая стопочка
зеленых бумажек. Варвара поймала себя на  том,  что  деньги  притягивают  ее
глаза, как сильный магнит, заставила себя отвести взгляд от ладоней главного
редактора и с нарочито равнодушным видом закурила очередную сигарету.
   - Триста, - сказал Якубовский, кладя деньги на стол.
   - Странная сумма, - откликнулась Варвара, заставляя себя не  смотреть  на
деньги, в которых, как всегда, остро нуждалась. - Для милостыни многовато, а
для отступного слишком мало.
   -  Цинизм  -  оружие  слабых,  -  ввернул  Яков  Павлович  вычитанную   в
незапамятные времена цитату.
   - А я и есть слабая, - сказала Варвара. - Я слабая женщина, а меня  здесь
затирают, унижают и оскорбляют.  На,  сиротка,  денежку...  Мне  подачки  не
нужны, я умею зарабатывать себе на хлеб.
   - На хлеб, - фыркнул Якубовский.
   - Знаешь, сколько хлеба можно съесть на триста долларов? Ни в одно платье
не влезешь. И потом, кто здесь говорит о подачках? Это аванс.  У  меня  есть
для тебя работа.
   - Ушам своим не верю, - сказала Варвара. - Да неужто?  А  что  произошло?
Чью-нибудь кошку переехал самосвал?
   - Мне нужна  статья  о  Басманове,  -  не  обращая  внимания  на  сарказм
подчиненной, сказал главный редактор. - Хорошая статья, развернутая. Как  ты
умеешь.
   - О  Басманове?  -  Варвара  недовольно  поморщилась.  -  Это  который  с
чайником?  Да  что  же  тут  разворачивать?  Ну,  эмигрант   первой   волны,
белогвардеец... Ну, удачно женился, хорошо вложил деньги жены, разбогател.
   Коллекционер произведений искусства, одна из самых богатых  коллекций  во
Франции. Ну, помер благополучно и завещал своей исторической  родине  чайник
работы Фаберже... Между прочим, бред какой-то: Фаберже и вдруг чайник. Сроду
Фаберже никаких  чайников  не  делал.  Скоро  утюги  работы  Челлини  начнут
всплывать. С бриллиантами и изумрудами... И вообще,  о  чем  тут  писать?  С
момента оглашения завещания прошло два месяца, и  за  два  месяца  нам  этим
чайником все уши прожужжали. Меня лично от этого чайника уже тошнит, что  уж
говорить о ни в чем не повинных читателях?
   - Ты все сказала?
   - выждав несколько секунд, спросил Якубовский. -  Лично  мне  показалось,
что ты хотела поработать. Я даю тебе задание.  Задание  звучит  так:  в  эту
субботу в министерстве культуры состоится торжественная  церемония  передачи
дара господина Басманова российской стороне.  Приедут  французы,  все  будет
очень официально и торжественно, с  речами  и  банкетом.  На  банкет  нашего
брата, конечно, не пустят...
   - А вот это вопрос спорный, - негромко пробормотала Варвара.
   - Тем более, - согласился редактор. - В твоих способностях я  никогда  не
сомневался. Так вот, все, что я тебе сейчас сказал, изложено в пресс-релизе,
разосланном министерством культуры. То  есть  на  эту  церемонию  из  нашего
брата-журналиста не придет только ленивый да  еще,  может  быть,  смертельно
больной. Телевидение, радио и  вообще  все  на  свете...  В  такой  ситуации
слепить из этого дерьма конфетку сможешь только ты, Варвара.
   - Сомнительно, - сказала Белкина. - Но за  комплимент  спасибо.  Разрешаю
налить мне еще двадцать граммов. Чем черт не шутит: вдруг  вы  мне  все-таки
понравитесь?
   - Уволь, - с улыбкой сказал Якубовский, наполняя рюмки. - Ты что,  смерти
моей хочешь?
   - По-моему, смерть в моей постели для мужчины вашего  возраста  не  менее
почетна, чем на поле боя, - лукаво сказала Варвара.
   - Так оно и есть, - согласился редактор. - Но  я  человек  мирный..,  уже
давно, - добавил он, немного подумав. - Давай вернемся к нашим  баранам.  До
субботы еще четыре дня. Если заняться  делом  вплотную,  можно  как  следует
подготовиться. Мне видятся  в  этой  теме  кое-какие  перспективы.  Вот  ты,
например, только что возмущалась: какое отношение Фаберже имеет  к  кухонной
утвари и, в частности, к этому чайнику? Резонный вопрос, между  прочим.  Так
почему бы тебе не попытаться найти на него ответ? Вопросов тут много. Что за
чайник? Почему чайник, а не.., вот же черт!., не утюг? Откуда? Каким образом
попал во  Францию  и,  в  частности,  в  коллекцию  этого  белогвардейца?  В
пресс-релизе было упомянуто, что чайник восстановлен в первоначальном  виде.
Что это значит? Что, к нему ручки какие-нибудь припаивали, носик? Тогда  где
его настоящий, родной носик? Золото не ржавеет, и значит, потерянная  деталь
до сих пор лежит в чьем-то комоде. Это  же  настоящий  детектив!  И  никакой
порнографии...
   - Ну да, - насмешливо подхватила  Белкина.  -  После  выхода  статьи  всю
Россию непременно охватит  эпидемия  кладоискательства.  Граждане  поголовно
отправятся рыться на чердаках и свалках в надежде отыскать золотую ручку  от
чайника...
   - А почему бы и нет? Пусть себе роются. А вдруг действительно  найдут?  И
ты не ленись, поройся в архивах, поспрашивай  знающих  людей.  Чем  черт  не
шутит? Вдруг действительно что-то интересное нащупаешь?  Читатель  устал  от
бандитских некрологов, а тут прямо  приключенческий  роман:  золото,  война,
революция, эмиграция, потерянное и возвращенное сокровище...
   - Заказ ясен,  -  сказала  Варвара.  -  Этакая  романтическая  сказка  со
счастливым концом. Господи, чем только не приходится заниматься из-за денег!
   Она решительно сгребла со стола купюры и поднялась, на мгновение сверкнув
белозубой улыбкой. Главный редактор улыбнулся в ответ, подумав  о  том,  что
головная боль,  оказывается,  бывает  порой  удивительно  красивой.  Варвара
Белкина была его постоянной головной болью, но газета держалась на плаву  во
многом благодаря ей.
   Когда  журналистка  ушла,  на  ходу  убирая  деньги  в  сумочку  и   явно
прикидывая, на что их потратить, Якубовский вздохнул и снова  наполнил  свою
рюмку. Вопрос о Гаспарове был снят - на время, а  может  быть,  и  навсегда.
Право же, за это стоило выпить.
 
*** 
 
   Сергей загнал машину в гостеприимно распахнутые ворота  гаража,  выключил
двигатель и некоторое время неподвижно сидел за рулем, привыкая к тому,  что
он снова дома и никуда не  должен  торопиться.  Стоило  на  секунду  закрыть
глаза,  как  перед  ним  сразу  же  возникала   дорога:   нагретый   неярким
сентябрьским солнцем асфальт, пестрящий несущимися навстречу белыми полосами
разметки, бесконечные просторы убранных полей, отдыхающих в ожидании  нового
посева, подернутые голубоватой дымкой очертания гор на горизонте, а потом  и
сами горы -  старые,  выветренные,  крошащиеся,  сначала  пологие,  а  потом
становящиеся  все  выше  и  круче,  -  и  горные  серпантины,   где   справа
возвышается,  уходя  в  самое  небо,  испещренная  поперечными  бороздами  и
трещинами отвесная стена, а слева зияет пропасть, на дне которой  курчавится
темная зелень деревьев, белеют  торчащие  из  нее  верхушки  скал  и  тускло
блестит на солнце серо-стальная змейка неглубокой  прозрачной  реки.  Тамара
жутко  боялась  серпантинов  и,  когда  дорога,  нырнув  в  тоннель,   круто
поворачивала и пропасть вдруг оказывалась не слева, а справа,  в  нескольких
сантиметрах  от  бешено  вращающихся  колес,   крепко   зажмуривала   глаза,
вцеплялась обеими руками в дверную ручку и  сидела  так  до  тех  пор,  пока
Сергей со смехом не  сообщал  ей,  что  опасность  миновала  и  обрыв  снова
перекочевал на левую сторону шоссе.
   Время от времени  на  склонах  возникали  небольшие  селения  или  просто
отдельные домики - белые стены, красная  черепица,  кудрявая  зелень  садов.
Сергей никак не мог взять в толк, откуда здесь,  в  этих  отвесных  каменных
горах, берется вода. В конце концов он не утерпел и пристал с расспросами  к
хозяйке придорожной закусочной. Оказалось, что в  большинстве  случаев  воду
привозят снизу, из долин, в автомобильных цистернах. Тогда Дорогин  перестал
понимать другое: что заставляет людей здесь жить? Найти ответ на этот вопрос
ему так и не удалось: помешал языковой барьер, а возможно, и что-нибудь еще.
   А потом дорога пошла под  уклон,  страшное  ущелье  осталось  позади,  на
склонах стали встречаться уничтоженные страшными летними пожарами  оливковые
рощи. Сергей сотни  раз  встречал  в  художественной  литературе  выражение:
"дуплистые стволы олив", но лишь теперь, когда он своими глазами увидел  эти
светло-серые, словно сплетенные из толстых веревок, пронизанные десятками  и
сотнями разнокалиберных отверстий деревья, до него окончательно дошел  смысл
этой заезженной фразы. Склоны спускались к дороге искусственными  террасами,
и на этих террасах росли сады и оливковые  рощи.  А  еще  через  пару  часов
впереди и внизу вдруг распахнулось море.  Они  вышли  из  машины  и  увидели
далеко внизу, прямо у себя под  ногами,  игрушечный  городок  и  похожую  на
иллюстрацию к детской сказке каменную крепость на  мысу...  До  города  было
рукой подать, но спуск по серпантину занял почти час.
   Бархатный сезон на Адриатике тоже был похож на сказку: теплое  прозрачное
море, ласковое солнце, которое не  обжигает,  галечные  пляжи,  ярко-голубое
небо и непроглядные южные ночи, под покровом которых было так хорошо  любить
друг друга. Волны лизали подножия древних крепостей и  обломки  рухнувших  в
море  циклопических  стен,  пронизанных  узкими  бойницами,  а  по  ночам  к
набережной  приплывали  привлеченные  ярким  электрическим  светом  рыбы   и
тыкались  в  серо-желтые  камни  парапета  своими  удивленными   лупоглазыми
мордами.  Мальчишки  ловили  маленьких  каракатиц,  стоя  на   камнях.   Они
забрасывали в воду леску, к концу которой вместо крючка был  привязан  кусок
белого хлеба, и глупое головоногое вцеплялось в добычу своими щупальцами, не
выпуская ее даже тогда, когда его рывком вытаскивали из  воды  и  бросали  в
плетеную корзину. Сияя разноцветными огнями,  на  берегу  вертелось  чертово
колесо, и просто невозможно было поверить, что в этом сказочном  краю  могут
быть какие-то проблемы, о которых так много говорили по телевизору люди,  ни
разу не ступавшие на этот зажатый между отвесными горами  и  ласковым  морем
каменистый берег.
   Но бархатный сезон кончился, как рано или поздно кончается все на  свете,
в том числе и отпуска  медицинских  работников.  С  моря  потянуло  холодным
ветром, цвет воды изменился, стал каким-то жестким, неприветливым,  и  волны
больше не шептали, накатываясь на галечный пляж, а  зло  бились  о  него  со
звуком, напоминающим пощечину.  В  один  из  таких  дней,  сидя  на  террасе
открытого кафе и наблюдая за волнами, Сергей  совершенно  случайно  заметил,
что Тамара украдкой разглядывает под столом карманный  календарик  и  хмурит
тонкие брови, подсчитывая, сколько дней осталось ей  до  выхода  на  работу.
"Соскучилась?" - спросил он, и Тамара молча кивнула, а потом дотронулась  до
его запястья и благодарно пожала его своими прохладными  длинными  пальцами.
"Пора", - понял Сергей, и на следующее утро  покрышки  их  автомобиля  опять
запели свою монотонную гулкую песню, с каждым оборотом колес  унося  их  все
дальше от сказочного побережья.
   Дорогин открыл глаза, с хрустом потянулся, уперевшись сжатыми кулаками  в
крышу салона, и с улыбкой дотронулся пальцем  до  изогнутого  желтого  клюва
рыбы-попугая, чье пустотелое чучело болталось  под  зеркалом  заднего  вида.
Рыба  была  совсем  небольшая,  чуть  побольше  детского  кулачка,  и  очень
забавляла Тамару удивленным  выражением  своей  птичьей  физиономии.  Так  и
казалось, что она вот-вот взмахнет несуществующими крыльями, разинет клюв  и
скрипучим голосом  испорченной  электронной  игрушки  произнесет:  "Попка  -
дурак!" или еще что-нибудь столь же содержательное.
   От  легкого   прикосновения   Сергея   чучело   закачалось,   неторопливо
поворачиваясь вокруг своей оси, словно осматривалось на новом месте.  Взгляд
стеклянных глаз показался Дорогину изумленным, как будто рыба никак не могла
понять, куда это ее занесло.
   "Где ж тебе понять, - подумал Сергей,  неторопливо  вытряхивая  из  пачки
сигарету и закуривая. Вылезать из машины не хотелось - точнее,  было  просто
лень. Мерно тикал двигатель, остывая после двухдневной гонки, тихо булькала,
стекая обратно в радиатор, охлаждающая жидкость, в гараже  было  сумрачно  и
тихо. Чучело рыбы-попугая раскачивалось на прозрачной  леске,  как  маятник,
постепенно укорачивая  взмахи.  Когда  оно  совсем  остановилось,  застыв  в
неподвижности и уставившись на Сергея правым глазом, Дорогин  снова  толкнул
его пальцем, заставив возобновить движение. - Где тебе что-нибудь понять,  -
мысленно обратился он к рыбе, - когда в голове у тебя ничего нет, кроме пары
кубических сантиметров воздуха? А если бы и было там что-то,  так  много  ли
тебе от этого пользы? Я, например, уже давным-давно перестал понимать что бы
то ни было, хотя назвать меня пустоголовым чучелом можно разве что  со  зла.
Вот съездил на море, сменил обстановку, отдохнул... От  чего,  спрашивается?
От какой такой работы вы так сильно  устали,  господин  Дорогин?  И  что  вы
намерены делать дальше? Опять отдыхать?"
   Он усмехнулся, вспомнив некоторые из своих  затей,  призванных  наполнить
его жизнь хоть каким-нибудь смыслом. Например, свой первый и последний  опыт
на писательском поприще. Идею подсказала ему Тамара.  "Попробуй,  -  сказала
она. - Ты мне, конечно, ничего не рассказываешь, но я все-все про тебя знаю.
Того, что ты повидал, хватит на сто романов, так что  тебе  даже  выдумывать
ничего не придется. Так, изменить кое-что, подпустить всяких красот... Ты же
у меня знаменитым станешь!"
   Дорогин опять усмехнулся. Знаменитым... Спорить с Тамарой было трудно: он
отлично понимал, что помимо уютного  дома,  материального  достатка  и  даже
самой  нежной  любви  женщине  нужно  от  мужчины  кое-что  еще,  а   именно
возможность гордиться  своим  избранником.  Можно,  конечно,  объяснить  эту
потребность обыкновенным женским тщеславием и махнуть на нее рукой: от добра
добра не ищут! А можно попытаться хотя бы на время стать таким, каким  хочет
видеть тебя твоя любимая. Тем более что никаких срочных дел у тебя нет  и  в
ближайшее время не предвидится.
   Он попытался. Эта попытка отняла  у  него  месяц  жизни  и  невообразимое
количество сгоревших дотла нервных клеток. Закончилась она, как и  следовало
ожидать, ничем: однажды утром Сергей сел в глубокое кресло у камина, положил
на колени папку со своей незаконченной рукописью  (писал  он  от  руки,  как
Хемингуэй) и стал вынимать из нее страницу за страницей.  Вынимал,  пробегал
глазами,  качал  головой  и  бросал  в  огонь.   Это   выглядело   чертовски
аристократично, и,  глядя  на  себя  со  стороны,  Дорогин  испытывал  очень
противоречивые чувства:  ему  было  смешно  и  обидно  одновременно.  Смешно
потому, что вот он, взрослый,  самостоятельный,  серьезный,  в  общем-то,  и
многое повидавший на своем веку дядя, сидит  перед  камином,  нарядившись  в
стеганый халат, и жжет  рукопись,  как  герой  дешевой  мелодрамы.  А  обиду
вызывал тот простенький факт, что он - взрослый, неглупый, прошедший огонь и
воду и медные трубы, опытный, сильный и так далее, - оказался  абсолютно  не
способен передать словами то, что  видел,  чувствовал,  думал,  переживал  и
делал собственными руками. Ему действительно ничего не нужно было высасывать
из пальца; садясь писать, он всегда очень четко представлял себе все, о  чем
намеревался  рассказать,  но  через  десять  минут  оказывалось,  что   слов
катастрофически не хватает,  а  те,  что  есть,  никуда  не  годятся.  Фразы
получались сухими, корявыми и бесцветными, как куски шлака,  мысли  прыгали,
как блохи, и были туманными, и сюжет расползался, как обветшалая тряпка, так
что в конце концов Сергей переставал понимать, о чем он пишет. Это  вызывало
бессильную ярость: события, которые он пытался описать, были  в  его  памяти
живыми и яркими, а то, что выходило на бумаге, казалось,  не  имело  с  ними
ничего общего. Потом он заметил, что по мере того,  как  его,  с  позволения
сказать, работа  с  жутким  скрипом  продвигалась  вперед,  сами  факты  его
биографии начали как бы засыхать, обесцвечиваться и  становиться  такими  же
сухими, корявыми и даже как будто выдуманными от нечего  делать  из  головы,
как и его писанина. Это выглядело так, словно, прилежно  карябая  ручкой  по
бум аге, он уродовал,  уничтожал,  стирал  из  памяти  собственное  прошлое.
Осознав это, Сергей оставил свои литературные упражнения, сжег  рукопись  и,
свернув в тугой комок, запрятал в самый дальний угол  шкафа  свой  роскошный
стеганый халат.
   - Так-то, рыба, - вслух сказал Сергей рыбе-попугаю и потушил  сигарету  в
пепельнице.
   Рыба-попугай деликатно промолчала, глядя сквозь запыленное лобовое стекло
на стеллаж с инструментами и едва заметно покачиваясь. Дорогину почудилась в
этом покачивании немая укоризна, и он  сердито  щелкнул  рыбу  по  твердому,
залитому толстым слоем лака хвосту, заставив ее заплясать на леске.
   - Не твое рыбье дело, - сказал он, и тут раздался стук в боковое окошко.
   Сергей повернул голову и увидел Тамару - красивую, загорелую,  веселую  и
немного усталую с дороги.  Наклонившись,  она  заглядывала  в  машину  через
полуопущенное стекло.
   - С кем это ты тут общаешься? - удивленно спросила Тамара.
   - Объясняю твоей рыбе, что...
   - Что?
   - Да я и сам толком не знаю, - рассмеявшись, признался Сергей. - Поэтому,
наверное, и не могу ей ничего доказать.
   - А ты уверен, что не можешь? - поддержала игру Тамара. - А вдруг  она  с
тобой целиком и полностью согласна, только молчит?
   - Как же, согласна, - проворчал Сергей, выбираясь из машины. - Ты  только
полюбуйся на ее недовольную физиономию!
   - На ее месте ты тоже вряд ли стал бы улыбаться, - заметила Тамара.
   - Ни разу в жизни не был на  ее  месте,  -  сказал  Дорогин.  -  И  очень
надеюсь, что не буду. Зачем тебе надувной мужчина?
   Он шутливо обнял Тамару за талию одной рукой и притянул к себе.
   - Я тебя всякого люблю. Станешь надувным - привяжу на  веревочку  и  буду
повсюду носить с собой,  как  воздушный  шарик.  Перестань,  я  вся  потная,
пыльная и пахну, наверное, отвратительно, - сказала Тамара, выворачиваясь  у
него из рук.
   Сергей поймал ее и снова притянул к себе.
   - Ты пахнешь незабудками и ландышами, - сообщил он и, не  удержавшись  от
маленькой мести, добавил:
   - Я тебя всякую люблю.
   - Негодяй, - сказала Тамара и уперлась  обеими  руками  ему  в  грудь.  -
Господи, да что же ты такой здоровенный-то? Прямо как  железный...  Прекрати
немедленно, что это за конский флирт! Да еще в гараже...
   - В открытом гараже, - целясь поцеловать ее в  губы,  уточнил  Сергей.  -
Настежь... Ты знаешь, что оказание сопротивления при  задержании  усугубляет
вину и утяжеляет последствия?
   Тамара резко повернула голову влево, и губы  Дорогина  скользнули  по  ее
щеке.
   - Знаю, - слегка задыхаясь, ответила она. - Я, может быть, именно этого и
добиваюсь. А то взял моду - с рыбами секретничать...
   - Так, - сказал Сергей.  -  Все,  пеняй  на  себя.  Чаша  моего  терпения
переполнена, уже через край течет. Берегись, женщина! Придется тебе ответить
за твои насмешки!
   Он присел, быстро обхватил Тамару поперек талии и одним движением вскинул
на плечо, как свернутый в  рулон  ковер.  Тамара  забила  обтянутыми  узкими
джинсами ногами и принялась понарошку колотить его по спине кулачками.
   - Ой, - торопливо шагая к выходу из  гаража,  восклицал  Дорогин,  -  ой,
больно!
   - Ты куда меня  несешь,  разбойник?  -  смеясь,  спросила  Тамара,  когда
Дорогин, не опуская ее на землю, боком протиснулся в дверь дома.
   - Куда прикажете, принцесса! -  ответил  Сергей.  -  Повелевайте!  Так  в
ванную или сразу в спальню? - добавил он деловито.
   В ответ Тамара звонко, от души шлепнула его ладонью  по  заднему  карману
джинсов.
   - Ой, - снова сказал он. - Понял, понял. Разберусь сам...
   Через час он  оторвал  голову  от  подушки  и,  приподнявшись  на  локте,
посмотрел на Тамару. Она спала на правом боку, повернувшись к нему спиной  и
совсем по-детски подложив под щеку сложенные лодочкой  ладони.  Лицо  у  нее
было спокойное и умиротворенное, на красивых губах блуждала тень  загадочной
улыбки. Зрелище было знакомое, и Сергей в который уже раз подумал, что отдал
бы многое за возможность узнать,  что  снится  Тамаре,  когда  она  вот  так
улыбается во сне. Несколько раз он спрашивал ее об этом,  но  Тамара  только
пожимала плечами:  своих  снов  она,  как  правило,  не  помнила  и  па-тому
утверждала, что не видит их вообще. Сергей  осторожно  укрыл  ее  простыней,
бесшумно встал, закрыл жалюзи, чтобы солнечный свет не разбудил  Тамару,  и,
прихватив со спинки стула джинсы, на цыпочках вышел из спальни.
   Он старался не шуметь, чтобы дать Тамаре возможность выспаться с  дороги.
Делать в огромном  доме,  за  месяц  их  отсутствия  насквозь  пропитавшемся
сиротливым запахом нежилого помещения, было абсолютно нечего. Сергей почесал
бровь, прикидывая, чем бы заняться, и вдруг вспомнил, что их чемоданы до сих
пор лежат в багажнике автомобиля. Вот тебе и занятие, решил он и  направился
в гараж.
   Он открыл багажник и выгрузил из него чемоданы и сумки  с  подарками  для
знакомых. Подарков было довольно много: Тамара всегда  старалась  не  забыть
никого из своих коллег, не избалованных обилием денег и частыми заграничными
поездками. Как правило, это были безделушки, подобранные по принципу  "дорог
не подарок, а внимание". Кроме того,  как  давно  догадался  Сергей,  Тамаре
доставлял невинное удовольствие сам процесс выбора, приобретения и  вручения
сувениров.  Она  обожала  выгружать  набитые  пестрой  дребеденью  сумки   и
упаковывать каждую безделушку на  свой  лад,  предвкушая  радость  знакомых,
которым эти подарки достанутся.
   Захлопнув багажник, он взялся было за ручки чемоданов, но вспомнил, что у
него есть в  гараже  еще  одно  дело.  Дело  это  не  было  ни  срочным,  ни
интересным, но его следовало сделать просто для порядка.
   Он прошел в угол и с грохотом отодвинул стоявший на крышке тайника ящик с
болтами и прочим металлическим хламом. Сентябрь выдался теплым, дождей почти
не было, и доски оказались сухими, ничуть не разбухшими. Сергей отставил  их
к стене и заглянул в тайник.
   Объемистый стеклянный цилиндр с деньгами и золотом  был,  разумеется,  на
месте. Дорогин вынул сигареты и закурил, сидя на корточках  на  краю  ямы  и
глядя вниз, как удачливый кладоискатель, у  которого  уже  не  осталось  сил
радоваться найденному сокровищу. Вид денег давно перестал возбуждать  Сергея
Дорогина,  и  даже  заключенная  в  этой  многомиллионной   груде   долларов
потенциальная опасность его больше не пугала, как не  пугает  выходящего  на
проезжую часть пешехода теоретическая возможность угодить под  самосвал.  Он
смотрел на деньги равнодушно, хотя их, пожалуй, с лихвой хватило бы  на  то,
чтобы купить на корню половину Государственной думы.  "Герой,  -  с  иронией
подумал он о себе самом. - Просто граф Монте-Кристо. Интересно, что было бы,
если, отвалив крышку тайника, я обнаружил бы  внутри  пустую  яму  с  кучкой
мусора на дне? То-то забегал бы, наверное... Жизнь сразу обрела бы смысл,  и
стимул бы появился, и желание что-то делать, и легкость во всем теле..."
   Он прислушался, не донеся до губ  тлеющий  окурок.  Ему  показалось,  что
где-то звонит телефон, и через секунду он понял, что так оно и есть. Телефон
звонил в холле первого этажа, и звук доносился в гараж  через  две  открытые
двери. Аппарат в холле был  старомодный,  без  электронных  наворотов,  зато
такой голосистый, что его можно было без труда услышать,  находясь  в  любой
точке дома и даже во  дворе,  при  условии,  что  входная  дверь  оставалась
открытой, как это было сейчас.
   "Вот же дьявол упорный,  -  с  досадой  подумал  Дорогин,  вслушиваясь  в
монотонные нескончаемые трели и торопливо закрывая тайник. - Называется, дал
жене выспаться... Этот трезвон мертвого поднимет. Нужно было  его  выключить
ко всем чертям. Как же это я не догадался?"
   Он быстро задвинул на место ящик с болтами, маскируя тайник, и,  на  бегу
отряхивая ладони, опрометью выскочил из гаража, в последнюю секунду чудом не
споткнувшись о стоявший на дороге чемодан. "Чуют они, что ли?  -  думал  он,
несясь к входной двери, из-за которой доносились упорные звонки. - Не успели
порог переступить - и на тебе! Или звонят  просто  наудачу,  проверяют  -  а
вдруг мы уже приехали?"
   Он ворвался в холл, плюхнулся на диван и сорвал с телефона трубку.
   - Слушаю! - неприветливо бросил он в микрофон.
   - Ой, какой ты сердитый,  Дорогин!  -  сказала  Варвара  Белкина.  Сергей
закатил глаза: судя по  игривому  тону  журналистки,  разговор  обещал  быть
долгим. - Ты почему к телефону не подходишь? Спите вы там, что ли?
   - Тамара  спит,  -  со  сдержанным  неодобрением,  адресованным  Варваре,
ответил Сергей. - Устала с дороги. Двое суток на колесах...
   - Я уже  не  сплю,  -  сказала  Тамара,  появляясь  на  верхней  площадке
лестницы. Она еще не успела причесаться, на правой  щеке  розовел  рубец  от
наволочки, а глаза были  заспанными.  -  С  вами  поспишь...  Это,  конечно,
Варвара?
   Сергей кивнул, испытывая некоторую неловкость.  Какой  бы  современной  и
эмансипированной женщиной ни была  Тамара,  она  никогда  не  скрывала,  что
ревнует  Дорогина  к  красивой,  эффектной  и  напрочь  лишенной  комплексов
журналистке.  Это  было  довольно  неприятно  и  создавало  массу   ненужных
сложностей, но Сергей вынужден был признать, что на месте Тамары вел бы себя
точно так же, если не хуже. Если бы кто-то  попросил  его  проиллюстрировать
фотографиями Камасутру, он обязательно пригласил бы  в  качестве  фотомодели
Варвару. Кроме того, Белкиной явно нравилось поддразнивать Тамару, заставляя
ее ревновать, и Сергей часто задумывался над тем, какова же  на  самом  деле
доля шутки в этих заигрываниях журналистки.
   - Слушай, извини! - с умело разыгранным раскаянием говорила тем  временем
Белкина. - Я ведь даже не знала, что вы уезжали! Такая у меня сейчас на всех
фронтах непруха, что хоть волком вой...
   - А у тебя всегда так, -  устраиваясь  поудобнее  в  предчувствии  долгой
беседы, сказал Сергей. - Сначала сплошная непруха и  полный  останов,  потом
вдруг оказывается, что на тебя охотятся три бандитские группировки, а  ты  в
это время находишься в плену у четвертой.
   Тамара глазами спросила, в чем дело, и  он  в  ответ  махнул  рукой:  все
нормально. Тамара кивнула и вышла. Через несколько  секунд  Сергей  услышал,
как на кухне зашумела набираемая в кофеварку вода.
   - Ты вечно все преувеличиваешь, Дорогин, - сказала Варвара. - Тебя  бы  к
нам в газету, в отдел происшествий.
   Публика проливала бы над твоими заметками крокодиловы слезы.
   - Нет уж,  уволь,  -  откликнулся  Сергей.  -  Тоже  мне,  нашла  работу:
журналист! Кто тебе вообще сказал, что это профессия?  Вы  же  просто  банда
болтунов и сплетников.
   - Ты сегодня на редкость любезен, - без тени обиды сказала Белкина. - Так
и сыплешь комплиментами. А профессия, дорогой мой, это не то,  что  приносит
пользу обществу, а то, за что платят деньги. Кто это  такой  -  общество?  У
меня нет ни друзей, ни родственников с такой фамилией. Зато  я  хорошо  знаю
парня по  имени  Бенджамин  Франклин.  Когда-то  давно  он  был  президентом
Соединенных Штатов, а теперь стал лучшим другом россиян. Все россияне, и я в
том числе, обожают коллекционировать его портреты. И в  связи  с  этим  хочу
тебе сообщить, что я получила очередное редакционное задание.
   - Поздравляю, - осторожно сказал Дорогин, для которого намерения  Варвары
после этого сообщения стали ясны до мельчайших подробностей.
   - Спасибочки, - сказала Варвара. - Только вот какое дело: времени у  меня
в обрез, а беготни предстоит чертова уйма.
   - Сочувствую, - еще более осторожно сказал Дорогин.
   - Я в тебе не ошиблась, - довольным тоном  сообщила  Белкина.  -  Значит,
завтра в десять у меня. Договорились?
   -  Стоп-сигнал!  -  скомандовал  Дорогин.  -  О  чем  это  мы   с   тобой
договорились?
   - Ну как же! - обиделась Варвара. - Я же тебе битый час толкую,  что  мне
просто необходима машина с водителем. Ты сказал, что сочувствуешь, а значит,
готов помочь. О чем тут  еще  разговаривать?  Учти,  что  я  трачу  на  тебя
драгоценное рабочее время.
   - Слушай, Варвара, а может, ты воспользуешься такси? - предложил  Сергей.
- Я даже согласен взять на себя часть расходов...
   - Такси?! - у Варвары был такой голос, словно ее только что  незаслуженно
и очень грубо оскорбили. - На четверо суток? Ты что, миллионер?  Лично  я  -
нет.
   - И я - нет, - не моргнув глазом соврал  Дорогин.  -  Но  не  считаю  это
достаточно веским поводом для самоубийства.
   - Брось, Дорогин, - сказала Варвара. - Какое еще самоубийство? Мы знакомы
сто лет. Ты же меня знаешь...
   - Потому и не хочу  связываться,  -  вставил  Сергей,  уже  понимая,  что
Белкина не отстанет и что с завтрашнего утра ему снова предстоит мотаться  с
нею по всей в Москве в поисках приключений на свою шею.
   - Клянусь, - торжественно произнесла Варвара. - Клянусь  светлой  памятью
Бенджамина Франклина, что ничего опасного или  хотя  бы  интересного  нам  с
тобой  не  предстоит.  Век  стодолларовой  бумажки  не  видать!  Просто  мне
действительно надо обежать всю Москву и, возможно, не один раз.  Все  музеи,
все исторические архивы, всех антикваров и коллекционеров,  которых  удастся
найти... Да, и еще министерство культуры! В общем, тоска  зеленая  и  полные
ноздри пыли веков.
   - А редакционная машина? - без всякой надежды спросил Сергей.
   - А ее продали,  -  огорошила  его  Варвара.  -  Сотрудникам  нечем  было
платить, вот шеф и толкнул нашу тележку с аукциона. Представляешь?
   - С трудом, - сказал Дорогин, который действительно был очень удивлен. Он
не мог знать, что своим тяжелым  финансовым  положением  "Свободные  новости
плюс" обязаны ему лично. Если  бы  не  его  вмешательство,  владелец  газеты
Эдуард Гаспаров был бы жив и здоров по сей день,  а  в  могилу  вместо  него
отправилась бы не в меру  любознательная  и  удачливая  журналистка  Варвара
Белкина. - С ума сойти! Неужели ваши дела действительно так плохи?
   - Вообрази себе, - сказала Варвара. - Уже три месяца перебиваемся с хлеба
на воду, как будто это Гаспаров перед смертью нас проклял.
   - Н-да, - проговорил Дорогин.
   - Очень может быть, что и проклял. Согласись, у него для этого  были  все
основания.
   - Да ну тебя, Дорогин! Прямо мороз по коже... Так ты поможешь?
   - Я подумаю, - сдержанно сказал Сергей.
   - Значит, поможешь, - обрадовалась Варвара. - Ну все, до завтра. Извинись
за меня перед Тамарой, поцелуй ее. Хорошенько поцелуй!
   - Сам как-нибудь разберусь, - пообещал Дорогин, сдерживая улыбку.
 
Глава 4 
 
   Перед уходом на работу Тамара сказала, грозно нахмурив тонкие брови:
   - Передай Варваре привет и скажи, что,  если  она  опять  втянет  тебя  в
какую-нибудь историю, я ее просто убью. Лично. Вот этими вот руками.
   - Руками не стоит, - серьезно сказал Сергей. - У вас с ней разные весовые
категории.
   - Ничего, справлюсь. Или приглашу в гости и отравлю. Не  забывай,  что  я
медицинский работник. Кто-нибудь из наших врачей выдаст справку о смерти,  в
которой будет написано, что она упала с лестницы и сломала  себе  шею.  Муки
совести я как-нибудь переживу, зато она  больше  не  будет  заставлять  тебя
рисковать головой только для того, чтобы  написать  в  своем  желтом  листке
очередную гадость.
   - Ладно, - пообещал Дорогин, - передам слово в слово. Ты только на  своих
больных не тренируйся.
   - Больные - это святое, - сказала Тамара. - Хотя порой  попадаются  такие
типы, что руки чешутся: так бы и удавила.
   - У тебя сегодня превосходное настроение, - сказал Сергей.
   - Ты просто излучаешь оптимизм.
   Ну, в чем дело?
   - Это все из-за твоей Варвары, - нехотя призналась Тамара. -  Я  понимаю,
что это глупо, но мне все время кажется, что она положила  на  тебя  глаз  и
только ждет подходящего момента, чтобы отбить.
   -  Отбить,  обвалять  в  муке  и  положить  на  сковородку,  -  задумчиво
пробормотал Муму. - Жарить до образования золотисто-коричневой корочки...
   - Шути, шути, - вздохнула Тамара. - Дошутишься.
   - Ты же знаешь, что все это чепуха, - сказал Сергей. - Варвара не годится
мне в любовницы. Ей нужен теленок, чтобы таскать его за собой на  веревочке,
а я не такой.
   - Но вертит она тобой как хочет, - заметила Тамара.
   - Не правда, - слегка покривив душой, ответил Муму. - Просто мы друзья..,
даже не друзья, а скорее уж боевые товарищи.
   - Это еще никогда и никому не мешало.
   - Мне мешает, - твердо сказал Сергей. - И ей тоже, поверь.
   - Верю, - сказала Тамара. - Тебе я верю, а ей.., ну просто не получается.
Ты же знаешь, что все бабы дуры.
   - Не все, - возразил Дорогин. - Ты у меня самая умная, самая  красивая  и
вообще самая-самая. Одна на всем белом свете.
   - Скажи что-нибудь еще, - попросила Тамара.
   - Еще? Пожалуйста. Еще ты рискуешь опоздать на работу.
   Проводив Тамару, Муму  стал  собираться  в  Москву.  Неприятный  утренний
разговор оставил в душе мутный осадок, словно что-то нехорошее уже произошло
или должно было вот-вот произойти. Сергей немного посидел на крыльце,  глядя
на зеленевший за высоким забором сосновый  бор  и  цеплявшиеся  за  верхушки
деревьев, похожие на легкие клочья ваты  облака.  Он  выкурил  три  сигареты
подряд, думая о Тамаре, стараясь мысленно собрать всю свою любовь и  теплоту
в один пучок и послать этот луч ей вслед, чтобы оградить ее от дурных мыслей
и злых людей. А что еще он мог сделать?  Можно  было,  конечно,  перезвонить
Варваре и твердо отказаться от участия в ее очередной затее. В конце концов,
она бы это как-нибудь пережила. Но,  действуя  таким  образом,  очень  легко
перейти от маленьких уступок к большим,  а  потом  и  окончательно  утратить
последние остатки свободы. Свобода - это не самоцель, решил Дорогин. Свобода
- это то, что отличает человека от домашнего  животного.  Любовь  ненасытна,
она всегда стремится сделать человека своим заложником, парализовать  его  и
намертво приковать к ногам любимой, как.., как  чугунное  ядро.  Даже  самый
преданный пес  может  смертельно  надоесть,  если  он  только  и  умеет  что
приносить хозяину тапочки да смотреть на него  влюбленными  карими  глазами.
Как в том старом анекдоте: назовите постельную принадлежность из трех  букв.
Ответ: муж. Зачем Тамаре говорящий диванный валик, даже если он умеет латать
крышу и дарить цветы? Она первой устанет от такой любви  и  будет  абсолютно
права. Да она и сама это отлично понимает, просто совладать  с  собой  часто
бывает гораздо труднее, чем с десятком самых ярых недругов.
   Подняв себе таким образом настроение, Сергей вывел  из  гаража  машину  и
вскоре уже гнал ее в сторону Москвы, прибавляя газу на  крутых  поворотах  и
рискованно обгоняя попутчиков. Погода была просто отличная, машина  идеально
слушалась руля, двигатель ровно гудел под длинным обтекаемым капотом, и Муму
дал себе волю, в полной мере насладившись быстрой ездой  и  тугим  встречным
ветром, врывавшимся в приоткрытое окно. Этот ветер окончательно выдул из его
головы все тревожные мысли, и Сергей сбросил газ и притормозил перед  постом
ГИБДД на въезде в город с огромным сожалением.
   К дому Белкиной он  подъехал,  когда  часы  на  приборной  панели  машины
показывали девять пятьдесят три.
   Разумеется, Варвара даже не подумала спуститься вниз и  подождать  его  у
подъезда: такое поведение было совершенно не в ее правилах. Дорогин почти не
сомневался, что журналистка все еще валяется в постели, а если  уже  встала,
то до сих пор слоняется из комнаты в комнату  заспанная  и  в  одном  белье,
пытаясь сообразить, на каком она свете. Белкина была типичной совой,  причем
совой убежденной, опытной и умеющей  извлекать  из  своей  приверженности  к
ночному образу  жизни  максимум  удовольствия  и  пользы.  Кроме  того,  она
неукоснительно  следовала  неизвестно  кем  выдуманному   правилу,   которое
гласило, что уважающая  себя  женщина  просто  обязана  повсюду  опаздывать.
Впрочем, правило это у нее распространялось только на  встречи,  не  имеющие
прямого отношения к ее главному делу - добыче информации.
   Он запер машину и поднялся к Варваре. Здесь его ждал сюрприз: Белкина  не
открывала дверь и вообще никак не реагировала на звонки.  Наученный  горьким
опытом, Дорогин предположил худшее и первым делом осмотрел замки. Замки были
в полном порядке и при поверхностном осмотре показались ему нетронутыми.  Он
снова позвонил в дверь, а потом придавил кнопку  звонка  большим  пальцем  и
держал целую минуту, слушая, как за дверью переливаются  электронные  трели.
Если Варвара была жива и находилась внутри, она наверняка услышала  бы  этот
шум даже сквозь самый крепкий сон.
   - Куда, куда вы удалились? - пробормотал Дорогин  и  стал  спускаться  по
лестнице.
   Торчать на площадке, трезвоня  в  дверь,  ему  не  хотелось.  Позвоню  из
автомата, решил он. А если она не ответит и на  телефонный  звонок,  подожду
часок в машине и с  чистой  совестью  поеду  домой.  А  можно  заскочить  на
Мосфильмовскую к Сан Санычу,  проведать  старика,  попить  чайку...  Правда,
подарок для него остался дома, но это поправимо...
   Он старательно думал о пустяках, не давая тревожным мыслям прорваться  на
поверхность сознания. В самом деле, куда могла подеваться Варвара? Да еще  в
такую рань - по ее понятиям, конечно... Или она  вообще  не  ночевала  дома?
Белкина - дама непредсказуемая. После  ее  вчерашнего  звонка  прошли  почти
сутки, а за сутки она вполне  могла  затеять  что  угодно  -  от  внезапного
бурного  романа  до  столь  же  внезапного  и  неожиданного  для  нее  самой
журналистского  расследования  со  всеми  вытекающими   отсюда   неприятными
последствиями.
   "Давай-ка для разнообразия все-таки предположим, что у Варвары  роман,  -
решил Дорогин. - Хватит с нее неприятностей. Да и с меня тоже...  Пускай  бы
она встретила мужчину своей мечты: молодого, красивого, богатого и  готового
сделать богатой ее. Я таких не очень люблю, но моего мнения в данном  случае
никто  и  не  спрашивает.  Главное,  что  такая  встреча  объясняет  все:  и
отсутствие Варвары дома с утра пораньше, и  то,  что  она,  похоже,  начисто
забыла о нашей договоренности..."
   Он услышал  вопли  автомобильной  сигнализации,  когда  был  на  площадке
второго этажа. Дорогин ускорил шаги. Последний лестничный марш он  преодолел
бегом, толчком распахнул дверь подъезда и сразу же увидел Белкину,  которая,
засунув руки в  карманы  длинного,  похожего  на  старинный  сюртук  жакета,
бродила вокруг его машины, время от времени задумчиво  пиная  колеса.  После
каждого пинка сигнализация  принималась  причитать  с  новой  силой,  словно
машина  была  живым  существом,  протестовавшим   против   такого   вольного
обращения.  Сидевшие  на  скамеечке  у  соседнего  подъезда  старухи   зорко
приглядывались  к  Белкиной,  явно  прикидывая,  вызвать  им   милицию   или
разобраться с хулиганкой своими силами.
   Сергей  улыбнулся,  между  делом  удивившись  тому  облегчению,   которое
испытал, увидев Белкину живой и здоровой. В  глубине  души  он  не  очень-то
верил клятвам Варвары, обещавшей, что их совместная деятельность ограничится
только музеями и  архивами.  Она  могла  сколько  угодно  говорить,  что  не
намерена влезать ни в какие криминальные истории, и при  этом  свято  верить
собственным словам, но Муму  успел  основательно  ее  изучить  и  знал,  что
намерения Варвары Белкиной, как правило, сильно отличаются от ее  поступков.
Она принадлежала к той категории людей, которые, увидев золотого  идола,  не
могут удержаться, чтобы не ковырнуть его ногтем: а вдруг подделка? И  не  ее
вина, что под тонким слоем позолоты действительно сплошь и рядом оказывалось
олово, а то и просто сушеное овечье дерьмо... Хранилища  музеев  и  архивные
подвалы скрывают в себе очень много информации,  которую  многие  богатые  и
влиятельные люди предпочли бы похоронить навеки,  а  Варвара  Белкина  была,
есть и будет универсальным прибором для выкачивания информации - самоходным,
не нуждающимся в подзарядке, самопрограммирующимся и обладающим великолепным
чутьем на скандалы и сенсации.
   Дорогин вынул из кармана брелок с ключом  от  машины  и  нажатием  кнопки
отключил сигнализацию. Сирена коротко вскрикнула в последний раз и  смолкла.
Белкина  удивилась  и  пнула  колесо.  Отключенная  сигнализация  продолжала
молчать. Варвара пнула  колесо  посильнее,  как  будто  потусторонние  вопли
сигнализации доставляли ей удовольствие, но и этим ничего не добилась.
   - А ты ее, проклятую, камнем, - вкрадчиво посоветовал  Дорогин,  бесшумно
подойдя к Варваре со спины.
   Белкина вздрогнула, резко обернулась, но, увидев Дорогина, расслабилась.
   - Развлекаешься? - спросил Сергей, открывая перед ней дверцу  автомобиля.
- Где это ты бродишь с утра пораньше?
   У него вдруг возникло очень неприятное предположение, почти уверенность в
том, что Варвара все-таки ухитрилась влипнуть в очередную историю  и  теперь
прячется, боясь даже на минутку  зайти  домой.  А  весь  вчерашний  разговор
насчет музеев, архивов и скучного задания был затеян только для отвода глаз,
чтобы Муму согласился помочь. Расчет был верный: Варвара  точно  знала,  что
Дорогин ее в беде не бросит.  По  телефону  он  еще  мог  бы  отказаться,  а
теперь... Теперь поздно.
   Придерживая распахнутую перед журналисткой дверцу машины,  Сергей  окинул
двор и окна домов быстрым профессиональным взглядом. Все было спокойно.
   Белкина заметила этот  взгляд  и  возмущенно  фыркнула.  -  Ты,  кажется,
вообразил, что я обвела тебя вокруг пальца? -  с  вызовом  спросила  она.  -
Расслабься. Ничего интересного нам с тобой, увы, не предстоит.
   Сергей мягко закрыл за ней дверцу, сел  за  руль  и  снова  посмотрел  на
Варвару. Да, она совсем не походила на  беглянку  в  этом  своем  облегающем
мини-платьице и длинном просторном жакете. Макияж у нее тоже  был  в  полном
порядке, накладывала она его явно не второпях, и пахло от нее не  страхом  и
потом, а дорогими духами. Прическа, как всегда,  без  затей,  да  и  к  чему
какие-то затеи, когда у тебя такие роскошные волосы? На шее скромное  колье,
которое на первый взгляд выглядит как бижутерия, но  это  только  на  первый
взгляд. На самом деле никакой бижутерией здесь не пахнет. Ногти на  руках  в
идеальном порядке: любовно  отполированы,  обработаны,  ухожены  и  сверкают
темным лаком.
   Именно ногти убедили Сергея в том, что Варвара не лжет.  Уж  если  у  нее
хватило времени и желания заниматься ногтями, значит, ничего  любопытного  в
ее жизни действительно не происходит. Есть  время  заняться  собой  и  между
делом состроить кому-нибудь глазки...
   - Ты так на  меня  смотришь,  -  сказала  Белкина,  -  что  мне  начинает
казаться, будто впереди  у  меня  все-таки  маячит  какое-то  приключение..,
скорее приятное, чем опасное.
   - Не обольщайся, - сказал Сергей. - Я просто пытаюсь сообразить,  где  ты
была, раз уж получить ответ от тебя не удается.
   - Фи, - разочарованно сказала Варвара, - всего-то... Если хочешь знать, я
была в министерстве культуры. - Она без спроса вытянула сигарету из лежавшей
на приборном щитке пачки и выжидательно уставилась на Дорогина. Муму чиркнул
зажигалкой и дал ей прикурить. - Мерзавцы, -  продолжала  Варвара,  выпуская
через нос две толстые струи дыма.  -  Представляешь,  назначили  встречу  на
восемь пятнадцать! Я им как вчера позвонила, так у меня на весь остаток  дня
настроение испортилось. Из-за всякой ерунды подниматься в такую рань!
   - Перезвонила бы мне, -  сказал  Дорогин,  запуская  двигатель.  -  Я  бы
приехал пораньше и отвез тебя в твое  министерство...  Кстати,  что  ты  там
делала?
   - А! - Варвара досадливо махнула рукой  с  зажатой  в  ней  сигаретой.  -
Общалась с пресс-секретарем. Этакий лощеный хорек, вонючка в галстуке. Ведет
себя так, словно я пытаюсь выведать у него военную тайну. Как будто  это  не
они затеяли всю эту бодягу, а я...
   -  Какую  бодягу?  -  спросил  Муму,   видя,   что   Варваре   необходимо
выговориться.
   - Ты что-нибудь слышал о Басманове?
   -  О  Басманове?  А,  это  тот  французский  коллекционер!  Белогвардеец,
кажется... Слышал конечно.  Все  уши  о  нем  прожужжали.  Очередной  шаг  к
улучшению российско-французских отношений. Что-то такое он нам завещал.
   -  Что-то...  -   передразнила   Варвара.   -   Поехали   в   центральный
исторический... Не что-то, - продолжала она, когда Дорогин тронул  машину  с
места и вывел ее со двора на улицу, - а золотой чайник  работы  Фаберже.  По
слухам, чайник этот принадлежал царской фамилии.
   - Интересно, - сказал Дорогин. - Только я что-то не слышал, чтобы Фаберже
занимался какими-то чайниками. Пасхальные яйца - это понятно, это у всех  на
слуху. Украшения, безделушки всякие, статуэтки, мелкая пластика - это да. Но
чайники... Впрочем, я не специалист.
   - Специалисты тоже разводят руками, - сказала Варвара. - Так,  во  всяком
случае, утверждает этот министерский хлыщ. Но в том, что это именно Фаберже,
никаких сомнений нет. Чайник прошел чуть ли  не  сотню  экспертиз  -  именно
потому, что это чайник, а  не  брошка  какая-нибудь.  Представляешь  себе  -
чайник! Не уменьшенная копия, не безделушка, а вполне нормальный  заварочный
чайник, только золотой и с царским гербом.
   - Ну и что? - пожал плечами Дорогин, перестраиваясь  в  левый  ряд.  -  В
конце концов, Фаберже был официальным  поставщиком  царской  семьи.  Значит,
поступил такой заказ... Не понимаю, почему ты этим занимаешься.
   - Это все Якубовский, - проворчала Варвара. - Совсем с ума сошел. Кстати,
тот материал, который мы с тобой летом  раскопали,  он  мне  так  и  не  дал
напечатать.
   - Про Гаспарова?
   - Ну да! Представляешь, уперся и ни  в  какую!  Неактуально,  говорит.  А
по-моему, ему то ли заплатили, то ли припугнули его так, что он  готов  меня
зубами загрызть, лишь бы я помалкивала.
   - М-да, - неопределенно сказал Дорогин. Ему было известно об этой истории
гораздо больше, чем Варваре, и он подозревал,  что  за  странным  поведением
главного  редактора  стоит  конкурент  убитого  Гаспарова  Андрей   Петрович
Мамонтов. Но сообщать о своих подозрениях  журналистке  Муму  не  собирался.
Мамонт был очень опасным человеком,  и  связываться  с  ним  по  собственной
инициативе Дорогин не хотел.
   - Вот тебе и "м-да"! - сердито продолжала Белкина. - Я с ним третий месяц
собачусь. А тут этот чайник подвернулся. В субботу его привезут в Москву.  В
министерстве культуры состоится церемония передачи. Церемония! Речи, музыка,
шампанское, операторы с камерами, целое стадо писак... И  все  вокруг  этого
несчастного чайника. Тоска! Как представлю себе все это, прямо скулы сводит.
Но мы, продажные журналисты, обязаны писать то, за что нам платят, и  писать
добросовестно. Тем более что у нас не  ежедневная  газета,  а  еженедельник.
Если дать обыкновенную информашку с  опозданием  на  пять  дней,  это  будет
полный пшик. Кому интересно читать то, о чем  почти  неделю  назад  подробно
рассказали по телевизору?
   - И теперь ты должна  подсыпать  в  эту  преснятину  соли  и  перчику,  -
закончил за нее Дорогин. - Да, тебе не  позавидуешь.  Слушай,  а  ты  сочини
что-нибудь этакое, скандально-детективное... Басманов умер, Фаберже умер, не
говоря уже о царской семье, так что судиться с  тобой  никто  не  станет.  А
публика  будет  довольна.  Дураки  станут  неделю  обсуждать  все  перипетии
сочиненной тобой истории, а умные в  течение  той  же  недели  будут  ругать
желтую прессу и покупать вашу газету для того, чтобы повозмущаться по поводу
твоей статьи. Нет, правда... Ну, зачем тебе в архив?
   - Ты не оригинален, - вздохнула Варвара. - Я уже об этом думала. Если  бы
это была стопроцентная преснятина, я бы, наверное, так и поступила, очень уж
деньги  нужны.  Но  тут  есть  один  просвет,  который  сулит   определенные
перспективы...
   - Вот как?
   - Да. Видишь ли, с  этим  чайником  вышла  какая-то  странная  история...
Только учти, Дорогин, если ты кому-нибудь проболтаешься, я тебя уничтожу!  Я
первая это раскопала, это моя добыча, понял?
   - Да понял, понял, - с улыбкой ответил Сергей.  -  Ты  же  знаешь,  я  не
болтлив и терпеть не могу журналистов.., кроме  тебя,  конечно,  -  поспешно
добавил он, перехватив свирепый взгляд Белкиной.
   - Ладно, верю, - проворчала Варвара, закуривая новую сигарету. - Так вот,
этот пресс-секретарь из министерства то ли в самом деле ничего не знает,  то
ли темнит. Но там очень кстати оказался один тип из французского  посольства
- культурный атташе, кажется. По-моему, я ему понравилась...
   - Ну, еще бы, - усмехнулся Дорогин, живо представив  себе,  как  все  это
происходило. Охотясь за информацией, Белкина превращалась  в  беспощадную  и
абсолютно беспринципную  хищницу,  и  вырваться  из  ее  когтей  было  почти
невозможно. Бедный атташе, подумал Сергей. Заглянул по делу  в  министерство
культуры - культуры,  а  не  обороны  или  внутренних  дел!  -  и  угодил  в
мясорубку...
   - И нечего иронизировать, - обиделась Белкина. -  По-твоему,  я  не  могу
понравиться солидному мужчине? Между прочим, он пригласил меня на ужин.
   - Бедный атташе,  -  не  удержался  Дорогин.  Варвара  ухмыльнулась,  как
капитан пиратского фрегата, готовящийся взять на абордаж беззащитный галеон.
   - Еще не бедный, - сказала она. - Бедность  у  него  впереди.  Ты  будешь
слушать или нет?
   - Буду, - кротко ответил Дорогин. - Уже слушаю. Так  что  там  за  темная
история с этим чайником?
   - История не то чтобы темная, но  какая-то  странноватая...  Оказывается,
Басманов приобрел чайник еще в двадцатом году. Угадай где?  В  Стамбуле,  на
блошином рынке! Приобрел буквально за гроши...
   - Прелестно, - сказал Дорогин. - Русский эмигрант  в  Стамбуле  за  гроши
приобретает на блошином  рынке  чайник  из  чистого  золота,  принадлежавший
царской фамилии. А тебе не приходило в  голову,  что  твой  атташе  -  вовсе
никакой не атташе и даже не француз, а просто журналист из конкурирующего  с
вами издания? Уж очень вся эта история напоминает кастрюлю с лапшой...
   -  Очень  смешно,  -  проворчала  Белкина.  -  Ты  не  пробовал  заняться
сочинительством?
   Дорогин крякнул, получив удар в больное место.
   - Ты не дослушал, - продолжала Варвара, не обратив внимания  на  странную
реакцию Муму. - Басманов действительно приобрел чайник за гроши, потому  что
в то время он был медный... Вот этого  я,  честно  говоря,  не  понимаю,  но
француз клянется, что так оно и было.
   - Вот оно что, - сказал Дорогин. - Ну тогда я могу тебя просветить.  Хотя
стоит ли? Может быть, надо дать тебе возможность докопаться до всего самой?
   - Дорогин, - взмолилась Варвара, - миленький! Ты же знаешь,  как  я  тебя
люблю! Всегда любила, а теперь просто обожаю... Ну не томи! Скажи,  чего  ты
хочешь?
   Только учти, что денег у меня нет, - добавила  она  деловито.  -  Хочешь,
поедем ко мне? Черт с ним, с этим архивом... Между прочим, те фильмы, что мы
купили на Горбушке, все еще у меня, никак не соберусь  выбросить...  Хочешь,
устроим просмотр? Ну, родненький, расскажи!
   - Эх, Варвара, - вздохнул Дорогин. - Непохоже это на тебя.
   - Что непохоже? - изумилась Белкина.
   - Покупать кота в мешке. Может  быть,  моя  история  яйца  выеденного  не
стоит, а ты с ходу начинаешь рисовать перспективы...
   - Дурак ты, Дорогин, - сказала Белкина.  -  Я  же,  в  отличие  от  тебя,
никогда не скрывала, что не  прочь  затащить  тебя  в  постель  безо  всяких
историй. А тут такой предлог... Эх ты, бестолочь... Ну, будешь  рассказывать
или нет?
   - Буду конечно, - сказал Сергей. - Да и рассказывать-то особенно  нечего.
Просто как-то раз довелось мне услышать, что сразу после революции у  нас  в
Москве орудовал один умный еврей. Фамилии его я не помню, но  знаю,  что  до
революции был он ювелиром. В семнадцатом он драпануть  почему-то  не  успел:
жена у него захворала, что ли... А  когда  жена  умерла,  драпать  было  уже
поздно: золотишко реквизировали, кругом фронты, пальба, банды  шастают...  В
общем, пришлось ему  приспосабливаться.  И  приспособился-таки!  Конечно,  в
восемнадцатом году в Москве ювелиру делать было нечего, но он нашел выход из
положения. Смастерил, понимаешь ли, гальваническую ванну и развернул бизнес:
золотые и серебряные изделия медью  покрывать.  Милое  дело!  Было,  скажем,
блюдо золотое, а стало медное. Крестики нательные,  брошки..,  да  всего  не
перечислишь. Много золота благодаря ему под видом простых медяшек за границу
уплыло, а многое и здесь осело. Причем случалось так, что хозяин  такой  вот
замаскированной под медь драгоценности умирал, а вещь попадала  в  случайные
руки. И вот сидел в  каком-нибудь  приюте  сопливый  беспризорник  и  хлебал
баланду золотой ложкой... По слухам, такие вещи в Москве  всплывали  даже  в
шестидесятых годах. Вот, собственно, и вся история. Правда это или нет -  не
знаю, но очень  похоже  на  правду.  По  крайней  мере,  случай  с  чайником
Басманова эта история объясняет полностью.
   - Да, - задумчиво сказала Варвара, - похоже на то. Слушай, а откуда  тебе
это известно?
   - Оттуда, - уклончиво ответил Дорогин, который услышал эту историю  почти
десять лет назад, во время  обеденного  перерыва,  когда  вместе  с  другими
зеками сидел, покуривая, на штабеле бревен за лесопилкой. Тогда он  счел  ее
обыкновенной тюремной байкой и очень удивился,  через  столько  лет  получив
подтверждение ее правдивости.
   - А что потом стало с этим ювелиром, ты не знаешь? - спросила Варвара.
   - Согласно каноническому тексту  данной  легенды,  -  сказал  Дорогин,  -
старика таки вычислили и забрали. Лет ему в ту пору было уже порядочно,  так
что он скорее всего умер в лагере.
   Белкина задумалась. Вид у нее при этом был грустный и сосредоточенный.
   - Да, - сказала она наконец, - печальная история... Не люблю я писать про
жертвы режима...
   - А при чем тут жертвы? - пожал плечами Дорогин. - Наоборот, старикан  до
самой  смерти  жил  наперекор  всему  и  играл  по  своим  правилам.   Очень
жизнеутверждающая история. Железный старикан, теперь таких не делают.
   - Да, - Варвара щелкнула пальцами, -  ты  прав.  Спасибо  тебе,  Дорогин.
Можно считать, что начало статьи уже есть. Хорошее начало. Действительно,  с
этим чайником получается целый  детектив.  Это  можно  раскрутить.  Ей-богу,
можно!
   Она заметно оживилась, от ее дурного  настроения  не  осталось  и  следа.
Теперь перед Дорогиным была совсем другая Белкина, больше всего напоминавшая
изготовившуюся к прыжку пантеру. Бедный атташе, снова подумал Муму. Ведь  он
теперь, пожалуй, будет ждать Варвару в ресторане  совершенно  напрасно.  Она
напала на след, ей теперь не до амуров с культурными атташе...
   Он припарковал машину, выключил двигатель и затянул ручной тормоз.
   - Приехали, шеф, - сообщил он.
   - Что? - встрепенулась Варвара.
   - Центральный исторический архив, - сказал Дорогин. - Твоя остановка.  Не
забывайте в вагонах багаж и личные вещи...
 
*** 
 
   Варвара позвонила в субботу вечером. Ее голос показался Дорогину усталым,
раздраженным и не совсем трезвым, что было неудивительно: церемония передачи
пресловутого  чайника  должна  была  завершиться  несколько   часов   назад.
Четырехдневный марафон закончился, а Белкина по-прежнему оставалась там  же,
откуда стартовала: ни в музеях, ни в архивах ей не удалось обнаружить ничего
нового об уникальном чайнике работы Фаберже. Правда, она раздобыла кое-что о
Басманове, но это были самые  общие  сведения,  не  представлявшие  никакого
интереса для затеянного  Белкиной  расследования.  Граф  Георгий  Дмитриевич
Басманов был ровесником века, частенько гостил при дворе  вместе  со  своими
родителями и, согласно свидетельству кого-то из придворных, активно оказывал
знаки внимания одной из фрейлин императрицы Александры Федоровны.  Повоевать
на фронтах Первой мировой юный граф не успел, зато в Гражданскую прошел путь
от подпоручика до командира полка и отбыл из Одессы  в  Турцию  с  последним
пароходом, куда его, раненного в голову и полумертвого от  потери  крови,  с
боем втащили двое товарищей по оружию.  Удивительным  во  всей  этой  вполне
заурядной истории было разве что долголетие древнего старца, который умер  в
Париже, не дотянув до своего столетнего юбилея всего ничего - каких-то два с
половиной месяца. По всему выходило,  что  знаменитый  чайник  действительно
попал к нему в руки по чистой случайности. Детективная история не  клеилась,
и Варвара была вне себя.
   - Как прошла церемония? - поинтересовался Дорогин.
   - А ты что, ящик не смотришь?  -  слегка  заплетающимся  языком  спросила
Варвара.  -  Полчаса  назад   в   новостях   показывали.   Пан...   Панде..,
панде-мо-ниум, понял? Ностальгия по русским березкам... Как будто во Франции
своих нету. Правда, чайник красивый. Прямо горит, аж  глазам  больно.  А  на
банкет меня пускать не хотели. Только для белых, понял?
   - Понял, - сказал Дорогин. - Но ведь пустили же в конце концов?
   - А ты не придирайся. Это мой атташе устроил. Слушай, ты не знаешь, зачем
я тебе звоню?
   - О, - сказал Сергей, - я вижу,  банкет  прошел  успешно.  Действительно,
зачем ты мне звонишь? Ты сейчас должна общаться с атташе...
   - Атташе остался с министром, - сообщила Белкина. - Он у  нас  здесь  уже
четыре года, так что шампанское его теперь не устраивает, ему водку подавай.
А, вспомнила! Слушай, ты мне понадобишься. Завтра, прямо с утра.
   - В воскресенье? Зачем это?
   - Все по тому же делу. Появился просвет. Вернее, слабая  надежда...  Дали
мне тут по  знакомству  телефончик  одного  любопытного  старичка.  Говорят,
большой знаток по  ювелирной  части  и,  в  частности,  по  Фаберже...  Если
кто-нибудь что-нибудь знает об этом чертовом  чайнике,  так  это  он.  Давай
подъедем, а? Я с ним уже договорилась,  дело  только  за  тобой.  Уж  больно
неохота к нему в Монино на электричке пилить. Если хочешь, я могу с  Тамарой
поговорить. Я же знаю, как она относится к нашим совместным поездкам.
   - Никак она к ним не относится, - солгал Сергей. - И вообще, она  сегодня
заступила на дежурство. Вернется только завтра вечером, так что я все  равно
сирота. Можем съездить, если хочешь.
   - Очень хочу, - с пьяной убедительностью сообщила Варвара.
   - Слушай, - сказал Дорогин, - а зачем тебе все  это  надо?  Ну  расскажет
тебе этот твой старичок еще что-нибудь про басмановский чайник... Что  тебе,
гонорар за это увеличат?
   - Чудак, - рассмеялась Варвара. - Гонорар - это хорошо, но  на  нем  свет
клином не сошелся. Это ведь история, понимаешь? А я - профессионал. У меня в
руках ниточка, а что на другом конце этой ниточки - неизвестно. Неужели тебе
самому не любопытно? Правильно, сейчас  много  развелось  таких  журналюг  -
потянет за ниточку, оборвет кончик и ну размахивать этим обрывком: вот, мол,
смотрите, у меня сенсация! А смотреть-то и не на что. Халтурить я тоже  умею
не хуже иных-прочих, но не люблю. Тем более что до выхода газеты  время  еще
есть. А в Монино, между прочим, сейчас хорошо. Свежий воздух, и  яблоки  еще
не все собрали...
   - Уговорила, - рассмеялся Дорогин. - Ложись-ка ты спать,  Варвара,  а  то
завтра до полудня не проснешься.
   - Не учи ученого, - проворчала Белкина и дала отбой.
   В Монино они приехали уже после полудня.  Перед  этим  Дорогину  пришлось
долго звонить Варваре в дверь,  а  потом  еще  дольше  ждать,  пока  Белкина
оденется и приведет себя в порядок. За это время он успел выпить  две  чашки
кофе и выкурить сигарету. Третью чашку кофе и еще одну сигарету он употребил
за компанию с Варварой, которая заявила, что  без  чашечки  кофе  никуда  не
поедет, и тут же добавила, что пить кофе  в  одиночку  не  станет  -  какого
дьявола, когда на кухне сидит мужчина? Выпить кофе одна она  еще  успеет,  и
так каждое утро глотает его без всякого кайфа, как лекарство...
   В Монино действительно было хорошо - и по части  свежего  воздуха,  и  по
части поздних яблок, и вообще. Удовольствие от поездки было немного омрачено
непрерывным  ворчанием  Белкиной,  которую  мучили  последствия   вчерашнего
банкета. Впрочем, Дорогин давно привык к частым перепадам  настроения  своей
старой знакомой и не обращал на ее жалобы и язвительные  замечания  никакого
внимания.  Страдающую  от  вызванного  неумеренным  употреблением   дорогого
шампанского похмелья Варвару не устраивало буквально все:  природа,  погода,
дорожное покрытие, музыка,  которую  включил  Дорогин,  чтобы  заглушить  ее
жалобы, поведение водителей и пешеходов, стиль вождения Дорогина и даже цель
поездки, которую затеяла она сама. Чтобы перевести разговор на другую  тему,
Сергей спросил ее, что это за старик, к которому они едут.
   Поначалу Варвара ворчала и огрызалась,  но,  взбадриваемая  и  понукаемая
неумолимым Дорогиным, в конце концов разговорилась и сообщила,  что  фамилия
старика Яхонтов, зовут его Даниилом Андреевичем, что он уже  десять  лет  на
пенсии, а до этого всю жизнь проработал  ювелиром-реставратором  в  Алмазном
фонде. Кроме того, Даниил Андреевич Яхонтов был непревзойденным  знатоком  и
ценителем русской  старины  и,  в  частности,  большим  энтузиастом  истории
ювелирного дела в России. По  этой  части  он  считался  едва  ли  не  самым
авторитетным из ныне здравствующих экспертов, и Варваре  удалось  заполучить
его координаты лишь ценой неимоверных усилий.
   Получив такую информацию, Дорогин ожидал увидеть  старинный  особняк,  от
фундамента до крыши набитый антиквариатом и золотыми украшениями. Поэтому он
очень удивился,  когда  Варвара  велела  ему  остановить  машину  у  калитки
аккуратного и ухоженного, но очень скромного одноэтажного домика на  окраине
Монино.
   - А ты ничего не перепутала? - спросил он.
   - Представь себе, нет, - сказала Варвара. - Меня предупредили, что старик
с причудами, старой закваски. Знаешь, из этих:  бедный,  но  честный.  Черт,
башка трещит просто невыносимо... Испорчу я интервью, как пить дать испорчу.
   - Не испортишь, - успокоил ее Сергей. - Ты у нас профессионал. И  вообще,
старый конь борозды не портит.
   - Сам ты старый конь, - огрызнулась Варвара и решительно полезла  вон  из
машины.
   Даниил Андреевич Яхонтов оказался вовсе не сухоньким близоруким старичком
с профессорской бородкой и обширной  блестящей  плешью,  которого  вообразил
себе Муму. Это был грузный, страдающий одышкой пожилой человек, более  всего
напоминавший ушедшего на покой грузчика или молотобойца. Голова у него  была
крупная, с отвисшими бульдожьими щеками, заросшая густым, как мех,  коротким
седым волосом, с низким широким лбом и неожиданно острыми,  совсем  молодыми
глазами, утонувшими в складках тяжелых морщинистых век. Над  этими  похожими
на буравчики глазами нависали густые  косматые  брови,  абсолютно  черные  и
оттого казавшиеся накладными. Время беспощадно изуродовало его фигуру, но  в
костлявых сутулых плечах и длинных волосатых  ручищах  все  еще  угадывалась
недюжинная сила. "Вот это  ювелир,  -  подумал  Дорогин.  -  Такому  никакие
грабители  не  страшны.  Двинет  разок  в  ухо,  и  инцидент  можно  считать
исчерпанным..."
   Отставной реставратор принял их  на  просторной  застекленной  веранде  и
усадил в легкие плетеные кресла подле простого деревянного стола, на котором
стояла стеклянная ваза с поздними яблоками. Варвара с  наслаждением  втянула
ноздрями исходивший от яблок терпкий осенний аромат.
   - Угощайтесь, - пригласил старик. - Для начала яблоками, а я сейчас  жене
скажу, чтобы сообразила чего-нибудь посущественнее.
   - Спасибо, - сказала Варвара. - Не стоит беспокоиться, мы не голодны.
   - А я и не говорю, что вы голодные,  -  ворчливо  ответил  Яхонтов.  -  А
только, раз пришли ко мне в  дом,  извольте  подчиняться  моим  правилам.  А
правило у меня простое: гостя сначала  накормить  надо,  а  потом  разговоры
разговаривать. Все ясно? Анна Сергеевна! - зычно позвал он, распахнув дверь,
которая вела в дом. - Гости у нас! Собери-ка на стол!
   Через минуту на веранде появилась сухонькая старушка с седыми, собранными
в аккуратнейший пучок волосами. Лицо у нее было  тонкое,  почти  прозрачное,
глаза лучились добротой, морщинистые бескровные губы  приветливо  улыбались.
На ней было старенькое, но очень аккуратное темно-синее шерстяное  платье  и
белая шаль, сколотая на груди  массивной  и,  судя  по  виду,  очень  старой
янтарной брошью. В  руках  Анна  Сергеевна  с  заметным  усилием  удерживала
потемневший серебряный поднос, на котором имели  место  фарфоровое  блюдо  с
домашними  пирогами,  объемистый  хрустальный  графин,  доверху  наполненный
какой-то темно-красной жидкостью, и три хрустальные рюмки.
   Приветливо поздоровавшись, Анна Сергеевна поставила поднос на стол.
   - Перекусите пока, - сказала она. Голос у нее был неожиданно  глубоким  и
мелодичным, он совершенно не вязался с ее внешностью.  Казалось,  что  голос
этот лет на тридцать, а то и на все сорок моложе своей хозяйки. - Обед будет
через полчасика.
   Варвара прижала ладонь к груди и открыла рот, чтобы возразить, но  хозяин
уже завладел графином, наполнил рюмку и протянул ей.
   - Тихо, тихо, - сказал он. - Не надо спорить. Это наливочка  -  вишневая,
домашняя,  на  спирту...  Если  голову  не  поправить,  то  и  разговора  не
получится. Правильно я говорю? - повернулся он к Дорогину.
   - Правильнее не бывает, - подтвердил Сергей  и  с  улыбкой  покосился  на
Варвару.
   Белкина выглядела смущенной и растерянной. "То-то же, - злорадно  подумал
Муму. - Не надо думать, что ты одна умеешь видеть людей насквозь. Но до чего
же старик интересный! Молодец Варвара, что вытащила меня сюда!"
   - Пироги ешьте, - угощал Яхонтов. - Вот эти с капустой, эти  с  мясом,  а
эти вот - с яйцом и луком. В супермаркетах таких не продают, это я вам точно
говорю. Пейте, пейте, наливки у меня полный погреб... Извините, что в дом не
зову. Печку я затеял перекладывать, так что там у меня содом и гоморра...
   - Сами? - удивился Сергей.
   - Чего? А, печку-то... Так на печника, понимаешь, деньги требуются,  а  с
моей пенсии не больно разгуляешься. Ничего, всю жизнь  справлялся  и  теперь
справлюсь.
   Варвара, все это время  с  опаской  разглядывавшая  свою  рюмку,  наконец
решилась и залпом опрокинула ее в рот. Лицо ее немедленно побагровело, глаза
выкатились, и она мучительно закашлялась.
   - Что, невкусно? - с подковыркой спросил старик, опять заставив  Дорогина
усомниться в том, что они приехали по адресу. Анна Сергеевна была похожа  на
супругу эксперта по ювелирному делу, но самого Даниила Андреевича можно было
скорее принять за отставного прапорщика спецназа,  чем  за  реставратора  на
пенсии.
   - Вкусно, - утирая слезы, призналась Варвара. - Но крепко.
   Дорогин, который с любопытством наблюдал за Варварой, перевел  взгляд  на
старика и увидел прямо у своего носа наполненную до краев  рюмку.  Он  хотел
было отказаться, сославшись на необходимость вести машину,  но  потом  решил
рискнуть: старик ему нравился, и обижать его не хотелось.
   - С удовольствием, - сказал он, - но только одну. Я за рулем.
   - Правильный подход,  -  пророкотал  Яхонтов,  наливая  себе.  -  Ну,  со
свиданьицем.
   Сергей выпил, и  у  него  перехватило  дыхание.  Это  действительно  было
вкусно, но по крепости настойку Даниила Андреевича  можно  было  сравнить  с
динамитом. Зловредный старикан наблюдал за ним с  хитрым  прищуром,  поэтому
Сергей, не дрогнув ни единым мускулом лица, потянулся за пирогом и  отхватил
от него огромный кусок, поначалу даже не почувствовав вкуса. Он посмотрел на
Варвару. Белкина уже перестала кашлять. Она сидела в свободной расслабленной
позе, откинувшись на спинку  кресла,  и  жевала  пирог  с  капустой,  заедая
яблоком. При этом на ее губах играла  блаженная  улыбка,  при  виде  которой
Дорогин сразу вспомнил старую поговорку, гласившую, что неосторожный опохмел
приводит к длительному запою.
   Яхонтов выпил, крякнул и со стуком опустил рюмку на стол.
   - Ну, - сказал он, вставая, -  будем  считать,  что  боевое  крещение  вы
приняли. Теперь можно и поговорить.
   - Обязательно, - согласилась Варвара,  без  спросу  налила  себе  жидкого
динамита и медленно, смакуя каждую каплю, выпила рюмку до дна.
   Тяжело ступая, Яхонтов ушел в дом и через минуту вернулся, неся  в  руках
потертую картонную папку.
   - Мне сообщили, что вы интересуетесь басмановским чайником, - сказал  он,
развязывая замусоленные тесемки. - Честно говоря, я сначала засомневался. Не
делал Фаберже посуды! Тем более чайник... А потом припомнил,  что  будто  бы
слышал или читал о чем-то похожем, только никак не мог вспомнить, что именно
читал и где. Пришлось поднять свой архив.  И  представьте  себе,  был  такой
чайник! И теперь понятно, почему его ни в одном каталоге нет. Кроме каталога
коллекции Басманова, разумеется. С чайником этим получилась прелюбопытнейшая
история...
   - Извиняюсь, - сказала Варвара и вынула из  сумочки  диктофон.  -  Вы  не
возражаете, если я запишу ваш рассказ?
   Движения у нее были неуверенными, глаза подозрительно блестели,  а  голос
сделался тягучим, как патока. Она  чуть  не  уронила  диктофон  и  не  сразу
разобралась в кнопках. Яхонтов заговорщицки подмигнул  Дорогину  и  отставил
графин на край стола, подальше от Варвары.
   - Не возражаю, - сказал он. - Пленка-то в нем есть?
   - Должна быть, - ответила Варвара. - А вообще-то, черт ее знает...
   Дорогин вздохнул, отобрал у нее  диктофон,  проверил  кассету  и  положил
включенную машинку на стол перед Даниилом Андреевичем.
   Старик открыл папку, бережно полистал пожелтевшие страницы и  вынул  лист
плотной бумаги с наклеенной на него картонкой.  При  ближайшем  рассмотрении
картонка  оказалась   старинной,   основательно   потертой   и   пожелтевшей
фотографией, на которой была изображена какая-то металлическая посуда - судя
по всему, чайный сервиз на двенадцать персон. Посреди композиции  возвышался
затейливый самовар, увенчанный пузатым заварочным чайником, который сверкал,
как маленькое солнце.
   - Вот  это  и  есть  басмановский  чайник,  -  сказал  Даниил  Андреевич,
постукивая по фотографии желтым квадратным ногтем. - Изготовлен  на  фабрике
Фаберже  в  тысяча  девятьсот  одиннадцатом  году  по   заказу   императрицы
Александры Федоровны.
   - Погодите, - сказал Дорогин, поскольку Варвара, судя по всему, пребывала
в легкой прострации. - Ведь речь идет о чайнике, а тут целый сервиз!
   -  Где  сервиз?  -  осведомилась  Варвара,  делая   попытку   встать   и,
перегнувшись через стол, заглянуть в папку.
   - Сиди! - хором сказали Яхонтов и Муму,  и  Варвара  опустилась  опять  в
кресло, обиженно надув губы.
   - То-то и оно что сервиз, - согласился Яхонтов, бережно убирая фотографию
в папку. - Тут вот какое дело... Это действительно был сервиз. Фаберже,  как
известно,  числился  официальным  поставщиком  драгоценных  безделушек   для
императорской семьи. Само собой,  пользуясь  положением,  драл  он  за  свои
изделия по семь шкур,  и  императрица,  земля  ей  пухом,  обычно  старалась
как-нибудь потихоньку обойти этого рвача и приобрести украшения на  стороне,
у того же Никитина, к примеру.
   Качество было не хуже, а обходилось это гораздо дешевле -  иногда  раз  в
пятнадцать,  в  двадцать...  Но  это  когда  она  покупала  для  себя.  А  в
торжественных случаях, когда нужно было сделать кому-то  ценный  подарок  от
лица российской короны, приходилось обращаться к Фаберже и раскошеливаться -
положение, как известно, обязывало. И вот  в  одиннадцатом  году  Александра
Федоровна заказывает Фаберже этот самый сервиз в подарок королю Монте-Негро.
Звали короля, кажется, Негошем, но  в  нашей  истории  он  никакой  роли  не
играет...
   -  М-монте-Негро?  -  вскинула  отяжелевшую  голову  Варвара.  -  Это   в
Бразилии?
   - Это на Балканах, - терпеливо пояснил Дорогая, в то время как Яхонтов  с
веселым удивлением разглядывал расклеившуюся журналистку. - "Монте" -  горы.
"Негро" - это, по-моему, и без перевода понятно. Черногория.
   - Ах да, - шумно обрадовалась Варвара. - Я просто забыла.
   Дорогин сунул ей в руку пирог с мясом и повернулся к Яхонтову.
   - Извините,  -  сказал  он.  -  Она  вчера  была  на  банкете  по  случаю
возвращения на родину этого самого чайника и немного перебрала шампанского.
   - Эх, семь-восемь! - сокрушенно воскликнул Яхонтов. - Кто же знал, что  в
ней шипучка эта бродит! А я, старый дурак, спирту ей...
   - Ничего, - сказал Муму, - она крепкая, оклемается.
   Яхонтов оценивающе оглядел Варвару с ног до головы  и  снова  с  заметным
удовольствием вернулся к ногам.
   - Да, - одобрительно сказал он, - крепкая.  И  вообще...  Эх,  годков  бы
двадцать долой, я бы ей показал!
   - Ишь чего захотели, - жуя пирог, невнятно проговорила Варвара.
   -  Годков  бы  двадцать...  И  вообще,   не   забывайте,   что   разговор
записывается. Только пленку зря переводите, а она денег стоит...
   - И то правда, - сказал старик, с видимым облегчением оставляя  скользкую
тему. - Так вот, этот самый черногорский король  Негош  был  большим  другом
России и императорской семьи, так что подарок ему  решили  сделать  поистине
царский:  настоящий  чайный  сервиз  из  чистого  золота,  с   черногорскими
гербами...
   - Стоп, - снова вмешалась в разговор Белкина. -С гербами?  Тогда  это  не
то. На басмановском чайнике царский  герб,  я  сама  видела.  Российский,  а
никакой не черногорский. Кстати, а какой герб у Черногории?
   - Двуглавый орел, - сказал Дорогин.
   - Ну да?! Врешь ведь, Дорогин.
   - Не врет, - сказал Яхонтов. - Так оно и есть. Отличия, конечно, имеются,
но в целом... В общем, чтобы заметить разницу, надо приглядеться и  вдобавок
иметь оба герба перед глазами.
   - Па-ардон, - сказала Варвара. -  Я,  кажется,  сегодня  слегка..,  гм..,
невпопад.
   - Да уж, - сказал Дорогин.
   -  Ничего,  -  успокоил  присутствующих  Яхонтов.  -  Так  даже  веселее.
Давненько я красивых девок не  спаивал.  Так  вот,  Фаберже  получил  заказ.
Непривычно, конечно, но деньги-то немалые! Да и с императрицей не  больно-то
поспоришь. Сегодня ты официальный поставщик двора, а завтра  пойдешь  своими
брошками на ярмарке торговать... В общем, сделал он сервиз и  представил  на
высочайшее  рассмотрение.  И  что-то  такое  у  них  там  вышло,  что-то  не
срослось... Короче говоря, сервиз  не  одобрили  и  подарили  Негошу  что-то
другое. А сервиз как-то незаметно пропал. В ту пору из дворца многое вот так
пропадало: было и  сплыло,  и  спросить  не  с  кого,  потому  что  здоровье
наследника важнее...
   - Распутин? - быстро спросил Сергей.
   - Поговаривали, что он, но разве теперь узнаешь? За руку его не схватили,
так что этот вопрос пока  остается  открытым.  Да  так,  видно,  открытым  и
останется. Вот, собственно, и  все.  Да,  и  еще  одно.  Басманов,  конечно,
чайничек свой купил не случайно.  Ну  сами  подумайте:  эмигрант,  без  году
неделя в Стамбуле, ни денег, ни жилья, ни перспектив, ни здоровья... И вдруг
- на тебе! - покупает чайник. Не кусок хлеба, а медный заварочный чайник. Не
из-за герба же он его купил! Тем более что Басманов-то  как  раз  знал,  чем
черногорский герб отличается от российского. Значит, приходилось ему слышать
о сервизе, а может быть, и видеть. Может быть,  Басмановы  его  у  Гришки  и
купили, кто  знает?  У  старого  графа  знаменитая  коллекция  была,  многие
завидовали. Так или иначе, а чайник  он  опознал  сразу  и  безошибочно.  Не
удалось его провести старому Шульцу...
   - Шульцу?
   - Ну да. Орудовал после революции в Москве такой комбинатор,  золото  под
медь маскировал. Замели его в  двадцать  четвертом  году,  но  расколоть  не
успели: на второй день помер в камере.
   - Убили?
   - Да какое убили! От старости он помер, старый сквалыга! Всю  жизнь  всех
за нос водил, и тут вывернулся.
   - Надо же, - сказал Дорогин. - Выходит, правду мне рассказывали.  А  я-то
думал, что это просто байка.
   - Где это тебе про него рассказывали? - живо заинтересовался Яхонтов.
   Дорогин замялся.
   - Да так, - сказал он, - в одной компании...
   - И долго ты в этой компании сидел? - спросил старик.
   - Н-да... - удивленно произнес  Сергей.  -  Да  нет,  не  очень.  Но  мне
хватило. А как вы узнали, если не секрет?
   - Не секрет, - ответил Яхонтов. - На ювелира ты не очень похож,  а  байки
про старого Шульца только в двух местах можно услыхать - за столом, где наше
старичье про былые времена вспоминает, и еще там, где ты про него слышал.
   На веранде неслышно возникла Анна Сергеевна и спросила, подавать ли обед.
Дорогин поспешно поднялся и сказал, что им с Варварой пора.
   - Нам еще нужно обработать материал, - заявил он, вынимая из  внутреннего
кармана куртки бумажник. - Журналисты, знаете ли, работают без выходных.
   - Так уж и без выходных, - проворчала Варвара. Дорогин немного  удивился,
поскольку ждал этой реплики, но вовсе не от Варвары, а от Яхонтова.
   - Я имею в виду хороших журналистов, - сказал он, -  а  не  тех,  которые
регулярно напиваются на работе.
   - Да ладно тебе, - примирительно пробасил Даниил Андреевич, - особенно-то
не строжись. Это я виноват. Не рассчитал маленько.
   - А вы не могли бы еще немножечко провиниться? - невинно поинтересовалась
Варвара. - Граммов на пятьдесят, не больше.
   - Тогда твой.., гм.., твой коллега тебя до  дома  не  довезет,  -  сказал
Яхонтов.
   - Давай уж как-нибудь  в  другой  раз.  Созвонимся,  я  жену  куда-нибудь
отправлю... А?
   - Не обращайте на него внимания,  пожалуйста,  сказала  воспитанная  Анна
Сергеевна.
   - Спасибо вам огромное, - поблагодарил хозяев Дорогин,  убирая  в  карман
Варварин диктофон. - Даниил Андреевич, у меня к вам просьба. Вы не  одолжите
нам на время фотографию сервиза? Мы скопируем и сразу же вернем, обещаю.
   - Верните обязательно, - сказал Яхонтов, вынимая из папки  фотографию.  -
Сервиз-то сгинул, так что вот эта картонка - единственная о нем память.  Две
войны, три революции... Вряд ли мы о  нем  еще  когда-нибудь  услышим.  Хоть
чайник нашелся, и то ладно.
   - Спасибо, -  повторил  Муму,  бережно  принимая  фотографию.  Он  открыл
бумажник и вынул оттуда пятьдесят долларов, жалея о  том,  что  нельзя  дать
больше, не возбудив у Яхонтова подозрений: благотворительности  старик  явно
не признавал и запросто мог обидеться. - Вот, пожалуйста. Это вам.
   - Это еще что? - грозно прорычал Даниил Андреевич, глядя на  деньги  так,
словно Дорогин протягивал ему дохлую кошку.
   - Процент от авторского гонорара, - невозмутимо солгал Дорогин.  -  Таков
порядок, извините. Не я его придумал, не мне его менять. С нас за это строго
спрашивают, так что вы уж не подводите нас с  Варварой  под  монастырь.  Да,
квитанцию я привезу вместе с фотографией, тогда и  распишетесь.  Я  понимаю,
что этого маловато, но, как говорится, чем богаты...
   - Впервые в жизни вижу честного журналиста, - проворчал Яхонтов, принимая
деньги. - Ну спасибо, коли так. Дрянь ведь, бумажки захватанные, а жить  без
них как-то не получается.
   Дорогин сердечно распрощался с хозяином и его женой, подхватил под локоть
довольную всем на свете Варвару, почти волоком протащил ее через  сад  и  со
вздохом облегчения усадил в машину. Запустив двигатель, он оглянулся, но  на
крыльце уже никого не было.
 
Глава 5 
 
   Был  субботний  вечер.  Школьному  сторожу  Михаилу  Ивановичу   Струкову
оставалось жить меньше двух с половиной суток, но он об этом, конечно же, не
знал. Не знал об этом и учитель истории Перельман, тезка Михаила  Ивановича,
работавший в той же школе, что  и  страдавший  от  хронического  алкоголизма
сторож. Он провел этот вечер точно так же, как и сотни других вечеров, с той
лишь незначительной разницей,  что  сегодня  над  ним  не  висела  тягостная
необходимость вставать назавтра в половине шестого утра и битый час трястись
в переполненном транспорте только затем, чтобы убить  еще  один  день  своей
жизни на вдалбливание в тупые  головы  современных  подростков  исторических
сведений, которые были этим подросткам абсолютно не нужны.
   Завтра воскресенье, а это означало, что сегодняшний вечер принадлежал ему
безраздельно. Невелико сокровище, конечно, но для  человека,  который  шесть
дней в неделю занимается нелюбимым  делом,  даже  один  абсолютно  свободный
вечер - это уже что-то.
   По субботам во второй смене  у  Михаила  Александровича  Перельмана  было
всего три урока, поставленных к тому же подряд, один за другим -  с  первого
по третий. Благодарить за это следовало Ольгу Дмитриевну  Валдаеву,  которая
составляла расписание, но Перельман не собирался  рассыпаться  перед  ней  в
любезностях. Валдаева просто делала все от нее  зависящее  для  того,  чтобы
сохранить в школе сравнительно молодого грамотного специалиста, да к тому же
мужчину. Мужчины-учителя - вымирающий вид, их  нужно  беречь,  о  них  нужно
заботиться, с них нужно сдувать пылинки. Кроме того,  Перельман  подозревал,
что завуч Валдаева имеет на него и другие виды.  Кого  бы  она  из  себя  ни
строила, она в первую очередь была женщиной, а всем  женщинам,  по  твердому
убеждению Перельмана, свойственно хотеть замуж. Это как у  Козьмы  Пруткова:
"Все девицы вообще подобны пешкам: каждая  мечтает,  но  не  каждой  удается
пройти в дамки".
   И кем бы ни  воображал  себя  учитель  истории  Перельман,  он  прекрасно
понимал, что одной ногой уже стоит  на  выжженной  южным  солнцем  священной
земле Израиля. Мать и сестра уехали  больше  года  назад  и  с  тех  пор  не
оставляли  его  в  покое,  непрерывно  бомбардируя   слезными   письмами   и
телефонными звонками: приезжай, Миша, как ты там без нас, как мы  здесь  без
тебя? Когда они уезжали, он был тверд. "Мой дом здесь, - сказал он, - а  там
меня никто не ждет. Я там ни разу не был, зачем же  говорить,  что  там  моя
родина? И потом, что я, по-вашему, буду там делать? Строить дороги? Так я не
умею строить дороги. В конце концов, я не хочу ничего строить, я учитель!  И
я очень сомневаюсь, что там мне удастся найти местечко преподавателя истории
России."
   Все это было так, но за год взгляды Михаила Перельмана  как-то  незаметно
переменились. Возможно, дело было в этих  дурацких  записочках  от  каких-то
"детей Сатаны" и "воинов ислама", которые  стали  с  завидной  регулярностью
появляться в его почтовом ящике, или в телефонных звонках с угрозами сделать
ему "обрезание по  самые  уши".  А  может  быть,  свою  роль  сыграло  резко
изменившееся  отношение  к  нему  завуча  Валдаевой  -  женщины,  бесспорно,
сногсшибательно красивой, но чересчур авторитетной и какой-то  замороженной,
словно она много лет пролежала погруженной в жидкий азот и  до  сих  пор  не
могла оттаять. С некоторых пор - а именно с того  дня,  как  в  школе  стало
известно об отъезде его родственников за  рубеж,  -  Валдаева  вдруг  начала
вести себя  с  ним  как-то  странно,  и  лишь  спустя  несколько  недель  до
Перельмана наконец дошло, что  замороженная  завучиха  попросту  строит  ему
глазки. Разумеется, у Михаила Александровича и в мыслях не было  не  то  что
жениться на Валдаевой, но  даже  и  спать  с  ней.  Как-то  раз,  он  честно
попытался представить себе, как это могло бы быть, но получившаяся  картинка
была довольно безрадостной и отчетливо попахивала некрофилией. Тем не  менее
у него хватило ума не доводить дело до решительного объяснения, что дало ему
некоторую передышку и позволило пользоваться  плодами  расположения  завуча,
ничем за это не расплачиваясь.
   Это не могло продолжаться вечно. Валдаева не молодела и отлично  об  этом
знала. Перельман понимал, что ее терпение  скоро  лопнет,  она  перейдет  от
осторожной осады к более решительным действиям, и тогда  о  спокойной  жизни
можно будет забыть. Первым делом старая стерва  составит  такое  расписание,
что он при минимальной нагрузке будет вынужден торчать в школе по двенадцать
часов в день шесть дней в неделю, и  каждый  второй  данный  им  урок  будет
открытым.  Чем  дольше  тянулась  неопределенность,  тем  явственнее  Михаил
Александрович понимал неизбежность такого  финала.  Ожидание  неприятностей,
как водится, изматывало сильнее,  чем  сами  неприятности,  а  тут  еще  эти
сопливые  идиоты  со  своими  подметными  письмами  ни  с  того  ни  с  сего
активизировались и принялись буквально изводить его. Дело дошло до того, что
кто-то намалевал аэрозолем жирную свастику  прямо  на  портфеле,  с  которым
Перельман ходил на работу, - среди бела дня, на большой перемене, в  классе,
где было полно учеников... Он стоял перед ними, смотрел в их невинные глаза,
разглядывал их молодые чистые лица и думал о том, что  все  они  знают,  кто
шутит над ним так подло, - знают, а может быть, и  сами  принимают  участие.
Дикость, средневековье, тысяча лет до рождества Христова! И  все  это  -  на
пороге нового тысячелетия...
   Последним, третьим по счету во второй субботней смене у Перельмана  стоял
урок истории в седьмом "В". Входя в класс, Михаил Александрович поймал  себя
на чувстве трусливого облегчения: эти были еще слишком юны, чтобы доставлять
серьезные неприятности. Все, на что они были способны, пока что начиналось и
заканчивалось детскими шалостями: намазать доску воском, подложить  на  стул
кнопку, принести в школу белую крысу или  подвесить  где-нибудь  в  укромном
местечке за шторой "хохотунчика" на батарейках, который отзывался на  каждое
повышение голоса взрывами истеричного хохота. Затея с "хохотунчиком",  между
прочим, Перельману понравилась. Он оценил ее по достоинству, тем  более  что
сам  никогда  не  орал  на  учеников,  считая   подобный   стиль   поведения
унизительным   прежде   всего   для   себя.   Зато    биологичка,    которую
предусмотрительные родители назвали Флорой (Флора Эммануиловна, с ума  можно
сойти!)  и  которую  изобретательные  школьники,   разумеется,   моментально
окрестили Фауной, неоднократно прибегала в учительскую в состоянии,  близком
к  буйному  помешательству.  Насколько  было  известно   Перельману,   Флора
Эммануиловна собственноручно разорвала в клочья четырех  "хохотунчиков",  но
детишки не унывали и регулярно покупали новых, благо деньжата у их родителей
водились.
   Седьмой "В" нравился Перельману. Детишки здесь учились  далеко  не  самые
способные, подобранные с бору по сосенке, и родители у них были попроще, чем
у юных снобов, которых по старой традиции отбирали в "А" классы,  но  именно
поэтому с учащимися седьмого "В" было проще работать. В  них  не  было  того
холодного насмешливого равнодушия ко всему  на  свете,  которое  так  пугало
Перельмана в некоторых учениках. Зато с чувством  юмора  у  них  был  полный
порядок, не то что у большинства коллег Михаила Александровича.
   На субботу Перельман назначил  седьмому  "В"  самостоятельную  письменную
работу,  что  позволяло,  во-первых,  немного  побездельничать   самому,   а
во-вторых, отпустить пораньше тех, кто справился с заданием. Если не  делать
задание излишне сложным и объемным, можно  закончить  урок  за  каких-нибудь
двадцать  минут  и  быть  наконец  свободным  до  самого  понедельника.   Он
распределил варианты, пустил по рядам карточки с вопросами и уселся за стол,
разворачивая газету.
   В классе стоял неприятный запашок какой-то тухлятины. Перельман  старался
не обращать на него внимания. Причин для запаха могла быть уйма:  чье-нибудь
расстройство желудка, небрежность уборщицы,  которая  вымыла  пол  в  классе
грязной, уже начавшей гнить тряпкой, какая-нибудь околевшая за плинтусом или
под  шкафом  мышь...  Но  когда  он  сел  за  свой  стол,  запах,  казалось,
многократно усилился. Перельман  заметил,  что  некоторые  ученики  украдкой
принюхиваются, морща носы, и вертят головами,  пытаясь  установить  источник
вони.
   Он медленно свернул газету, отложил ее в сторонку и осторожно  огляделся,
пытаясь понять,  откуда  все-таки  воняет.  В  душе  его  крепло  неприятное
предчувствие, что все это  неспроста.  Стараясь  действовать  незаметно  для
учеников, он приоткрыл тумбу стола  и  заглянул  вовнутрь.  Внутри  не  было
ничего,  кроме  сваленных  беспорядочной  грудой  бумаг:   каких-то   старых
контрольных работ, забытых тетрадей, пожелтевших газет и иной макулатуры.
   Перельман закрыл дверцу тумбы и потянул  на  себя  выдвижной  ящик.  Вонь
ударила в нос, как боксерская  перчатка.  На  дне  ящика,  распластанная  на
светлой фанере распоротым брюхом кверху, лежала  огромная  полуразложившаяся
крыса. Грязно-бурая жесткая шерсть слиплась и  вылезла  клочьями,  оранжевые
зубы торчали наружу в мучительном оскале, а на груди у дохлого грызуна лежал
грязноватый клочок бумаги, на котором  кто-то  синим  фломастером  изобразил
звезду Давида.
   Борясь с тошнотой, Перельман быстро задвинул ящик. Ему хотелось вскочить,
отшвырнув стул, ударить обоими кулаками по столу и бешено, надсаживая горло,
заорать: "Кто?!". А потом хватать этих юных мерзавцев за шиворот и трясти  -
каждого, всех по очереди, так, чтобы их тупые головы мотались из  стороны  в
сторону, лязгая зубами, - до тех пор, пока виновный не будет установлен.
   Он до хруста стиснул зубы и начал считать про себя  в  обратном  порядке,
начиная со ста. На счете  "семьдесят  три"  он  почувствовал,  что  начинает
понемногу успокаиваться,  и  тут  же  вспомнил,  что,  направляясь  сюда  из
учительской, столкнулся в коридоре с двумя бритоголовыми из десятого  "А"  -
Скороходовым  и  Сусловым.  Они,  как  всегда,   поздоровались   с   ним   с
издевательской вежливостью, и он, как всегда, ответил им спокойным и  ровным
тоном, и только сейчас до него  дошло,  что  этой  парочке  было  совершенно
нечего делать здесь в это время - десятый "А" занимался в первую смену...
   Он снова открыл ящик стола, прихватил  дохлятину  так  и  не  прочитанной
газетой, стараясь при этом сохранять невозмутимое  выражение  лица,  обернул
эту дрянь со всех сторон, чтобы никто из учеников,  а  особенно  учениц,  не
заметил, что там, внутри, и не поднял крик, задвинул ящик локтем,  встал  и,
пробормотав: "Я сейчас вернусь", торопливо вышел из класса.
   Домой он отправился пешком. Это было  не  близко,  но  погода  стояла  не
по-осеннему теплая, а ему просто необходимо было проветриться.  Желудок  его
все  еще  бунтовал,  перед  глазами  периодически  всплывало  отвратительное
видение полуразложившейся крысиной тушки (ничего  себе  тушка  -  килограмма
полтора!), а одежда, казалось,  насквозь  пропиталась  тошнотворной  трупной
вонью. Вот тебе и субботний вечерок - единственный по-настоящему свободный и
беззаботный вечер за всю неделю!
   Утраченную  беззаботность  необходимо   было   вернуть,   и   для   этого
существовало  проверенное  веками  народное  средство.  Перельман  зашел   в
гастроном,  тщательно  осмотрелся,  проверяя,  не  вертится  ли   поблизости
кто-нибудь  из  учеников,  и  купил  бутылку  водки.  Это  незапланированное
приобретение пробило в его скудном бюджете колоссальную дыру,  но  Перельман
чувствовал, что без водки ему сегодня  не  обойтись.  В  конце  концов,  ему
просто хотелось выпить, и он, черт подери, имел на это полное право!
   Придя к такому выводу, он переместился к мясному отделу и раскошелился на
килограмм ветчины. Какого черта?! Что он, не человек? Эти сопляки,  родители
которых спекулируют на рынке, каждый день жрут что хотят и курят "Мальборо",
а он вынужден терпеть их оскорбления и на голодный желудок проповедовать  им
высокие принципы! Черт с ними, с деньгами, потом как-нибудь выкрутимся...
   В киоске на углу  он  купил  пачку  "Парламента"  -  гулять  так  гулять!
Торопливо разорвал целлофановую обертку, откинул тугую  картонную  крышечку,
выдернул  прокладку  из  фольги,  вытянул  сигарету  и   закурил.   Сигарета
показалась ему совсем слабой, не  то  что  родная  "балканка",  но  она,  по
крайней мере, не воняла сушеным навозом. И все, сказал он себе. Ни  слова  о
школе до самого понедельника. Пропади она пропадом, эта школа!
   До дома он добрался, когда уже начало темнеть. Отвыкшие от таких нагрузок
ноги приятно гудели, полупустой портфель оттягивал руку, но эта тяжесть тоже
была приятной, поскольку лежали в портфеле не тетрадки, а  бутылка  водки  и
килограмм ветчины. Черт, про тетрадки-то я и не подумал, вспомнил Перельман.
Самостоятельные работы нужно было бы проверить... А впрочем, я и  так  знаю,
кто из них на что способен, с точностью до плюс-минус одного балла в  каждом
конкретном случае. И потом, мы ведь решили, что не будем думать о школе. Вот
и не надо. Плевать.
   Он с усилием потянул на себя тяжелую, сплошь стеклянную дверь подъезда. В
почтовом ящике что-то белело. "Опять подметное  письмо",  -  подумал  Михаил
Александрович. Придерживая портфель, он позвенел ключами,  выбрал  нужный  и
отпер ящик. Внутри, вопреки его ожиданиям, оказалась не анонимка, а  большой
белый конверт с красно-синим  бордюром  авиапочты.  Он  глянул  на  обратный
адрес: Хайфа, Израиль... Опять они за свое...
   Он вскрыл письмо в кабине лифта. Собственно, никакого письма  в  конверте
не было, а было там оформленное по всем  правилам  гостевое  приглашение.  В
комментариях это не нуждалось. Не хочешь, мол, перебираться  сюда  насовсем,
так приезжай хотя  бы  в  гости,  осмотрись,  подумай.  Перельман  досадливо
поморщился. Мать и сестра были очень милыми женщинами, и он  искренне  любил
обеих, но порой они таки ухитрялись вывести его из  равновесия.  Ну,  нельзя
же, в самом деле, быть такими безмозглыми курицами! Начало октября,  учебный
год только-только стартовал, а они зовут его в гости!
   Он засунул документы обратно в конверт, а  конверт  небрежно  затолкал  в
карман пиджака, нимало не заботясь о том,  что  приглашение  помнется.  Тоже
мне, сокровище...
   Ковыряясь ключом  в  дверном  замке,  он  услышал,  как  внутри  квартиры
заходится звоном телефон. Перельман заторопился. Звонила скорее всего  мать,
чтобы поинтересоваться, дошло ли ее письмо. Между прочим,  такие  вещи  надо
отправлять заказным, а не совать  в  почтовый  ящик,  но  объяснять  ей  это
бесполезно: все равно через минуту забудет.
   Ключ наконец вошел в прорезь, замок дважды щелкнул, и дверь распахнулась.
Бросив портфель на тумбочку с обувью,  Михаил  Александрович  поторопился  к
телефону и сорвал трубку.
   - Да! - крикнул он. - Слушаю! Мама, это ты?
   - Здгавствуй, Мойша, - кривляясь, произнес в трубке мальчишечий голос.  -
Это я, твоя мамочка Сага, звоню тебе с бегегов Кгасного могя.  Тебе  еще  не
отгезали твои симпатичные яички? Пгиезжай скогее ко мне, я  дам  тебе  титю.
Или тебе больше нгавится сосать гусский хген?
   - Ублюдки, - выдавил он сквозь стиснутые зубы. - Поймаю - убью...
   В трубке фыркнули, и  сразу  же  зачастили  короткие  гудки  отбоя.  Пора
покупать телефон с определителем номера, понял Перельман.  Давно  пора.  Или
просто обрезать  шнур.  Зачем  он  мне  вообще  нужен,  этот  телефон?  Кому
звонить-то?
   Он протянул руку и выдернул шнур из розетки. Сволочи... Ах скоты!
   Переодевшись в домашнее, он вывесил костюм  в  лоджию,  чтобы  выветрился
трупный  запах,  тщательно,  как  хирург  перед  операцией,  вымыл  руки   и
приготовил себе незатейливый ужин: накрошил салата, нарезал толстыми ломтями
хлеб и ветчину, зажарил три последних яйца ("Как там твои симпатичные яички?
Их еще не отрезали?"), открыл  водку  и  включил  стоявший  на  холодильнике
переносной телевизор.
   Оказалось, что его пешая прогулка отняла  даже  больше  времени,  чем  он
рассчитывал:  по  ОРТ  уже  вовсю  шла  программа  "Время".  Будто  нарочно,
Перельман включил телевизор как раз  на  сюжете  о  нападении  на  синагогу.
Показывали какую-то лестницу с залитыми  кровью  ступеньками,  забрызганные,
исписанные  стены...  Михаил  Александрович  поспешно   хватанул   водки   и
переключился на другой канал.
   Здесь кипели латиноамериканские страсти и плелись интриги, смысла которых
Перельман не понимал и вникать в которые не имел ни  малейшего  желания.  Он
поддел на вилку кусок ветчины, отправил его в рот, откусил от толстого ломтя
бородинского хлеба и снова переключил  программу,  наугад  ткнув  пальцем  в
кнопку на пульте дистанционного управления.
   Оказалось, что это  канал  "Культура".  Вообще-то  "Культура"  Перельману
нравилась, но сегодня все словно сговорились испортить ему вечер: передавали
официальную тягомотину. По экрану группами перемещались  мужчины  в  строгих
черных костюмах и женщины в  вечерних  платьях,  сияли  хрустальные  люстры,
вспыхивали  острыми  огоньками  драгоценности,  дрожали  блики  на   бледных
лысинах, звучали какие-то обтекаемые до полной невразумительности  фразы  об
улучшении российско-французских отношений...
   Михаил Александрович невнятно выругался и снова наполнил рюмку.  Пожалуй,
следовало взять более быстрый темп: водка никак не начинала  действовать,  а
по телевизору  показывали  сплошную  белиберду.  "Теперь,  когда  уникальный
чайник работы Фаберже возвращен наконец на родину, он займет достойное место
в коллекции Алмазного  фонда,  где  хранятся  драгоценности,  принадлежавшие
некогда царской семье", - вещала симпатичная тележурналистка, стоя  на  фоне
какой-то застекленной витрины.
   "Любопытно, - подумал Перельман, - кто  сказал  этой  дуре,  что  Фаберже
делал посуду? Это же просто анекдот..."
   Чтобы насладиться анекдотом в полной мере, он поправил очки и внимательно
уставился на экран. Как раз в этот момент журналистка отступила в  сторонку,
открывая витрину, камера дала  наезд,  и  на  экране  возник,  заполнив  его
целиком, сверкающий желтым металлом пузатенький заварочный чайник на изящной
подставке. Затейливо изогнутая ручка была перевита  какими-то  лепестками  и
завитушками,  длинный  носик  напоминал  своим  изгибом  лебединую  шею,  на
полированном  боку  выступало  какое-то  рельефное  изображение..,  кажется,
двуглавый царский орел. В общем, вещица была  в  высшей  степени  изящная  и
наверняка очень дорогая, поскольку выглядела не только старой,  но  вдобавок
еще  и  золотой,  однако  вовсе  не  это  заставило  Михаила  Александровича
Перельмана замереть, не донеся рюмку до приоткрытого рта.
   Его внимание привлек герб. Точно такой же по рисунку и  размеру  герб  он
видел где-то совсем недавно. Обвивавшие ручку чайника лепестки  и  завитушки
тоже казались ему странно знакомыми,  да  и  общий  облик  этой  драгоценной
безделушки наводил на мысли о чем-то, что учитель Перельман видел чуть ли не
каждый день и к чему уже успел привыкнуть настолько, что перестал замечать.
   - Ну-ка, ну-ка, - пробормотал он, щурясь и жалея о том, что  нельзя,  как
при просмотре видеофильма, задержать изображение на экране.
   Глядя на чайник, он попытался представить себе, как тот выглядел бы, если
бы был покрыт неопрятной пленкой окисла. Ну да, да,  золото  не  окисляется,
это ясно, это знают все, но все-таки!..  Если  представить  себе...  А  ведь
похож, ей-богу, похож!
   "К сожалению, - слышался за кадром голос журналистки, -  предположения  о
том,  что  так  называемый  басмановский  чайник  является  частью  большого
золотого сервиза, до сих пор остаются только  предположениями.  Специалистам
не удалось обнаружить в архивных материалах ни  одного  упоминания  о  таком
сервизе, хотя вероятность его существования, по мнению  экспертов,  довольно
высока. Видимо, эта  часть  нашей  культуры  безвозвратно  утрачена,  и  нам
остается лишь сожалеть  об  этом  и  любоваться  великолепным  произведением
декоративно-прикладного  искусства,  счастливо  возвращенным  нам  благодаря
любезности господина Басманова..."
   Изображение  золотого  чайника  исчезло   с   экрана.   Снова   мелькнули
хрустальные люстры, смокинги и лысины, и  сюжет  сменился.  Чепуха,  подумал
Перельман. Такого просто не бывает, а если  бывает,  то  с  кем  угодно,  но
только не со мной. Ишь, чего выдумал...
   Он не торопясь, обстоятельно выпил водки и закусил уже начавшей  остывать
яичницей.  Ветчина  буквально  таяла  во  рту,  и  он  невольно  усмехнулся,
вспомнив, как однажды сестра по секрету от мамы нашептала ему  по  телефону,
что там, в Хайфе, целые компании новоявленных иудаистов тайком  покупают  на
рынке свинину и выбираются на  шашлыки  в..,  пустыню.  А  на  базаре  сидят
пейсатые хохлы и из-под полы торгуют салом. "Чего я там не видал, -  подумал
Перельман. - Шашлыков с песочком я там не видал? Сала я и здесь могу купить,
причем совершенно открыто..."
   Он снова наполнил рюмку. Видение сверкающего золотого чайника с двуглавым
орлом на  боку  и  оплетенной  какой-то  растительностью  ручкой  неотступно
маячило перед глазами. "Ну и ладно, - весело  подумал  он.  -  Раз  уж  меня
сегодня все равно весь вечер преследуют  видения,  пусть  будет  чайник.  По
крайней мере, это гораздо эстетичнее, чем дохлая крыса." Почему бы скромному
школьному учителю не помечтать о несбыточном? О несбыточном  ли?  Конечно  о
несбыточном! Ведь чайник-то золотой, а сервиз,  который  вот  уже  несколько
десятилетий пылится на полке школьного музея,  медный.  Неполный  сервиз,  в
котором всего-то и не хватает что заварочного чайника.  Сервиз  с  затейливо
изогнутыми ручками,  оплетенными  сложным  рельефным  узором  из  листьев  и
завитушек, с двуглавыми царскими орлами на каждом предмете... Медный сервиз,
найденный в сорок девятом году покойным учителем истории Пестряковым в груде
металлолома, натасканной на  школьный  двор  тогдашними  пионерами.  Учитель
Пестряков был большим энтузиастом своего дела. Как раз в то время он активно
занимался организацией школьного музея и, разумеется,  не  мог  пройти  мимо
такой любопытной штуковины, как этот сервиз. Медный сервиз с орлами...
   Медный ли? И не кажется ли вам, господин учитель, что это очень  странное
совпадение: полная идентичность декоративной отделки и то, что в сервизе  не
хватает именно  чайника?  Случаются  ли  вообще  такие  совпадения?  А  если
случаются, то как объяснить то происшествие годичной давности?
 
*** 
 
   Примерно  год  назад,  почти  сразу  после  отъезда  мамы  и  сестры   на
историческую родину, учитель Перельман  переживал  довольно  тяжелый  период
своей жизни. Строго говоря, легких периодов в его жизни было очень  мало,  а
учитывая их мизерную продолжительность, можно было сказать, что их  не  было
совсем. Но теперь - другое дело.
   Мать   и   сестра   частенько   раздражали   Перельмана   своей    шумной
бестолковостью, неряшливостью в быту и скоропалительностью суждений, которые
они с великолепной непосредственностью  высказывали  направо  и  налево.  На
протяжении нескольких месяцев, предшествовавших отъезду, все эти качества, и
без того трудно переносимые, многократно усилились и обострились - вероятно,
на нервной почве, - так что Михаил Александрович под конец совсем осатанел и
просто не мог дождаться, когда же наконец эти две курицы сядут в  самолет  и
дадут ему хоть немного покоя.
   Но уже в аэропорту, когда по радио объявили посадку  и  обе  родственницы
вдруг как по команде разразились мелодраматическими рыданиями  и  полезли  к
нему обниматься, Перельман не то чтобы  понял,  но  как-то  предощутил,  что
покоя и одиночества в его жизни теперь будет, пожалуй, даже чересчур  много.
Весь влажный и липкий от их слез и слюнявых поцелуев, он  стоял  в  огромном
гулком зале аэропорта, и внутри у  него  стыло  тоскливое  предчувствие.  Он
вдруг осознал, что остался совсем один, как если бы мама и сестра не уехали,
а умерли.
   Пустая квартира  встретила  его  предотъездным  разгромом.  Повсюду  были
разбросаны  какие-то  оброненные  в  спешке  тряпки,   на   стенах   темнели
прямоугольные  следы  снятых   картин,   тут   и   там   вместо   привычных,
примелькавшихся предметов зияли пустые замусоренные квадраты дощатого  пола,
вся мебель была сдвинута, словно в  квартире  произошел  обыск.  Нужно  было
как-то наводить порядок и жить дальше. Перельман вдруг представил  себе  эту
дальнейшую жизнь: бесконечную  череду  унылых  в  своей  одинаковости  дней,
однообразную смену времен года за огромными окнами душных  светлых  классов,
вечную нехватку денег, пустые ненужные разговоры  с  абсолютно  посторонними
людьми... Безнадега. Тоска. Одиночество.
   Именно тогда он предпринял попытку спастись, с головой уйдя в работу.  Он
торчал в школе с восьми утра до восьми вечера, он добился того, что  кабинет
истории был признан лучшим в школе, и  даже  на  какое-то  время  сдвинул  с
мертвой точки работу школьного музея, который давно  висел  у  него  на  шее
ненужной обузой.
   Музей располагался в двух смежных кабинетах на  втором  этаже  восточного
крыла, где занимались старшие классы. Перегородку между кабинетами  сломали,
лишнюю  дверь   заложили   кирпичом   и   оштукатурили,   а   образовавшееся
кишкообразное помещение до отказа набили выгоревшими  фанерными  стендами  и
пыльными экспонатами, которые выглядели так, словно их  украли  с  городской
свалки. Впрочем, в большинстве случаев так оно и было.
   Обычно музей был заперт, поскольку с тех пор, как Пестряков сначала  ушел
на пенсию, а потом и умер, успел превратиться из живого интересного  дела  в
мертвую строчку ежегодных отчетов, посылаемых администрацией  школы  наверх:
школьное самоуправление, ремонт кабинетов, компьютеризация, работа школьного
музея... Когда  Перельман  пришел  на  работу  в  эту  школу,  двое  здешних
историков как раз были заняты спихиванием этой обузы друг на друга, и, как и
следовало ожидать, администрация живо  нашла  соломоново  решение:  повесила
музей на новичка.
   Перельман честно заходил в  музей  раз  в  неделю,  чтобы  сдуть  пыль  с
экспонатов и проверить, не потекли ли батареи парового отопления. Иногда ему
приходилось открывать дверь музея, чтобы  продемонстрировать  его  очередной
комиссии или делегации учителей из отдаленных районов Москвы и  Подмосковья.
Большего от него не требовали, понимая, по всей видимости, что реанимировать
этот высохший труп выше человеческих сил.
   Теперь, когда главной проблемой Перельмана  сделался  избыток  свободного
времени, он взялся за музей всерьез. Ему даже  удалось  сколотить  небольшую
группу энтузиастов из учащихся восьмых и девятых классов, с помощью  которых
он обновил стенды и обревизовал экспозицию, приведя в порядок  то,  что  еще
поддавалось реставрации, и безжалостно выбросив то,  что  уже  не  подлежало
восстановлению. Почти начисто объеденное молью  чучело  рыси  он  спихнул  в
кабинет рисования, где его с  воинскими  почестями  водрузили  на  шкаф.  На
следующий  день  на  голом  шелушащемся  боку  этого  облезлого   страшилища
появилась сделанная фломастером надпись: "Hello, monster!".
   С учительницей  рисования  Ирочкой  Маркиной  у  Перельмана  установились
довольно теплые приятельские  отношения,  которые  могли  бы,  наверное,  со
временем  перерасти  во  что-то  большее,  если  бы  Ирочка  не  была  такой
дурнушкой. Ее обижали все, кому не лень, и Перельману было ее жалко.  Иногда
по просьбе Ирочки он выдавал ей некоторые  экспонаты  из  музея  в  качестве
наглядных пособий для ученических натюрмортов. Сама Ирочка рисовала довольно
пристойно, хотя и не блистала талантом, и написанные ею акварели украшали ее
кабинет, служа ученикам, как принято было считать, образцом для подражания.
   Из-за своей специфики кабинет рисования  был  оборудован  умывальником  -
треснувшей, вечно изукрашенной разноцветными акварельными потеками фаянсовой
раковиной и хронически подтекающим краном с холодной водой. Работая в музее,
Перельман частенько забегал сюда сполоснуть  испачканные  руки  или  набрать
воды - туалет  располагался  в  дальнем  конце  коридора,  там  вечно  стоял
невыветриваемый запах общественной уборной и толклись старшеклассники.
   Однажды  на  глаза  Михаилу  Александровичу  попалась  стоявшая  на  краю
раковины пластмассовая баночка с чистящим порошком,  и  его  осенила  свежая
идея: а что, если попытаться отчистить  покрытый  толстой  коричнево-зеленой
пленкой окисла медный сервиз, который стоит на одной  из  полок  музея?  Для
начала  можно  воспользоваться  абразивным   порошком,   а   потом   навести
окончательный глянец пастой ГОИ или каким-нибудь из новомодных  средств  для
чистки  металлической  посуды.  Он  представил  себе,  как  будет   сверкать
надраенная медь, и решил, что займется этим немедленно.
   Ирочка ссудила его порошком с радостью - она, как и завуч Валдаева,  явно
имела в отношении Перельмана далеко  идущие  планы.  Наблюдая  за  тем,  как
Ирочка суетится, отсыпая порошок в отдельную баночку,  Михаил  Александрович
подумал, что, попроси он, бедная дурнушка с такой же радостной  поспешностью
сняла бы с себя трусики прямо здесь, в кабинете.
   В музее он придвинул к окну стул, разложил на подоконнике свои причиндалы
- тряпочку, банку с порошком, фотографическую кювету с водой и, конечно  же,
пепельницу, - снял с полки увесистую медную чашку, уселся поудобнее, закурил
и взялся за дело.
   Это оказалось гораздо сложнее, чем  он  думал.  То  ли  слой  окисла  был
чересчур толстым, то ли подкачал дешевый отечественный порошок,  то  ли  сам
Михаил Александрович был слишком неважной домохозяйкой, но дело продвигалось
туго. Посыпанная чистящим порошком  влажная  тряпка  скользила  по  округлой
коричнево-зеленой поверхности чашки, почти не оставляя на  ней  следов.  Дым
зажатой в зубах сигареты разъедал  глаза,  и  вскоре  Перельман  раздраженно
сунул бычок в пепельницу. Он уже давно подозревал, что труд домохозяйки - не
сахар, но сегодня впервые прочувствовал это до конца.
   Минут через десять он сделал перерыв. На  грязной  поверхности  виднелось
размытое светлое пятно размером в пару квадратных сантиметров,  и  это  было
все. Перельман понял, что, если дело и дальше пойдет в таком же темпе, он не
управится до Нового года. Нужно было искать более радикальное решение.
   Михаил Александрович прошел в дальний угол и порылся в груде засунутого в
стенной шкаф хлама. В основном это были пришедшие  в  негодность  экспонаты,
дожидавшиеся отправки на свалку. Перельман быстро  отыскал  в  этой  пыльной
куче старья до неузнаваемости изгрызенную молью солдатскую шинель. Лет этому
лапсердаку было никак не больше пятнадцати, никакой исторической ценности он
не представлял, а если бы и представлял, то думать об этом было поздно: моль
превратила шинель в сложную  систему  обрамленных  расползающимися  клочками
шерсти дырочек, дыр и дырищ. Перельман нашел кусок поцелее и  легко  отодрал
его.
   С суконкой  дело  пошло  веселее,  особенно  когда  Михаил  Александрович
перестал жалеть порошок. Вскоре под обрывком шинельного сукна  начал  весело
поблескивать красноватый металл. Перельман поднажал. Когда дело сдвинулось с
мертвой точки, работать  стало  даже  приятно,  тем  более  что  эта  работа
оставляла голову абсолютно свободной.  Можно  было  размеренно  и  монотонно
двигать рукой взад-вперед и так  же  размеренно  думать  о  самых  различных
вещах: о том, как устроились на новом  месте  мама  и  сестра,  об  арабских
террористах, о завтрашней контрольной в восьмых  классах,  об  Ирочке  и  об
авансах  замороженной  Ольги  Дмитриевны   Валдаевой.   Любопытно,   подумал
Перельман, а как она выглядит без одежды? Наверняка в натуральном виде Ольга
Дмитриевна гораздо больше похожа на  человека,  чем  в  этом  своем  деловом
костюме типа "смотри, но не трогай". Но для того, чтобы  в  этом  убедиться,
пришлось бы принести в жертву слишком многое, да  и  стоит  ли  эта  овчинка
выделки? Это же генералиссимус в юбке, и к  ее  постели  придется  подходить
строевым шагом - в широком смысле слова, разумеется...
   Перельман посмотрел вниз и понял, что,  задумавшись,  несколько  увлекся.
Руки у него были сильные, а в порошке хватало абразивных  веществ,  так  что
крохотный пятачок, который он надраивал, теперь просто сверкал, причем  цвет
у металла был какой-то странный - не красноватый, как у меди, а желтый,  как
у.., как у золота.
   "Да, конечно, - ядовито подумал  Перельман,  беря  злосчастную  чашку  за
ручку и вертя ее перед носом. -Разумеется, золото!  Что  же  это  еще  может
быть?! Просто окислилось немного оттого, что долго валялось на помойке.  Что
вы говорите? Золото, говорите, не окисляется?  Ну,  так  а  я  вам  про  что
толкую? Я уж не говорю о том, что золотые сервизы, как правило, в металлолом
не сдают..."
   Конечно же, это была обыкновенная латунь. Даже не медь -  просто  латунь,
из которой в  огромных  количествах  клепают  снарядные  гильзы,  бляхи  для
солдатских ремней и прочие столь же "драгоценные" предметы. Например, втулки
какие-нибудь... В наше время никому и в голову не придет  делать  из  латуни
посуду, а в начале века какой-нибудь кустарь вполне мог изобрести что-нибудь
в этом роде просто для того, чтобы  привлечь  покупателей  из  тех,  которые
поглупее.  Сервиз  был  просто  обманкой.  Перельман  снова   посмотрел   на
бледно-желтое пятно чистого  металла,  сравнил  его  с  благородной  зеленью
окисла и решил, что окисел все-таки  красивее.  Тем  более  что  возиться  с
порошком и суконкой Михаилу Александровичу уже порядком опротивело.
   Он вытянул руку на  всю  длину  и  оценивающе  осмотрел  чашку  издалека.
Н-да... С этим дурацким пятном вид у чашки был  дьявольски  нелепый.  Можно,
конечно, немного изменить композицию, повернув чашку изуродованным  боком  к
стене, но он-то, Михаил Александрович, будет знать, что к чему, и  проклятая
чашка станет резать ему глаза.
   Перельман вздохнул, поставил чашку на подоконник  и  не  спеша,  нога  за
ногу, отправился в кабинет рисования, прихватив баночку с порошком и  кювету
с грязной водой. Там он разжился у безотказной Ирочки коробкой  гуаши  и  за
десять   минут   ухитрился   кое-как   замазать    желтое    пятно    густой
коричнево-зеленой жижей. Потом он вернул чашку на место,  поставив  ее  так,
чтобы плоды его "художественного творчества" были обращены к стене, и  забыл
о дурацком сервизе на целый год - до той самой минуты, как сверкающий, будто
миниатюрное солнце,  золотой  заварочный  чайник  ударил  его  по  глазам  с
мутноватого экрана старенького переносного телевизора.
   Припомнив давно забытое  происшествие  с  чашкой  во  всех  подробностях,
Михаил  Александрович  коротко,  прерывисто   вздохнул.   Безумная   догадка
буквально на  глазах  превращалась  в  твердую  уверенность.  Кому  и  зачем
понадобилось  покрывать  золотой  царский  сервиз  слоем  плебейской   меди,
оставалось только гадать, но Перельману сейчас было не до шарад  и  ребусов.
Его  сердце  билось  тяжело  и  медленно,  и  ему  казалось,  что  все  тело
содрогается в такт этим размеренным ударам. Это был такой клад, каких  давно
не находил никто. О таких находках пишут во всех газетах, трубят по радио  и
телевидению, а авторы находок в одночасье  становятся  известными  и  весьма
обеспеченными людьми. Интересно, подумал  он,  а  действует  ли  еще  старый
советский закон, согласно которому нашедшему клад полагается  двадцать  пять
процентов от стоимости находки? И очень интересно, сколько может стоить этот
сервиз? Это должны быть абсолютно сумасшедшие деньги, даже если не учитывать
историческую и художественную ценность сервиза,  а  брать  в  расчет  только
массу презренного металла...
   На дне сознания немедленно поднял колючую головку и бойко завертел ею  во
все стороны худосочный, но весьма зловредный червячок сомнения.  Разумеется,
никто не станет учитывать культурную ценность сервиза. Взвесят  на  весах  и
выплатят двадцать пять процентов по грабительским ценам золотоскупки, вот  и
вся недолга. Да еще и обвесят, наверное, сволочи...
   Ерунда, сказал он себе. Это уже жадность, а жадность,  как  известно,  до
добра не доводит. Как бы тебя ни обвешивали  и  ни  обсчитывали,  полученная
сумма все равно будет посолиднев, чем выигрыш в "Русское лото". Плюс к  тому
неизбежная  слава.  Учитель  Перельман,  конечно,  давно  уже  не   мальчик,
мечтающий о славе, но  у  такой  известности  есть  свои  плюсы.  Наконец-то
удастся пообщаться с умными, по-настоящему образованными людьми  -  учеными,
музейными работниками, серьезными журналистами... Если повести себя  умно  и
расчетливо, эта находка может круто  изменить  его  судьбу.  В  музеях  тоже
платят не ахти какие деньги, зато не надо каждый день общаться с малолетними
идиотами и, черт подери,  совсем  не  надо  все  время  думать  о  том,  как
отклонить авансы Валдаевой и не обидеть ее при этом!
   А если это не выгорит, у него все равно будет на руках сумма, достаточная
для того,  чтобы  протянуть  какое-то  время,  пока  не  подвернется  работа
получше. Может быть, он наконец-то решится бросить все и  засесть  за  давно
задуманный роман, наброски которого уже не первый год пылятся дома на шкафу.
Потом роман напечатают, он получит за него еще какие-то  деньги,  и  -  лиха
беда начало! - процесс пойдет, как говорил один всеобщий знакомый...
   Дурак, сказал внутри его головы какой-то  незнакомый  голос.  Голос  явно
принадлежал заплесневелому от  старости  ортодоксальному  еврею,  каких  уже
практически не осталось в  реальной  жизни,  но  которых  так  любят  играть
некоторые актеры кино. Идиот, сказал голос. Родился идиотом и таким помрешь.
Процентики считаешь! Метишь в младшие научные сотрудники музея!  Эту  посуду
надо брать под мышку и уносить ноги. Это тебе не процентики...
   Перельман усмехнулся. Спорить с голосом не хотелось, да и не  о  чем  тут
было спорить. Он представил себе, сколько народу сейчас скачет перед  своими
телевизорами, потрясая в воздухе кулаками и издавая нечленораздельные вопли.
Полсотни учителей, почти тысяча учащихся и еще бог весть сколько выпускников
школы, начиная с сорок восьмого года, - все, кто видел этот чертов сервиз  и
кому посчастливилось посмотреть по  телевизору  репортаж  о  возвращении  на
родину золотого чайника...
   И потом, какой из учителя Перельмана вор?  Тоже  мне,  Фантомас  и  Арсен
Люпен в одном лице! А на нары не желаете, господин учитель? А, да что там!..
Все равно уже  в  понедельник  утром  в  школе  будет  не  протолкнуться  от
журналистов и музейщиков. А может быть, они даже до  понедельника  ждать  не
станут, а заберут сервиз завтра с утра или прямо сейчас - это, конечно,  при
условии, что кто-нибудь догадается позвонить куда следует.
   От этих мыслей лицо Михаила  Александровича  невольно  вытянулось,  и  он
поспешно хватанул еще одну рюмку водки. Ч-черт... Вот тебе и слава! Вот тебе
и двадцать пять процентов! Тут уж, как говорится, кто  успел,  тот  и  съел.
Самому, что ли, позвонить? А  куда,  собственно,  надо  звонить?  Музеи  все
закрыты, и  до  утра  там  никого  не  будет.  В  милицию?  Здравствуйте,  я
Перельман. У меня тут случайно нашелся золотой чайный сервиз  на  двенадцать
персон,  который  принадлежал  царской  фамилии...  Не  интересуетесь?   Где
нашелся? Да в школьном музее! Дежурный пошлет его к черту, а  то  и  вызовет
машину из психушки.
   "Ну да, - сказал он себе. - Так оно и будет. И отлично! Это меня, учителя
истории, пошлют к черту, а что уж говорить о какой-нибудь Флоре Эммануиловне
или о ком-то из учеников! И потом, музей-то заперт и ключ от двери  у  меня,
так что в обход меня у них все равно ничего не  выйдет  -  разве  что  дверь
сломают. А звонить наобум, не убедившись в том, что это именно тот сервиз, я
не стану. А вдруг ошибка? То-то смеху будет! Ведь со свету сживут,  придется
в дворники идти..."
   Раздираемый противоречивыми  чувствами,  Михаил  Александрович  Перельман
просидел на кухне до  самой  полуночи,  как-то  незаметно  для  себя  самого
уговорив литровую бутылку водки. Часам к десяти вечера сервиз уже вылетел  у
него из головы. Михаил Александрович сходил в спальню  за  гитарой,  кое-как
настроил старенькую шестиструнку и устроил вечер бардовской песни, время  от
времени прерываясь лишь для того, чтобы  осушить  очередную  рюмку.  Бутылка
опустела к половине двенадцатого, а в  двадцать  три  сорок  пять  наступило
кратковременное прояснение: Михаил Александрович заметил,  что  не  попадает
пальцами по струнам, а его пение давно превратилось в монотонное и абсолютно
нечленораздельное мычание.
   - Пора спать, - громко объявил он заплетающимся языком и выпустил из  рук
гитару.
   Гитара с грохотом и звоном упала на пол.
   - Пр-дон, - сказал ей Перельман и поднялся на подгибающихся ногах.
   Путь до спальни показался ему очень длинным, но в конце концов он все  же
добрел до кровати и, не раздеваясь, рухнул на нее лицом вниз.
   Он заснул почти одновременно с Варварой Белкиной, вернувшейся  с  банкета
по поводу возвращения басмановского чайника, но ни он, ни она еще не знали о
том, что вскоре им предстоит встретиться и встреча эта станет для одного  из
них роковой.
 
Глава 6 
 
   В понедельник с самого утра Сергей Дорогин отправился в Москву  вместе  с
Тамарой. Никаких особенных дел у них здесь не было: Тамара  просто  заявила,
что устала сидеть взаперти и желает проветриться. В устах  человека,  меньше
недели назад вернувшегося из проведенного за границей отпуска,  это  звучало
довольно забавно, и Дорогин  не  замедлил  сообщить  Тамаре  об  этом  своем
наблюдении. В ответ его обозвали придирой, занудой и  скупердяем.  Последнее
обвинение проливало некоторый свет на истинную цель планируемой  поездки,  и
перед выходом из дома Муму позаботился о том, чтобы кошелек  его  был  полон
хрустящих купюр.
   Готовить завтрак Тамара отказалась, и они позавтракали в городе.  К  тому
времени, как Сергей остановил машину у понравившегося им кафе, у  обоих  уже
проснулся настоящий аппетит, и сонный официант, получив непривычно  обширный
для столь раннего времени заказ, заметно оживился.
   После завтрака Дорогину было объявлено, что,  раз  уж  они  все  равно  в
Москве, не мешало бы пройтись по магазинам. Он посмотрел  на  Тамару  и  без
труда разглядел прыгавших в ее глазах  озорных  чертиков.  Периодически  она
развлекалась тем, что  пыталась  вести  себя  как  "современная  женщина"  с
обложки журнала  "Вок".  Выражалось  это  в  изнурительных  марш-бросках  по
дорогим бутикам и косметическим салонам, где  Тамара  с  веселым  блеском  в
глазах заставляла вышколенный персонал  суетиться  и  прыгать  вокруг  себя,
словно была женой олигарха. Называлась эта процедура  "пойти  оттянуться"  и
заканчивалась,  как  правило,  гораздо  раньше,  чем  у  Дорогина   лопалось
терпение. Он подозревал, что все это и затевается именно с  целью  проверить
его на выносливость, и потому стоически сопровождал Тамару в  ее  шоп-турах,
сохраняя неизменно радостное выражение лица и бурно участвуя в выборе каждой
покупки, будь то шляпка или нижнее белье. "Ну что это  такое?  -  возмущался
он, вертя в руках кружевную тряпицу и разглядывая ее на просвет. -  Ты  что,
собираешься ходить в этом на работу? Дело,  конечно,  твое,  но  учти:  твой
главврач будет недоволен. Через это кружево ничего не видно!"
   Сегодня, однако, Тамара была настроена весьма серьезно, и уже  на  выходе
из третьего по счету магазина Дорогин понял, что она не шутила, говоря,  что
хочет обновить  осенний  гардероб.  День  обещал  быть  долгим  и  предельно
скучным. Видимо, эта мысль все-таки  отразилась  на  его  лице,  потому  что
Тамара вдруг сжалилась и, легонько похлопав  его  ладонью  по  сгибу  локтя,
сказала:
   - Ладно, рыцарь. Как сказано у  классика,  не  печалься,  ступай  себе  с
богом... Постараюсь обойтись без тебя, а  ты  попробуй  обойтись  без  меня.
Идет?
   - Обойтись без тебя будет гораздо сложнее, чем  без  твоих  магазинов,  -
признался Сергей. - В галантерейных отделах у меня почему-то начинает болеть
голова.
   - От цен? - лукаво спросила Тамара.
   - Брось, при чем тут цены... Ты же знаешь, что дело не в них. Просто  мне
почему-то все время кажется, что все эти тряпки меня душат. Как будто их как
следует пронафталинили перед тем, как вывесить в торговом зале.
   - Аллергия, - с серьезным видом профессионального медработника  поставила
диагноз Тамара. - Ну иди, подыши. К Сан Санычу своему съезди,  что  ли...  А
часика в три встретимся и немного погуляем вместе. Ладно?
   - Ладно, - сказал Сергей, целуя ее в щеку. - Хотя,  будь  на  моем  месте
один небезызвестный мавр, он бы наверняка что-нибудь заподозрил,  и  кому-то
здесь пришлось бы несладко.
   - Иди уж, мавр, - улыбнулась Тамара. - Сто раз пыталась представить  себе
сцену ревности в твоем исполнении.
   - И как, получилось?
   - Представь себе, нет. Ты какой-то непробиваемый. Хоть бы раз из-за  меня
подрался.
   - По-моему, дрался я из-за тебя неоднократно, - напомнил Сергей.
   - Ты дрался не из-за меня, - сказала Тамара. - Ты дрался за меня.  Не  из
ревности, а потому, что мне угрожала  опасность.  Это  же  абсолютно  разные
вещи!
   - Виноват, - понурился Муму. - Исправлюсь. Сегодня  же  вечером  приглашу
тебя в ресторан и там учиню драку с ломанием мебели и битьем  зеркал.  Потом
окажу сопротивление сотрудникам милиции и, если  повезет,  совершу  побег...
Такая программа вечерних развлечений тебя устраивает?
   - Смейся, паяц, - грустно сказала Тамара. - Знаешь, я почему-то  уверена,
что, если ты меня к кому-то по-настоящему приревнуешь, все произойдет совсем
не так.
   - А как?
   - Мне кажется, этот человек просто исчезнет.
   - О да! И никто не узнает, где могилка его...
   - Вот и не смешно.
   - А вот и смешно. И вообще, не понимаю, зачем ты затеяла этот разговор.
   - А затем, - ответила Тамара, - что я, кажется, начинаю  сходить  с  ума.
Ревную тебя к каждому столбу, а особенно к Варваре.
   - Стоп, - сказал Сергей. - Там,  где  появляется  однообразие,  кончается
веселье и навеки поселяется скука. Мы ведь этого не хотим, правда?  А  хотим
мы, насколько я понял, пройтись по магазинам и слегка обновить  гардеробчик.
А вечером мы сядем у камина, и я расскажу тебе про Варвару, как она  поехала
брать интервью,  а  вместо  этого  напилась  домашней  наливки,  и  интервью
пришлось брать мне.
   - Мы, женщины, очень несчастные существа, - со вздохом сказала Тамара.  -
Нам так легко заговорить зубы! Все, иди, не то мы до вечера простоим на этих
ступеньках.
   Стоя у открытой дверцы машины,  Сергей  понаблюдал  за  тем,  как  Тамара
садится в такси. Когда ярко-желтая "волга", фырча выхлопной трубой, скрылась
за поворотом, он вздохнул и почесал в затылке, чувствуя  себя  виноватым  со
всех сторон. Меньше всего на свете ему хотелось огорчать Тамару, но  начатый
ею разговор напомнил ему, что он обещал Варваре позвонить  прямо  с  утра  и
вот, поди ж ты, начисто забыл!
   Огорченно покачав головой, он захлопнул дверцу и направился к видневшейся
поблизости будке таксофона.
   Обещанный  Белкиной   телефонный   звонок   был,   конечно   же,   пустой
формальностью. Вряд ли Варваре сейчас требовались услуги водителя: по  идее,
материала у нее теперь  хватало  на  три  статьи,  и  она  должна  была,  не
разгибаясь, сидеть за компьютером, чтобы успеть сдать материал к  среде.  Но
позвонить все равно следовало - хотя бы потому, что он обещал это сделать.
   "А ведь, пожалуй, это хорошо, что Тамара решила прогуляться по  магазинам
одна, - думал он,  набирая  знакомый  номер.  -  Все,  конечно,  ерунда,  но
ревность - такой зверь, что доводы логики на него не действуют. Это  потому,
что мозгов у него нет, а есть одни зубы. Чуть оступился, и  зверюга  порвала
тебя в клочья, и не только тебя, но и все хорошее, что есть в твоей жизни. А
что хорошего есть в моей жизни, кроме Тамары? Не деньги же, в самом деле..."
   Белкина, как и следовало ожидать, сидела дома. Трубку она сняла сразу же,
словно дожидалась звонка, сидя у телефона, но отвечать почему-то не спешила.
Дорогин отчетливо слышал ее осторожное дыхание, похожее на легкий шум помех.
Впрочем, это и в самом деле могли быть помехи. С какой стати  Варвара  стала
бы молчать в трубку, как телефонная хулиганка наоборот?
   - Варвара, - позвал Дорогин, - эй, Варвара! Ты там?
   В трубке раздалось звучное  "пф-ф-ф!",  словно  кто-то  долго  задерживал
дыхание, а потом разом выпустил воздух сквозь зубы.
   - Это ты, Дорогин? - спросила Белкина.
   - Что у тебя с телефоном? - вместо ответа" поинтересовался Сергей.
   - Это не с телефоном, - ответила Белкина. - Это со мной.
   Только теперь Муму заметил, что у нее слегка дрожит  голос.  "Господи,  -
подумал он, - ну что там опять?"
   - Опять? - с тоской сказал он. - Ты когда-нибудь угомонишься? Что с тобой
на этот раз?
   - За мной следят, - сообщила Варвара, не принимая  шутливого  тона.  -  С
самого утра.
   - Именно с сегодняшнего утра? - удивился Дорогин.
   - Откуда я  знаю?  Заметила  я  их  только  сегодня.  Красная  "девятка".
Таскается за мной, как привязанная...
   - По квартире?
   - Очень смешно...  Я  ездила  в  редакцию  скопировать  фотографию  этого
сервиза... Кстати, ты молодец: интервью провел на твердую четверку  и  фотку
стрельнуть не забыл. Можно сказать, выручил.
   - С кем поведешься, от того и наберешься, - скромно сказал Муму.
   - Береги печень, - посоветовала Варвара. - Я ведь не только  журналистике
могу обучить.
   - Не отвлекайся, - попросил Дорогин. - Что там с этой "девяткой"?
   - Да ничего, - сказала Варвара. Страх из ее голоса почти исчез, и  вместо
него появилось раздражение. Это  было  понятно:  теперь,  когда  ей  удалось
переложить заботу о своей безопасности на плечи Дорогина, она могла  немного
расслабиться. - "Девятка" как "девятка". Ездит за мной повсюду: от  дома  до
редакции, от редакции домой с остановками у каждого магазина... Я ее  сейчас
вижу. Стоит прямо под моим окном, жаба. Второй час уже стоит, между прочим.
   - Так, может, она пустая?
   - Как же, пустая! Два мордоворота на переднем сиденье.  Стекла  опустили,
курят... Слушай, что им от меня нужно?
   - Ты меня об этом спрашиваешь? По-моему,  тебе  виднее.  Кого  ты  там  в
последнее время бичевала и обличала?
   - Вот и видно, что мою газету ты не читаешь, - вздохнула Варвара. - Иначе
знал бы, что я уже битых три  месяца  не  пишу  ничего,  кроме  криминальной
хроники: неработающий А, приревновал свою жену В, к  слесарю  домоуправления
Ц, и пытался вскрыть себе вены столовой ложкой.  Никаких  фамилий  и  вообще
ничего  интересного.   Со   стоянки   угнан   джип,   просьба   вернуть   за
вознаграждение... В общем, сплошная тоска. Решительно  не  понимаю,  кому  я
опять не угодила. Разве что этот наш вчерашний реставратор из  Монино  вовсе
не такой лубочный дедуля-пасечник, каким хочет казаться.
   - Ну, на главаря банды он тоже как-то  не  очень  похож,  -  с  сомнением
сказал Дорогин. - Впрочем, если бы был похож, уже давно бы сидел.
   - Слушай, - сказала Варвара, - тебе хорошо философствовать по телефону. А
мне что прикажешь делать? Я работать не могу, все  время  бегаю  от  окна  к
двери и обратно...
   - Позвони в милицию, - посоветовал Дорогин.
   - Вот спасибо! И что я им скажу? Дяденьки, у меня под окном какие-то типы
в красных "жигулях". Они мне не нравятся, прогоните их... Знаешь,  куда  они
меня пошлют? Уж если ты мне не веришь, то чего ждать от этих городовых?
   - Да верю я тебе, верю, - задумчиво кусая губу, сказал Дорогин.
   Он действительно верил Варваре. Они были знакомы не первый  год,  и  Муму
мог поручиться, что, кем бы ни  была  журналистка  Белкина,  паниковать  без
причины она наверняка не стала бы. С другой стороны, слежка могла ей  просто
почудиться.  Красная  "девятка"  -  не  такой  уж  редкий  в  наших  широтах
автомобиль. Возле редакции  могла  быть  одна  машина,  возле  гастронома  -
другая, а возле дома Белкиной - третья. А Варвара еще не до конца отошла  от
событий этого сумасшедшего лета, когда она много дней провисела  на  волоске
между жизнью и смертью. Тут немудрено испугаться. А если Варвара права и  за
ней действительно следят? Такой мерзавец, как  покойный  Гаспаров,  способен
достать своего обидчика и из могилы...
   - Ладно, - проворчал он, - успокойся. Постарайся  взять  себя  в  руки  и
садись работать. Дверь  никому  не  открывай,  станут  ломиться  -  звони  в
милицию, открывай окошко и кричи...
   - Может, лучше сразу выпрыгнуть? - язвительно поинтересовалась Белкина. -
Я с ним как с человеком, а он меня глупостями кормит.
   - Ничем я тебя  не  кормлю,  -  сказал  Сергей.  -  Сейчас  я  подъеду  и
разберусь. Хотя лично мне кажется, что это все твои фантазии.
   - Нет, - еще более ядовито, чем раньше,  произнесла  Варвара.  -  Это  не
фантазии. Это провокация с целью заманить тебя в мою квартиру и  соблазнить.
Ты как, соблазнишься?
   Дорогин плюнул и повесил трубку. "Ладно, - подумал он. - Хорошо  уже  то,
что она перестала молчать в трубку и  начала  язвить.  Значит,  все  не  так
страшно. А впрочем, черт их  разберет,  этих  женщин.  Они  могут  упасть  в
обморок  при  виде  паука,  а  через  десять  минут  так  отделать  зонтиком
маньяка-убийцу, что ментам приходится  везти  беднягу  не  в  кутузку,  а  в
травмопункт... Ладно. Посмотрим, что там за мордовороты."
   Он добрался до дома Белкиной довольно быстро  и  снизил  скорость,  вертя
головой во все стороны  и  пытаясь  засечь  красный  автомобиль,  о  котором
говорила Варвара. Запыленная "девятка" действительно обнаружилась  у  бровки
тротуара прямо под окнами квартиры Белкиной,  напротив  двери  ее  подъезда.
Парковочное  место  позади  нее  было  свободно.  Дорогин  немного  увеличил
скорость и припарковался с расчетливой лихостью, стукнувшись своим  бампером
о задний бампер "девятки". Скрупулезно рассчитанный удар  был  не  настолько
силен, чтобы что-нибудь повредить, но  его  было  вполне  достаточно,  чтобы
заявить о себе.
   Муму выбрался из-за руля и с огорченным видом обошел свою машину спереди,
качая головой и  цокая  языком.  Обе  передние  дверцы  "девятки"  синхронно
распахнулись, и  на  покрытый  трещинами  асфальт  выбрались  двое  молодых,
спортивного вида крепышей, дорого и со вкусом одетых, аккуратно  причесанных
и очень сердитых. Их хмурые лица не были обезображены печатью интеллекта; на
пальце у того, что был  повыше,  поблескивал  тяжелый  золотой  перстень,  а
второй, похожий на бывшего штангиста, щеголял корявой зоновской  татуировкой
на кисти левой руки. Приглядевшись к ним, Дорогин немного  успокоился:  если
эти двое действительно "пасли" Белкину, то слежка была организована не МУРом
и не спецслужбами. Перед ним были обыкновенные бойцы, "братишечки"  второго,
а возможно, и третьего сорта, каких любой авторитет может без труда  набрать
хоть сотню на первой попавшейся помойке.
   - Слышь, братуха, - сказал высокий, - ты в курсе, что попал? Тачка у тебя
клевал, что ж ты с ней так неосторожно?
   - Извините, ребята, - развел руками Дорогин. -Не рассчитал маленько.
   - Ха, - сказал татуированный штангист, - не рассчитал! Надо рассчитывать,
брат. Кто не рассчитывает, тот рассчитывается.
   Он хохотнул, очень довольный собственным плоским каламбуром.
   - Да, землячок, - продолжал высокий, придирчиво оглядывая  задний  бампер
своей машины, - рассчитаться надо бы.
   - Да бросьте, ребята,  -  примирительно  сказал  Муму,  -  ну  какие  тут
расчеты? Ничего же даже не поцарапалось! Вот я сейчас  машину  отгоню,  сами
посмотрите. Я же вас еле-еле задел, какого-то миллиметра не хватило...
   - Ну, - сказал штангист, - а этот.., как его..,  моральный  ущерб-то?  Да
хрен с ним, с моральным ущербом! Я как раз в бардачке рылся, а тут сзади как
шарахнет! Я так башкой  гвозданулся,  что  думал,  панель  треснет.  Не,  не
треснула... Но могла!
   - Интересный ты мужик, - сказал  высокий.  -  Ну  неужели  не  ясно:  раз
влетел, надо платить. Платить, понял? Пока опять не влетел...
   - По-крупному! - добавил штангист. Он, похоже, от души  забавлялся.  Дело
явно было для него привычным: снять с подвернувшегося лоха сколько получится
и отпустить восвояси, - и он занимался этим с большим удовольствием. -  Тут,
братишка, как в "Поле чудес": кому приз, а кому это.., банкрот. Ну, так как:
скажешь слово или дать тебе по барабану?
   Дорогин сокрушенно вздохнул и полез в карман за деньгами. Вид у него  при
этом был самый унылый. Он на ощупь вынул из кармана сто долларов и отдал  их
высокому.
   - О, - сказал тот, - это уже разговор.
   - А мне? - возмутился штангист. - Почему это ему  сотку,  а  мне  хрен  с
маком? Это же я черепушкой треснулся!
   - Больше нет, - сказал Дорогин.
   - А если проверить?
   - Самсон, кончай, не надо, - заволновался высокий. - Слышишь, кончай!  Не
до того нам сейчас. Да уймись ты, урод!
   Он с некоторым трудом оттащил свирепо  сопящего  Самсона  от  Дорогина  и
толкнул в сторону распахнутой дверцы "девятки". Самсон  перестал  пыхтеть  и
раздуваться так же внезапно, как и начал, закурил сигарету и боком пролез за
руль. Дверца за ним с лязгом захлопнулась, но стекло было опущено, и в  окно
немедленно высунулся локоть Самсона и потянуло сигаретным дымком.
   Высокий чуть помедлил, аккуратно  убирая  в  нагрудный  кармашек  пиджака
сложенную  вдвое  стодолларовую  купюру.  Его  блуждающий  взгляд  ненароком
остановился на Муму. На лице высокого изобразилось легкое презрение.
   - Ну, чего стал? - спросил он. - Вали отсюда, пока Самсон не передумал.
   Он отвернулся от Дорогина и сел в машину.
   Сергей для верности выждал почти целую минуту. "Девятка" стояла на  месте
с выключенным двигателем, из открытых окон лениво выползали облачка  дыма  и
доносились песни "для братвы". Когда стало совершенно очевидно, что  сидящие
в машине люди никуда не собираются ехать, Дорогин  подошел  к  "девятке"  со
стороны водителя и вежливо постучал по крыше костяшками пальцев.
   Музыка стала тише. Дорогин наклонился к окошку и увидел  удивленное  лицо
штангиста Самсона.
   - Во, блин, - растерянно сказал Самсон.  Высокий  молча  подался  вперед,
выглядывая из-за своего напарника. Он тоже казался удивленным.
   - Ребята, - заискивающе сказал Дорогин, - извините, но  я  как-то  не  до
конца понял... Вы кто - бандиты?
   - Не, - широко ухмыляясь, ответил Самсон,  -  мы  менты.  Хромай  отсюда,
калека, пока не замели.
   - А удостоверение можете показать? - продолжал любопытствовать Дорогин.
   - Вот тебе удостоверение! - Самсон сделал неприличный жест и повернулся к
напарнику. - Не, ну, Борис, ну, чего он, в натуре?
   - Тебе чего, мужик? -  спросил  высокий  Борис,  снова  сильно  подаваясь
вперед.
   - Да я тут подумал, - с заминкой сказал Дорогин, - не много ли вы с  меня
взяли за моральный ущерб?
   - Во дает, сука! - восхитился Самсон. - Ты что, мужик, в детский садик не
ходил? Слыхал, как там говорят? Подарки - не отдарки!
   Он благодушно откинулся на спинку сиденья, повернул  сигарету  к  себе  и
стал от нечего делать дуть на тлеющий кончик. Когда уголек на конце сигареты
формой и цветом стал напоминать заостренный нос зенитной ракеты, Муму сильно
толкнул Самсона под выставленный в окошко локоть.
   Оранжевый уголек с силой воткнулся в  вытянутые  трубочкой  губы.  Самсон
взвыл и прикрыл ладонью обожженный рот. Сломанная  сигарета  выпала  из  его
руки, уголек упал на колени, соскользнул на сиденье  и  между  расставленных
бедер Самсона закатился прямиком  под  его  седалище,  оставляя  прерывистый
коричневый след на светло-сером велюре сиденья. Самсон привстал и  изогнулся
винтом, одной рукой по-прежнему зажимая  рот,  а  другой  пытаясь  стряхнуть
уголек на пол.
   - Менты вы или нет, - с расстановкой сказал Муму, обращаясь в основном  к
Борису, поскольку Самсон был занят, - но делать вам здесь нечего. Следить вы
не умеете. Человек, которого вы пасете, вас заметил, так что валите  отсюда,
пока ментовка не приехала. Кто вас послал, я не спрашиваю, потому что мне на
это плевать. Но передайте ему, что в следующий раз я  переломаю  его  уродам
ноги. Все ясно?
   Самсон толкнул дверцу, пытаясь выбраться из машины и добраться до  врага.
Дорогин  ударил  по  дверце  ногой,  оставив  на  ней   вмятину   и   вернув
воинственного водителя  на  место,  и,  просунув  в  открытое  окошко  руку,
коротко, без замаха, ткнул  Самсона  кулаком  в  челюсть.  Голова  штангиста
мотнулась к правому плечу, он закатил глаза и обмяк в кресле.
   Высокий Борис открыл дверцу со своей стороны и вылез из  тесного  салона.
Это было сделано как бы в два приема: сначала он очень  решительно  и  резко
распахнул дверцу и поставил на асфальт ногу в  модном  тупоносом  ботинке  с
таким видом, словно его терпение наконец лопнуло и  теперь  он  все  и  всех
разнесет; через мгновение,  однако,  его  движения  заметно  замедлились,  и
дверцу за собой он захлопнул уже без всякой охоты.
   - Не надо, дружок, - сказал ему Дорогин. - Не стоит. Береги  здоровье.  И
запомни: оставьте эту женщину в покое. Она  вас  не  трогала,  и  вы  ее  не
трогайте. Капиталов у нее нет, богатых родственников тоже,  так  что  выкупа
вам никто не даст.
   - Погоди, мужик, - осторожно обходя машину спереди, заговорил Борис.
   Тон у него Был рассудительный и вполне мирный,  но  глаза  были  раскрыты
слишком широко и смотрели чересчур честно - высокому бандиту  явно  хотелось
отвести взгляд, но он из последних сил старался выглядеть человеком, который
решает все споры путем переговоров. - Постой,  давай  разберемся.  На  хрена
нам, в натуре, этот шум среди бела дня?  Драка,  пальба,  менты...  Ты  чего
наехал-то? Ни хрена не пойму.  Слежки  какие-то,  журналистки...  Ты  нас  с
кем-то перепутал, брат.
   - Конечно, перепутал, - сказал Муму. - Только откуда ты тогда знаешь, что
я говорил о журналистке?
   - Ну, козел, - запуская руку за пазуху,  процедил  Борис,  -  сам,  блин,
напросился.
   Он был уже совсем рядом, и Дорогин ударил его в живот, не дожидаясь, пока
он достанет из-за пазухи руку. Борис согнулся и получил удар коленом в лицо.
Он удержался на ногах, но о продолжении военных действий, похоже, больше  не
помышлял.
   Дорогин взял его за воротник дорогого черного пиджака, подтащил к  задней
дверце "девятки" и забросил на сиденье.
   - Не вздумай доставать ствол, - предупредил он. - Отберу - хуже будет.
   Он перестал  обращать  на  Бориса  внимание  и  занялся  Самсоном.  После
нескольких крепких пощечин коренастый крепыш открыл  глаза  и  уставился  на
Дорогина мутноватым бессмысленным взглядом.
   - Просыпайся, просыпайся, - дружелюбно сказал ему Муму. - Ехать  пора,  а
ты здесь разлегся, лентяй. Я не понял, ребята, - добавил он, - вы новенькие,
что ли?
   - Кровью умоешься, падла, - пообещал с заднего сиденья Борис.
   - Точно, новенькие, - вздохнул Дорогин.  -  Ох  и  нагорит  вам,  ребята!
Поезжайте вы от греха подальше, пока мне  не  стало  интересно,  кто  вас  к
Белкиной приставил.
   Он быстро переместился к задней дверце как раз вовремя, чтобы отобрать  у
Бориса пистолет, который тот все-таки вынул из внутреннего кармана  пиджака.
Борис не хотел отдавать пистолет, и Дорогину снова пришлось  пустить  в  ход
кулаки. В заключение он запустил  два  пальца  в  нагрудный  карман  пиджака
своего противника и выудил оттуда сто долларов.
   - Можно было бы, конечно, оставить их вам на йод  и  бинты,  -  задумчиво
сказал он, - но баловать вас не хочется. Не заслужили. Все, пошли вон!
   Теперь, когда у него в руке был пистолет, у бандитов окончательно пропало
желание  спорить  и  качать  права.  Коренастый  Самсон  послушно   запустил
двигатель, со страшным хрустом воткнул передачу и рванул с  места  так,  что
задымились покрышки.
   Дорогин поспешно спрятал пистолет за пояс брюк, воровато огляделся  -  не
видел ли кто - и, повернувшись лицом к дому, поднял голову. Как он и ожидал,
Белкина наблюдала за ним из  окна  и  теперь  изо  всех  сил  махала  рукой,
приглашая подняться наверх.
   Дорогин посмотрел на часы, вздохнул и вошел в подъезд: нужно было хотя бы
попытаться выяснить, что все это означает.
 
*** 
 
   Всю первую половину воскресенья Михаил  Александрович  Перельман  провел,
мучаясь от жуткого похмелья. Он с трудом нашел в  себе  силы  на  то,  чтобы
дотащиться до ближайшей коммерческой палатки и  купить  пару  бутылок  пива.
После вчерашнего гулянья в кошельке было почти пусто, и Перельман впервые  в
жизни  заметил,  каким  безобразно  дорогим  сделалось  в  последнее   время
отечественное пиво. Раньше он как-то не обращал на это  внимания,  поскольку
не имел привычки напиваться до беспамятства и опохмеляться  по  утрам.  Пива
ему не хотелось и сейчас, но похмелье было таким сильным, что он чувствовал:
если не сделать хоть что-нибудь сию  же  минуту,  можно  просто  умереть  от
тошноты и головной боли.
   При одном взгляде на  пивные  бутылки  ему  сделалось  еще  хуже,  но  он
мужественно донес их до дома, мужественно откупорил  одну  и  заставил  себя
единым духом выпить половину. После этого дело пошло  уже  проще,  и  Михаил
Александрович с удивлением убедился, что пиво действительно помогает.
   Немного придя в себя, он прибрался на кухне, имевшей  такой  вид,  словно
здесь всю ночь веселилась компания из десяти человек, побрился и  отправился
в гараж, где стоял его ушастый "запорожец". Если бы  кто-то  спросил,  зачем
ему это понадобилось, Перельман затруднился бы с ответом. В последнее  время
старенький "запорожец" ездил очень  неохотно,  а  сам  Михаил  Александрович
садился  за  руль  с  еще  большей  неохотой:  его  вдруг  начали  одолевать
совершенно неуместные, какие-то детские комплексы, выражавшиеся в  том,  что
он стал стесняться своей машины. Времена, когда любой, даже самый  скромный,
автомобиль считался атрибутом красивой  жизни,  как-то  незаметно  миновали.
Улицы города постепенно заполнились  новенькими,  с  иголочки,  "волгами"  и
"Жигулями", не говоря уже об иномарках, самая старая  из  которых  могла  не
глядя дать жестянке Перельмана  сто  очков  вперед.  Сидя  за  рулем  своего
"запора", Михаил Александрович  невольно  чувствовал  себя  взрослым  дядей,
сдуру вырядившимся в ползунки и вместо сигареты засунувшим в  рот  пустышку.
Кроме того, издыхающая от старости  машина  требовала  постоянного  ухода  и
ремонта, а ковыряться в грязном железе Перельман, мягко говоря, не любил.
   Тем не менее, приведя в порядок себя и квартиру, он  натянул  на  широкие
плечи старенькую куртку из треснувшего  на  сгибах  дрянного  кожзаменителя,
надвинул на лоб засаленную "гаражную" кепку и вышел из дома,  держа  путь  к
своему гаражному кооперативу.
   Кооператив был старый, полудикий и представлял  собой  два  длинных  ряда
ржавых жестяных гаражей, приткнувшихся  к  серой  бетонной  стене  какого-то
завода, - какого именно, Михаил Александрович так и  не  удосужился  узнать.
Асфальта здесь не было, охраны тоже, но  Перельмана  такое  положение  вещей
вполне устраивало: бездорожье было его  машине  нипочем,  а  времена,  когда
кто-то взламывал и угонял "запорожцы", слава Богу, давно прошли и  забылись,
как сон.
   Он выкатил свою тележку на пустырь,  загнал  ее  на  эстакаду  и  немного
поковырялся под днищем, проверяя  подвеску.  Внизу  все  заросло  толстенным
слоем сухой крошащейся грязи, и Перельман так и не понял, в порядке  у  него
подвеска или нет. На всякий случай он прокачал  тормоза,  немного  поработал
насосом, подкачав все четыре колеса, проверил уровень масла и  заправил  бак
из стоявшей в углу  гаража  тридцатилитровой  канистры.  Зачем  он  все  это
делает, Михаил Александрович по-прежнему не представлял.  Просто  ему  вдруг
подумалось, что машина, раз уж она имеется, должна содержаться в  порядке  и
быть готовой в любой момент отправиться в путь.
   О сервизе он почти не думал - так, вспомнил пару раз  и  почти  сразу  же
забыл. Он давно заметил, что в пьяном виде люди  склонны  строить  воздушные
замки и воспламеняться самыми безумными и завиральными идеями.  Для  пьяного
не существует никаких преград - вернее, он склонен их  не  замечать.  Ладно,
рассуждает пьяный человек, ладно, вы правы. Сейчас я пьян и не  уйду  дальше
вытрезвителя, но завтра!.. Завтра, когда я буду трезв, ничто не помешает мне
стать богатым и счастливым! Я сделаю то-то, то-то и  еще  то-то,  рассуждает
он. Не понимаю, как я не додумался до  этого  раньше?  А  наутро  сверкающие
горизонты  опять  сужаются  до  размеров  крохотной   серенькой   точки,   и
препятствия, накануне казавшиеся  пустяковыми,  вырастают  до  самого  неба,
полностью закрывая цель. И начинает казаться, что никакой  цели  не  было  в
помине - так, мираж, элемент пьяного бреда... Ну какие, в самом деле,  могут
быть золотые клады - в наше-то время,  в  самом  центре  Москвы!  Ну  найдут
горшок с медяками при сносе старого дома.., или,  скажем,  рулон  "катенек",
засунутый в старый дымоход. Да и то... Нет, чепуха это все!
   Он с неловкостью вспомнил вчерашний вечер и  даже  тихонько  застонал  от
стыда. Это же надо было такого насочинять! Тоже  мне,  граф  Монте-Кристо...
Хорошо, что хоть в милицию  звонить  не  начал,  чтобы  опередить  возможных
конкурентов. Вот было бы позорище!
   Он вернулся домой, принял душ, плотно пообедал остатками вчерашнего ужина
и провел вечер перед телевизором с книгой на коленях.  Когда  по  телевизору
начиналась рекламная пауза, он отключал звук и принимался читать, все  время
чувствуя  затылком   леденящее   дыхание   пустоты,   привычно   заполнявшей
двухкомнатную квартиру, в которой когда-то было так тесно,  а  теперь  стало
чересчур просторно. Невидящим взглядом глядя в раскрытую на середине  книгу,
он думал о маме и вдруг вспомнил, что в кармане  вывешенного  в  лоджию  для
проветривания пиджака лежит приглашение в Израиль. Теперь его мысли  целиком
сосредоточились на этой бумажке.
   "Может быть, хватит? - подумал Михаил Александрович. - Хватит  доказывать
силу воли и свой патриотизм, которого на самом деле нет  и  быть  не  может.
Откуда  ему  взяться?  Только  что  я  там  буду  делать  со  своим   высшим
педагогическим образованием - улицы мести, на рынке спекулировать?  Были  бы
деньги..."
   Он стал думать о том, как мог бы устроиться в Израиле,  если  бы  у  него
были деньги, и очень быстро пришел к выводу, что на Израиле свет  клином  не
сошелся. С настоящими деньгами он мог бы стать желанным гостем везде -  хоть
в Штатах, хоть в Австралии, хоть в Европе. Это были старые мечты,  привычные
и уютные, как поношенный домашний халат, и совершенно несбыточные.
   Утром Михаил Александрович явился в школу к началу  первого  урока  -  не
потому, что его интересовал сервиз, а потому, что первый урок стоял у него в
расписании. Правда, он как-то ухитрился все  перепутать  и  очень  удивился,
когда к нему в кабинет вместо ожидаемого восьмого  "Б"  с  шумом  и  хохотом
ввалился горячо  им  ненавидимый  десятый  "А"  -  тот  самый,  где  учились
бритоголовые Скороходов и Суслов. Он почти сразу забыл  о  своем  удивлении,
поскольку мысли его были заняты совсем другим.
   Утром в учительской никто даже словом не обмолвился о сервизе - буквально
ни одна живая душа! Михаил Александрович был этим так удивлен и разочарован,
что на собственный страх и риск сам завел осторожный разговор о басмановском
чайнике. Оказалось, что все без исключения коллеги были в курсе дела: кто-то
смотрел репортаж, кто-то читал о пышной церемонии в газетах  или  слышал  по
радио, а кто-то, как всегда, ничего не смотрел и не читал, зато  слышал  обо
всем в троллейбусе по дороге на работу. И при этом никому даже в  голову  не
пришло связать басмановский чайник со  стоявшим  на  полке  школьного  музея
сервизом. Правда, большинство учителей не заходило в музей уже по  несколько
лет, а были и такие, кто не бывал там ни разу. А с другой стороны  -  ну  не
слепые же они все-таки!
   Конечно же, дело было не в учителях и не в  запущенности  музея,  который
месяцами стоял запертым на ключ с тех пор, как Перельман  остыл  к  музею  и
оставил свои попытки привести его в порядок. Дело было, как всегда, в водке,
а точнее, в ее чрезмерном количестве. Все  беды  и  разочарования  в  России
происходят от неумения вовремя остановиться, когда дело доходит до  выпивки.
Как в песне поется: "Я пью чуть больше, чем могу, но меньше,  чем  хочу...".
Клад он, видите ли, нашел!..
   Урок в десятом "А" шел своим чередом. Скороходов и Суслов, как всегда,  о
чем-то шушукались, пересмеивались и бросали на Михаила Александровича полные
недоброй насмешки взгляды, когда думали, что он их не видит. Перельман,  как
всегда, жалел, что не имеет права вывести этих сверхчеловеков  в  коридор  и
разобраться с ними коротко, без лишних слов,  по-мужски.  Несмотря  на  свою
близорукость, он легко мог  справиться  с  "десятком  таких  Скороходовых  и
напрочь отказывался понимать, почему весь цвет мировой педагогической  науки
буквально  заходится  в  истерике,  стоит  только   упомянуть   о   телесных
наказаниях. Да бог с ними, с розгами!  Ведь  пара  обыкновенных  затрещин  в
кратчайшие сроки привела бы этих избалованных ублюдков в полный порядок! Это
же не дети, им в армию скоро. Такие вот, с позволения сказать, детишки вовсю
грабят, насилуют и даже убивают в подъездах и на темных улицах,  так  почему
же учитель, вынужденный проводить в их обществе большую часть  своей  и  без
того не слишком веселой и легкой жизни, не  может  бороться  с  ними  их  же
оружием?
   Мысль о борьбе с бритоголовыми их же оружием почему-то застряла в  голове
у Перельмана как заноза. Ничего конкретного в этой мысли не было, она просто
крутилась  в  мозгу,  как  заезженная  пластинка:  бороться  с  ними  их  же
оружием.., их оружием.., бороться их оружием... - до тех пор, пока эти слова
не потеряли какой бы то ни было смысл, превратившись  в  надоедливый  рефрен
наподобие прилипчивого попсового мотивчика. Что это означало,  Перельман  не
понимал. Как это - бороться  с  ними  их  оружием?  Нарисовать  на  спине  у
Скороходова свастику? Подбросить Суслову в сумку дохлую крысу? Подстеречь их
в темном подъезде и  надавать  по  шеям?  "Довели,  стервецы,  -  думал  он,
исподтишка разглядывая юных мерзавцев. - О чем я думаю? Это  унизительно,  в
конце концов: строить планы мести сопливым шестнадцатилетним мальчишкам..."
   Во время опроса он вызвал к доске Скороходова - просто  для  того,  чтобы
доказать себе, что может спокойно смотреть на этого  наглого  сопляка  и  не
утратил способности держать себя  в  руках.  Надо  было  отдать  Скороходову
должное: материал он знал не то чтобы назубок, но вполне прилично,  в  датах
не путался и излагал свои познания грамотным литературным языком. Сопляк был
из благополучной семьи и, похоже, отлично понимал  разницу  между  личностью
учителя и предметом, который этот учитель преподает. Он работал на аттестат,
и Перельман вынужден был признать, что аттестат у Скороходова  скорее  всего
будет очень даже приличным, хотя до золотой медали ему далеко.
   В самом конце Скороходов все-таки ошибся, и Перельман  с  легким  сердцем
вывел в журнале напротив его фамилии четверку. При этом он  пытался  убедить
себя, что не испытывает ничего, что хотя бы отдаленно напоминало мстительную
радость. Все было правильно, ответ Скороходова заслуживал твердой  четверки.
Даже, может быть, четверки с  плюсом.  Если  бы  не  эта  вызывающе  обритая
голова, если бы не дохлая крыса, таинственным образом попавшая  в  ящик  вот
этого самого стола два дня назад.., в общем, если бы это был не  Скороходов,
а кто-то другой, Перельман,  не  задумываясь,  поставил  бы  в  журнал  пять
баллов.
   Скороходов,  похоже,  отлично  разобрался  в   ситуации   и   счел   себя
несправедливо обиженным. Он покраснел до корней  волос  (которых  не  было),
стиснул зубы и, не разжимая губ, еле слышно процедил:
   - Жидовская морда...
   Перельман еще не решил, как ему реагировать на эту выходку, а  Скороходов
уже круто развернулся на каблуках  и  пошел  к  своей  парте,  громко  стуча
подошвами.
   - Продолжим опрос, - спокойно сказал Михаил  Александрович.  -  Арсеньев,
пожалуйте к доске...
   После третьего урока у Перельмана была "форточка". Перемену он  провел  в
учительской, чутко прислушиваясь  к  разговорам.  Говорили,  как  всегда,  о
чепухе: обсуждали фасоны платьев и  наряды  старшеклассниц,  ругали  учебные
программы и переживали  из-за  неприятностей  героини  какого-то  очередного
убогого сериала. О басмановском чайнике больше не было сказано ни слова,  и,
когда звонок разогнал учителей по кабинетам, Михаил Александрович  медленно,
словно бы нехотя, направился в музей.
   За те полторы недели, что он здесь не был, в музее ничего не  изменилось.
Разве что слой покрывавшей полки пыли стал  немного  толще  да  подставка  с
чучелом совы опять сорвалась с гвоздя, так что несчастная  пернатая  хищница
теперь криво висела вниз головой на одном гвозде, удивленно  уставившись  на
Перельмана прозрачными стекляшками глаз. Михаил Александрович нашел на  полу
и вставил на место вечно выпадающий гвоздь, осторожно вернул сову в исходное
положение и только после этого позволил себе посмотреть на сервиз.
   Сервиз стоял на месте  и  был  именно  таким,  каким  помнил  его  Михаил
Александрович. Впрочем, дело было слишком  серьезным,  чтобы  Перельман  мог
целиком положиться на собственную память. Он полез во  внутренний  карман  и
вынул оттуда сложенный вчетверо субботний номер  "Вечерки",  который  стянул
десять минут  назад  с  подоконника  в  учительской.  Развернув  газету,  он
уставился на сделанную  крупным  планом  фотографию  басмановского  чайника.
Снимок был довольно скверный, детали декоративной отделки сливались на нем в
какое-то невнятное серое месиво, но даже  эта  газетная  фотография  убедила
Михаила Александровича в том, что память и глазомер его не  подвели:  чайник
был словно создан для того, чтобы венчать собой пузатый самовар - тот самый,
что стоял на полке в углу школьного музея.
   Перельман  вернулся   к   двери   и   повернул   барашек   замка.   Ничем
предосудительным заниматься он здесь не собирался, но ему не хотелось, чтобы
его беспокоили.  Нужно  было  подумать,  убедиться...  Михаил  Александрович
чувствовал, как безумие субботнего вечера  снова  нарастает  в  нем,  и  был
только один способ избавиться от этого  помешательства:  убедиться  во  всем
собственными глазами. Тем более что сделать это было совсем не сложно.
   Он  не  сразу  нашел  ту  самую  чашку,  но  все-таки  нашел.  Неопрятное
буро-зеленое пятно засохшей гуаши было на месте и казалось  вполне  уместным
на  темном  фоне  окислившейся  меди..,   или   латуни   все-таки?   Немного
поколебавшись, Перельман прикоснулся к пятну пальцем и осторожно поскреб его
ногтем. Сухая корка гуаши отскочила легко, словно только того и  дожидалась,
и из-под нее в глаза Михаилу Александровичу сверкнул ничуть не  потускневшим
блеском отполированный желтый металл.
   Перельман оглянулся на дверь, нашарил позади себя стул и медленно уселся.
Достал из пачки  сигарету,  мимоходом  удивившись  тому,  что  это  оказался
чудовищно дорогой "Парламент", не  разминая,  сунул  ее  в  зубы  и  чиркнул
зажигалкой. Прежде чем прикурить, он поднес зажигалку к сверкающему  желтому
пятнышку на темном боку чашки и держал до тех пор,  пока  оно  полностью  не
покрылось копотью, а зажигалка не начала жечь  пальцы.  Тогда  он  торопливо
прикурил и бросил горячую зажигалку в карман.
   - Вот так,  -  пробормотал  Михаил  Александрович,  жадно  затягиваясь  и
неотрывно глядя на чашку. Желтое пятно на ее боку  стало  черным.  -  Думаю,
этого хватит. Надо убедиться...
   Сдерживая нетерпение, он выкурил сигарету до конца  и  лишь  после  этого
вынул  из  кармана  носовой  платок.  Копоть  въелась  в  окислившуюся  медь
намертво, но там, где из-под слоя окисла  проглядывал  желтый  металл,  сажа
снялась легко, открыв взгляду Перельмана ничуть не  потускневший  блеск.  Он
очистил протертое пятнышко до конца и придирчиво осмотрел  его  под  разными
углами. Ни малейшего изменения цвета, никаких  следов  побежалости...  Может
быть, стоило  попробовать  травить  металл  кислотой,  но  внутренний  голос
подсказывал Михаилу Александровичу, что этот опыт ничего ему не даст: он был
слишком неважным химиком, чтобы провести испытание корректно и верно оценить
его результаты. Да и какой во всем этом смысл? Ведь ясно же, что это золото,
еще в субботу было ясно, но он, дурак, боялся поверить своему счастью. Да  и
то сказать, это был первый случай, когда Миша Перельман  вытянул  выигрышный
билет в жизненной лотерее, куда более жестокой  и  несправедливой,  чем  все
лотереи в  мире.  Впервые  в  жизни  ему  по-настоящему  повезло,  и  теперь
следовало окончательно и бесповоротно решить, что делать с  этим  неожиданно
свалившимся на голову везением.
   Он задумчиво поставил на место чашку и глубоко  затянулся  сигаретой.  На
сервиз он не смотрел, целиком сосредоточившись на собственных  ощущениях.  В
нем что-то происходило, и он почти наяву слышал треск и скрежет,  с  которым
перемещались, сталкивались и ломались на куски внутри его головы многолетние
пласты представлений о том, что такое хорошо и что такое  плохо.  С  детства
вколоченные в мозг гвозди заплесневелых догм со ржавым визгом выскакивали из
гнезд,  растрескавшаяся  штукатурка  затертых  до  неузнаваемости   слов   и
бессмысленных правил поведения рушилась  пластами,  обнажая  грубый  корявый
камень  дремлющих  первобытных  инстинктов.  Это  напоминало  землетрясение,
которое наконец-то обрушило дрожащий от ветхости дом, где уже много  лет  не
жил никто, кроме крыс и тараканов.
   Потом это ощущение ушло, и Перельман понял, что никакого землетрясения на
самом деле не  было.  Он  просто  пережил  кратковременный  приступ  золотой
лихорадки - опасной болезни, от которой не бывает лекарств.  И  хорошо,  что
приступ  был  кратковременным.  Возможно,   у   богатых   людей   с   годами
вырабатывается иммунитет, но откуда  ему  взяться  у  нищего  учителя?  Надо
держать себя в руках, понял Перельман. Иначе немудрено  наделать  глупостей,
за которые потом придется расплачиваться всю жизнь.
   Он завернул окурок в обрывок газеты и тут же  закурил  снова.  Совершенно
неожиданно обнаружилось,  что  в  голове  у  него  хранится  невесть  откуда
взявшийся подробный план, словно, пока он пил водку, сомневался и  занимался
самоосмеянием, его второе  "я"  занималось  делом  и  вот  теперь,  в  точно
рассчитанный момент, преподнесло ему на рассмотрение плод  своих  трудов.  В
этом плане нашлось место всему:  и  пришедшему  из  Израиля  приглашению,  и
бритоголовым идиотам из  десятого  "А",  и  даже  тому  обстоятельству,  что
сегодня вечером на дежурство  заступал  тезка  Перельмана  Михаил  Иванович,
широко известный своим пристрастием к дешевому портвейну.  Теперь  Перельман
понял все: и свое нежелание звонить в милицию  и  сообщать  об  открытии,  и
внезапно проснувшуюся в нем тягу к технике, и даже то, для чего он прихватил
на работу короткий, очень удобный гвоздодер,  называемый  в  народе  фомкой.
Ему-то казалось,  что  он  собирался  наконец  выдернуть  надоевший  гвоздь,
который вылез из пола в его  кабинете  прямо  напротив  доски  и  о  который
регулярно спотыкались ученики и он сам. На  деле  же  все  обстояло  гораздо
сложнее и интереснее.
   На мгновение Михаил Александрович испугался: уж очень все это  напоминало
раздвоение личности или, говоря  попросту,  шизофрению.  Потом  он  вспомнил
дохлую крысу в ящике своего рабочего стола и понял, что у  него  хватит  сил
пройти через это до самого конца.
   "И будьте уверены, - мысленно сказал он, обращаясь к невидимой аудитории,
- я позабочусь о том, чтобы конец этот был счастливым!"
 
Глава 7 
 
   Ровно в пятнадцать ноль-ноль Дорогин остановил  свою  машину  на  том  же
месте, где они с Тамарой расстались в начале дня. Он  был  уверен,  что  ему
придется ждать как минимум полчаса, а то и целый час,  но  Тамара  уже  была
здесь - сидела за столиком под полосатым тентом уличного  кафе  и  не  спеша
попивала кофе. Вид у нее был задумчивый и немного усталый, но она все  равно
была красивее всех женщин, которые сидели за соседними столиками. "Просто  я
необъективен, - подумал Сергей, наблюдая за ней из окна машины.  -  Да  и  с
какой  стати  мне  быть  объективным?  Объективность  нужна  при   вынесении
приговора в суде или,  скажем,  при  написании  диссертации.  А  когда  дело
касается отношений между людьми, ни о какой объективности не  может  быть  и
речи. Объективно существует огромное количество  женщин,  у  которых  фигуры
стройнее,  внешность  приятнее  и  голова  работает  лучше,  чем  у  Тамары.
Наверное, таких  женщин  миллионы,  но  меня  они  не  интересуют.  То  есть
интересуют конечно, но Тамара интересует меня гораздо больше, чем  все  они,
вместе взятые.  Почему?  Пытаться  ответить  на  этот  вопрос  объективно  и
логически обосновать свой  ответ  -  занятие  абсолютно  бесполезное.  Можно
часами   городить   ерунду,   говоря   о   менталитете   и   психологической
совместимости, но все это будет обыкновенная словесная шелуха, а единственно
возможный ответ очень прост и не имеет никакого отношения ни к логике, ни  к
объективности. Я ее люблю, вот и все. Звучит немного смешно и старомодно, но
другого слова никто пока что не придумал."
   Тамара немного повернула голову и увидела машину, за рулем которой  сидел
Дорогин. Ее лицо сразу ожило, осветившись изнутри. Усталость и озабоченность
исчезли, уступив место улыбке,  на  которую  невозможно  было  не  ответить.
Улыбаясь, Сергей выбрался из машины, пересек тротуар и опустился  на  легкий
пластиковый  стул  рядом  с  Тамарой.  Возле   стола   немедленно   возникла
симпатичная рыжая официантка  в  крошечном  белом  передничке  поверх  узких
джинсов и в бумажной кепке с круглым козырьком. Дорогин заказал себе кофе  и
снова  улыбнулся  Тамаре.  После  наглых  бандитских  рож   и   испуганного,
напряженного лица Варвары Белкиной смотреть на Тамару было особенно приятно.
   - Что ты так улыбаешься? - спросила Тамара. - Я смешная, да?
   - Ужасно смешная, - сказал Дорогин. -  Обхохочешься.  За  это  я  тебя  и
люблю. В этом мире до обидного мало смешных людей.
   - Это что, комплимент? - понарошку обиделась Тамара. - Что это ты прячешь
за спиной?
   - Так, ерунда, - ответил Дорогин. - Пустячок. Тебе неинтересно.
   -  Так-так-так,  -  голосом  следователя,  ведущего  допрос,  проговорила
Тамара. - Ну-ка, покажи!
   - Да говорю же - пустяк, - отмахнулся Дорогин. - Не понимаю,  зачем  тебе
это нужно. Что за любопытство? А вдруг это какая-нибудь гадость?
   - Ничего, - сказала Тамара. - Что я, гадостей не видела? Не забывай,  что
я - медицинский работник.
   - А я и не забываю, - Дорогин пожал  плечами,  продолжая  держать  правую
руку за спиной. - Я помню, что ты у меня медик. Тем более. Зачем тебе на это
смотреть?
   Тамара приподнялась со стула и попыталась заглянуть ему за спину. Дорогин
живо развернулся так, чтобы она ничего не увидела.
   -  Прекрати  немедленно!  -  потребовала  она.  -  Я  могу   умереть   от
любопытства.
   - Ну, если умереть... - изображая  нерешительность,  протянул  Сергей.  -
Умирать из-за такого пустяка, пожалуй, действительно не  стоит.  Пожалуйста,
смотри.
   Он вынул из-за спины и протянул Тамаре букет пышных белых хризантем.
   - Я же говорил, что это пустяк, - сказал он. - А  ты,  наверное,  решила,
что там бриллиантовое колье или чья-нибудь  отрубленная  голова.  И  теперь,
конечно, разочарована...
   - Конечно, - сказала Тамара. Она ткнулась лицом в  цветы  и  смотрела  на
Дорогина поверх букета. Глаза ее улыбались.  -  Разочарована,  оскорблена  в
лучших чувствах  и  полна  решимости  отомстить.  Ты  не  знаешь  где-нибудь
поблизости местечка, где я могла бы осуществить свою страшную месть?
   - Н-не знаю... - нерешительно сказал Муму. - Это смотря  какая  месть.  А
наша спальня для этого не подойдет?
   - Великолепно! - воскликнула Тамара. - Отличная идея.  А  главное,  очень
свежая и оригинальная. Поехали скорее!
   - Подожди, - сказал Сергей. - Ты же хотела погулять...
   - Я ужасно соскучилась, - призналась Тамара. -  Москва  все-таки  слишком
большая. Я чувствую себя в ней какой-то козявкой - маленькой, заблудившейся,
никому не нужной козявкой. Я провинциалка, да?
   - Да, -  сказал  Дорогин,  -  ты  провинциалка.  Тургеневская  барышня  с
медицинским образованием. И я хочу тебе сказать... Нет, не скажу. Боюсь,  ты
не правильно меня поймешь.
   - А ты попробуй, - предложила Тамара.
   - Ладно, попробую. Так вот: ты самая красивая из провинциалок, и  я  тебя
люблю. Только никому не говори, а то меня засмеют.
   - Опять ты дурачишься, - вздохнула Тамара. - Что это с тобой сегодня?
   "В самом деле, - подумал Муму, - что со мной?  Странное  ощущение,  будто
перед грозой. Все затихло, в воздухе полно статического электричества, и все
чего-то ждут. Время ожидания нужно чем-то заполнять, отсюда и дурачества,  и
пустые разговоры, и эти странные вспышки ревности у Тамары...  Возможно,  во
всем виноваты какие-нибудь магнитные бури или это затянувшееся бабье лето...
Все ведут себя странно и непривычно, как будто в мире  что-то  сдвинулось  и
пошло наперекосяк. Мы болтаем, смеемся и строим  планы,  а  вокруг  нас  все
сгущается ощущение надвигающейся грозы. Тамара наверняка это чувствует,  она
очень  тонко  воспринимает  такие  вещи,  она  вообще   гораздо   тоньше   и
проницательнее, чем кажется. Варвара обожает ее дразнить,  Тамара  наверняка
кажется ей немного простоватой, не такой  утонченной  и  светской,  как  она
сама, но это напоминает  попытки  пуделя  разозлить  сенбернара.  Хотя  если
судить по комплекции, на сенбернара больше похожа именно Варвара.
   Варвара... Она действительно выглядела испуганной, когда я поднялся к ней
пару часов назад. Эти подонки на красной "девятке", похоже,  на  самом  деле
преследовали ее все утро. Может быть, я напрасно не допросил их как следует?
Впрочем, как я мог их допросить? Двор многоэтажного жилого дома -  не  самое
удобное место для допроса третьей степени. И потом, мне  ужасно  не  хочется
торопить события и снова очертя  голову  бросаться  в  кровавую  кашу.  Куда
спешить? Эта каша уже который век булькает  на  медленном  огне  в  огромном
котле по имени Россия. В любой момент можно подойти и  зачерпнуть  из  этого
котла, особенно если умеешь держать в руках ложку. Неизвестно, что  окажется
в твоем черпаке. Это может быть какой-нибудь порноделец, обыкновенный ворюга
или прокурор без штанов, но можно не сомневаться, что это будет какая-нибудь
дрянь. Ничего хорошего из  этого  варева  не  выловишь,  и  остается  только
сочувствовать тем, кто по долгу службы обязан все время запускать в  котелок
ложку: ментам, работникам прокуратуры, журналистам... Они  несчастные  люди,
потому что навеки отравлены ядовитыми испарениями этого сатанинского  зелья.
Именно поэтому им порой бывает так трудно посочувствовать.
   Когда Варвара открыла дверь, лицо у нее было совсем белое - целиком, даже
губы. Только глаза казались живыми, но и они  напоминали  двух  перепуганных
зверьков, которые без устали мечутся из угла в угол по тесной клетке.  Белые
губы тряслись, и рука, которой она заперла за мной замок и накинула цепочку,
тоже дрожала. Человеку, пребывающему в таком состоянии, просто невозможно не
посочувствовать, и я сочувствовал ей и беспокоился за нее, но в то же  время
испытывал нарастающее раздражение. Я до сих пор раздражен,  и  хорошо,  если
Тамара этого не заметила. Сколько можно,  в  самом  деле?  Человек,  который
шурует палкой в осином гнезде, должен быть готов к тому,  что  его  серьезно
покусают. Варвара всю  жизнь  ворошит  осиные  гнезда,  а  отгонять  от  нее
рассерженных ос приходится мне. Вот и теперь... Она клянется и божится,  что
не знает, чем вызвана слежка, и клятвы эти звучат вполне убедительно, но вот
беда: я ей не верю. Она наверняка опять сунула свой любопытный нос  куда  не
следует, а теперь, когда по этому носу щелкнули, испугалась. После общения с
Эдиком Гаспаровым и его ребятами немудрено начать бояться собственной  тени,
но Варвара не из пугливых, и если она боится, то страх ее  вызван  вовсе  не
призраками, а вполне реальной угрозой очередного похищения или расправы.
   Впрочем, до расправы скорее всего не дойдет. Расправиться с ней  могли  в
любой момент, это дело нехитрое.  Слежка,  да  еще  такая  наглая,  по  всей
видимости, должна была послужить ей предостережением: дескать, не забывайся,
детка, мы о тебе помним и можем достать тебя в любой момент.  И  это  чистая
правда, потому что я не в состоянии проводить с ней двадцать четыре  часа  в
сутки.
   Ладно. До завтра с ней, по крайней мере, ничего не случится.  Холодильник
у нее набит продуктами,  сигареты  есть,  а  значит,  выходить  из  дома  ей
незачем. Дверь у нее крепкая,  а  на  самый  крайний  случай  я  оставил  ей
пистолет, который отобрал у этого отморозка. Как его - Борис? Интересно, это
имя или кличка? Впрочем, какая разница? Главное,  что  до  завтрашнего  утра
Варвара может спокойно сидеть у себя в  квартире  и  работать  над  статьей.
Начнут ломиться в дверь - пальнет разок из пистолета и позвонит  в  милицию.
Если не она, то соседи позвонят. Менты прилетят мигом,  поскольку  пальба  -
это не семейная ссора и не пьяная  драка,  тут  они  среагируют  оперативно,
научились...
   И все-таки - кто? Это, конечно, не мое  дело,  и  я  дал  себе  слово  не
вмешиваться без самой  крайней  необходимости,  но  мысли  почему-то  упорно
возвращаются в привычную колею. Кто и зачем? Гаспаров умер и  похоронен  три
месяца назад, его приятель Супонев при странных обстоятельствах повесился  в
камере следственного изолятора - то ли сам повесился, то  ли  его  повесили,
чтобы ненароком не сболтнул лишнего... Может быть, эта  слежка  -  отголосок
того дела? Вряд ли, ведь Варвара так  ничего  и  не  написала  о  Гаспарове,
Якубовский ей запретил... Кстати, очень интересно,  почему  он  это  сделал?
Казалось бы, материал вполне сенсационный, а он зарубил его на корню, и даже
Варваре с ее уникальными  пробивными  способностями  не  удалось  прорваться
через выставленные милейшим Яковом Павловичем рогатки. Не  здесь  ли  собака
зарыта?
   Не знаю. Вряд ли. Тогда в чем же дело? Неужели Варвара права и эта слежка
вызвана  нашим  визитом  к  старому  реставратору?  Яхонтов  не   похож   на
преступника... Хотя почему, собственно, не похож? Характер у него,  судя  по
всему, железный, умом он не обделен, а что  мастями  не  разрисован,  так  у
большинства воров в законе кожа чистая, без наколок. Они  ребята  серьезные,
дешевых понтов не признают. И все-таки не верится, что это он.
   Ладно, допустим на минуту, что Яхонтов  все-таки  бандит.  Все  равно  не
клеится. Зачем ему эта слежка? Чего он хочет таким образом  добиться?  Какая
ему от этого выгода и чем ему помешала Варвара? Кстати, а случайно ли  вышло
так, что Варвара практически  сразу  напилась  и  оказалась  недееспособной?
Заранее знать, что она так быстро опьянеет, старик, конечно, не мог, но  вот
рассчитывать, надеяться на такой исход дела он мог вполне. Если так, то дело
наверняка   как-то   связано   с   басмановским    чайником.    Единственное
предположение, которое приходит на ум: сервиз  короля  Негоша  действительно
существует и, более того, Яхонтову  известно,  где  этот  сервиз  находится.
Следовательно, шум вокруг сервиза ему совсем не нужен,  и  это  хоть  как-то
объясняет слежку за Варварой. Хотя... Если старик  по  какой-то  причине  не
хотел, чтобы статья об этом сервизе  увидела  свет,  он  вполне  мог  просто
промолчать.  Ничего  не  знаю  и  знать  не  хочу,  какой  еще  чайник?  Ах,
басмановский чайник? Впервые  слышу...  И  все.  И  не  надо  волноваться  и
затевать эту дурацкую слежку.
   Но если старик тут ни  при  чем,  значит,  существует  еще  кто-то,  кому
известно  о  сервизе  Фаберже  больше,  чем  всем  остальным.  Этот   кто-то
подозревает, что Яхонтов может располагать какими-то данными о сервизе, и на
всякий случай за ним послеживает. Потом на горизонте возникает  басмановский
чайник, и немедленно к старику приезжает известная  журналистка  Белкина.  В
совпадения наш неизвестный "доброжелатель"  не  верит  и  быстренько  делает
вывод: Белкина приезжала по поводу  басмановского  чайника,  и  Яхонтов  мог
сказать ей о сервизе. Если за домом Яхонтова действительно  следили,  то  по
продолжительности разговора легко можно догадаться,  что  так  оно  и  было.
Тайна перестала быть тайной,  она  начала  распространяться,  а  как  только
Варвара закончит и опубликует  свою  статью,  известие  о  том,  что  где-то
существует бесценный золотой  сервиз  работы  Фаберже,  замаскированный  под
медь, станет  достоянием  миллионов.  Сотни  людей  бросятся  выкапывать  по
чердакам и  сараям  прадедовские  самовары  и  до  посинения  надраивать  их
наждачной бумагой в надежде,  что  из-под  грязи  вдруг  блеснет  золото.  И
единственный способ этому помешать - сделать так, чтобы  статья  никогда  не
увидела свет.  Этого  проще  всего  добиться  путем  физического  устранения
Белкиной, и значит, Варвара опять попала в беду.
   Господи, какая чепуха! Все-таки во мне пропадает беллетрист. Вот так,  не
сходя с места, за чашечкой кофе высосать из пальца целый детектив -  это  же
не каждый сможет! Может быть, из моего писательства ничего не  вышло  именно
потому, что я писал о том, что видел и  пережил  сам?  Может  быть,  поэтому
написанные моей рукой слова казались мне такими сухими и мертвыми? Возможно,
мне нужно было действовать именно так: просто  сидеть  и  выдумывать  разную
чепуху, травить байки на потеху почтеннейшей публике..."
   - Что с тобой? - спросила Тамара. - У тебя такой вид, словно ты не здесь,
а на обратной стороне Луны.
   - Правда? - встрепенулся Дорогин. - Не знаю...  Как-то  вдруг  задумался.
Дай, думаю, о чем-нибудь поразмышляю.  Давненько,  думаю,  я  ни  о  чем  не
размышлял.  Так  ведь  недолго  и  совсем  отвыкнуть.  Понадобится  потом  о
чем-нибудь подумать, глядишь, а ты уже забыл, как  это  делается.  Некрасиво
может получиться. Вот я и решил немного потренироваться.
   - И о чем же ты размышлял? - со смехом спросила Тамара.
   -  Я?  Сочинял  детективный  роман  о  золотом  сервизе  работы  Фаберже.
Захватывающая получилась штука.
   - А разве Фаберже делал сервизы?
   - Не делал конечно. Но один, по слухам, изготовил -  в  виде  исключения.
Слыхала про басмановский чайник? Ах да,  ты  же  была  на  дежурстве,  когда
заварилась вся эта каша...
   Тамара горестно покивала головой. - Так я и знала, - сказала она. - Стоит
Варваре появиться на горизонте, как тут же заваривается какая-то каша.
   - Я сказал "каша"? - удивился Дорогин. - Извини,  я  оговорился.  Никакой
каши. Так,  компот  из  сухофруктов...  Все,  что  могло  случиться  с  этим
чайником, случилось много лет назад, задолго до  моего  и  твоего  рождения.
Волноваться не о чем. Я же  говорю,  что  занимался  сочинительством.  Между
прочим, я  пришел  к  выводу,  что  мой  путь  в  литературе  -  это  чистая
беллетристика,  а  не  мемуары.  Вымышленные  герои  пластичнее,  их   легче
заставить плясать под свою дудку, чем живых людей.
   - По-моему, ты опять пытаешься заговорить мне зубы, беллетрист, - сказала
Тамара. - И мне это активно не нравится.
   Дорогин вздохнул и  полез  в  пачку  за  сигаретой.  Тамара  настороженно
наблюдала за тем, как он закуривает. "Чувствует, - снова подумал Сергей. - Я
что-то чувствую, а она чувствует, что я  чувствую,  и  беспокоится.  Ей  все
время приходится беспокоиться обо мне, как будто я подводник  или  служу  на
Кавказе. Тяжело ей со мной, окаянным."
   - Тебе, наверное, ужасно трудно со мной жить, - сказал он.  -  Ни  минуты
покоя. Да?
   - Мне нравится с тобой жить, - просто сказала  Тамара.  -  Жить  с  тобой
совсем не трудно. Трудно ждать тебя и каждый раз, когда ты уходишь из  дома,
гадать: вернется или не вернется... Мне трудно не с тобой, а без  тебя,  как
ты не можешь этого понять? И именно поэтому мне кажется, что  я  имею  право
знать правду.
   - Слушай, - сказал Дорогин, затягиваясь  сигаретой,  -  а  давай  сегодня
напьемся! Ты да я, да мы с тобой... Звать никого  не  будем,  зажжем  камин,
свечи запалим,  откроем  коньячок  и..,  того.  А?  И  ни  о  чем  не  будем
разговаривать.  Просто  молча  выпьем  коньячку  и  пойдем  в  постель,  как
добропорядочные граждане великой России.
   Это немного вредно для печени, но мы купим самый  хороший  коньяк,  какой
можно достать в Москве, так что наша печень как-нибудь  выдержит...  Как  ты
полагаешь?
   - Я полагаю, что хватит водить меня за нос, - строго  сказала  Тамара.  -
Что вы с Варварой опять затеяли?
   - Ничего криминального, - для убедительности приложив к сердцу  ладонь  с
зажатой между пальцев дымящейся сигаретой, проникновенно сказал Дорогин.  Он
отхлебнул кофе и сделал затяжку. - Варвара пишет статью об этом басмановском
чайнике, а я временно работаю ее личным водителем. Ну хочешь, я начну  брать
с нее за это деньги?
   - Давно пора, - проворчала Тамара. - Завтра ты опять к ней?
   - Угу, - изучая узоры кофейной гущи на донышке чашки, ответил Дорогин.  -
К ней, разлучнице. К ней, проклятой... Надо будет доставить ее в редакцию  и
потом еще немного повозить по городу. А что?
   - Она что, не может добраться до редакции на метро?
   - Может. Просто ей показалось...
   - Что она может затащить тебя в постель, - закончила за него Тамара. - Ты
это хотел сказать?
   - Смотри, смотри! - вскакивая и указывая  куда-то  в  сторону  протянутой
рукой, воскликнул Дорогин. - Да вон же, вон, побежала!
   - Кто побежал? - невольно оборачиваясь, спросила Тамара. -  Я  никого  не
вижу. Кто это был? Собака?
   - Поздно, - разочарованно сказал Муму, опускаясь на стул. - Уже  свернула
за угол. Теперь не догнать. Жаль. Крупная была.
   - Да кто?! Кто был крупный? Кто убежал?
   - Ссора, - ответил Дорогин. - Пусть себе бежит. Подумаешь, невидаль.
   Он расплатился с рыженькой официанткой, потушил сигарету в  пепельнице  и
встал, подавая Тамаре руку. Тамара улыбнулась, оперлась на его руку и  пошла
к  машине,  свободной  рукой  прижимая  к  груди  букет.  Несколько  человек
обернулись им вслед, независимо друг от друга подумав, что  вот  идет  очень
красивая молодая пара, у которой все хорошо и нет никаких забот и  волнений,
кроме тех, что случаются порой даже у самых счастливых и обеспеченных людей.
   В какой-то мере это было именно так, но тень недосказанности  осталась  и
повисла между ними легким облачком,  заставлявшим  Тамару  по  дороге  домой
озабоченно хмурить брови и исподтишка поглядывать на  Дорогина,  словно  она
пыталась хотя бы теперь что-то понять в человеке, с которым  уже  не  первый
год жила бок о бок. Ей  вдруг  подумалось,  что  ее  спутник  всегда  охотно
делился с  ней  радостями,  оставляя  свое  горе  при  себе  и  стараясь  по
возможности  взвалить  на  себя  и  ее  неприятности.  "Редкое  для  мужчины
качество, - подумала она. - То есть считается, что так  и  должно  быть,  но
между тем,  что  должно  быть,  и  тем,  что  есть  на  самом  деле,  всегда
оказывается огромная пропасть."
   А Дорогин гнал машину в сторону Клина и ругал себя за  то,  что  испортил
Тамаре день. Не стоило ему упоминать о сервизе и тем более о  Варваре.  Этот
разговор  превратил  смутные  предчувствия  Тамары  во   вполне   конкретные
подозрения: не в том, конечно, что Дорогин изменяет ей с Белкиной, а в  том,
что он вот-вот снова ввяжется в неприятности.
   Хуже всего было то, что Дорогин и сам очень смутно представлял себе,  что
это будут за неприятности и как их избежать.
 
*** 
 
   Около полуночи, как раз в то время, когда камин  в  гостиной  просторного
дома, построенного покойным доктором Рычаговым, прогорел и  Сергей  Дорогин,
взяв на руки Тамару, отнес ее наверх, в спальню, в двух кварталах от  школы,
где работал Михаил Александрович Перельман, остановилась  красная  "ауди"  с
длинной антенной  радиотелефона  на  багажнике  и  с  укрепленным  на  крыше
светящимся плафончиком, украшенным шашечками, надписью "такси" и  телефонным
номером, по которому, видимо, это такси можно было при желании вызвать.
   Сидевший на переднем сиденье пассажир расплатился  с  водителем,  вежливо
поблагодарил  и  выбрался  из  пахнущего  синтетической  обивкой  салона   в
прохладную темноту октябрьской ночи.
   Это был высокий и широкоплечий мужчина, мужественную  внешность  которого
немного  портили  сильные  очки  с  бифокальными  линзами,   заключенные   в
старомодную широкую оправу. Он был  одет  в  джинсы,  кроссовки  и  короткую
утепленную куртку. Под мышкой он держал туго свернутую  клетчатую  сумку  из
разряда тех, которыми пользуются в своих деловых поездках наши "челноки".
   Мужчина не спеша направился в сторону ближайшего жилого дома. На  секунду
он остановился, чтобы прикурить сигарету. За это  время  такси  свернуло  за
угол. Тогда мужчина убрал сигарету и зажигалку в карман, повернулся спиной к
тому дому, куда направлялся вначале, и быстро зашагал в сторону школы.
   Михаил  Александрович  шел  целеустремленно,  не  прячась  и   почти   не
оглядываясь по сторонам. Это  был  лучший  способ  добраться  до  места,  не
возбудив  ненужных  подозрений,  -  просто  идти  себе,  словно  нет  ничего
естественнее, чем прогуливаться перед сном вокруг школы.
   В сотне метров от того места, где ничего не подозревающий таксист высадил
своего пассажира, стоял в безмолвном ожидании старенький желтый  "запорожец"
с  грузовым  багажником  на  крыше  и  со   смешно   оттопыренными   "ушами"
воздухозаборников.  Перельман  мимоходом  похлопал   старичка   ладонью   по
переднему крылу и сквозь ткань  джинсов  пощупал  лежавший  в  кармане  ключ
зажигания. Вечер выдался довольно хлопотным: пришлось добираться до  гаража,
выводить "запорожец" и загодя гнать его сюда, чтобы  не  привлекать  лишнего
внимания, причаливая посреди ночи к школе на этом тарахтящем корыте, а потом
снова ехать домой и ждать наступления темноты.
   Свернув в липовую аллею, он отступил в тень и обернулся. Скупо освещенная
улица позади него была пуста, лишь поблескивали в  свете  фонарей  капоты  и
крыши припаркованных у обочин автомобилей да светились кое-где  разноцветные
прямоугольники окон.
   Перельман поправил под мышкой съехавшую сумку и двинулся дальше. В пустой
безлюдной аллее, которая просматривалась из окон школы  насквозь,  он  повел
себя  осторожнее,  стараясь  держаться  в  тени,  хотя  и  предполагал,  что
осторожность эта излишняя: идя домой с работы, он встретил  сторожа  Михаила
Ивановича, который как  раз  выходил  из  магазина,  воровато  заталкивая  в
глубокий карман своих сто лет не глаженных брюк бутылку  дешевой  бормотухи.
Конечно, для Михаила Ивановича такая доза была смехотворной, но  можно  было
не сомневаться, что до наступления следующих суток  неугомонный  сторож  еще
успеет слетать в магазин как минимум один раз.
   Позади  вдруг  затарахтел  изношенный  автомобильный  движок.   Перельман
вздрогнул и метнулся за ствол ближайшего дерева, хотя сидевшие в машине люди
и так наверняка не могли бы его увидеть: центр аллеи  был  ярко  освещен,  а
боковые пешеходные дорожки тонули в густой тьме.
   Мимо убежища, в "котором, затаив  дыхание,  стоял  Михаил  Александрович,
медленно, словно приглядываясь, прокатился  милицейский  "уазик".  Перельман
разглядел за темными стеклами едва различимые светлые пятна  лиц  и  красный
огонек  сигареты.  Патрульная  машина  доехала  до  школы,  обогнула  ее  по
периметру, скрежетнула шестернями коробки  передач,  рыкнула  двигателем  и,
набирая скорость, проскочила мимо Перельмана в обратном направлении.
   Михаил Александрович вышел из-за дерева. Это простенькое действие  стоило
ему неожиданно больших усилий: из него словно по мановению волшебной палочки
ушли все силы, руки и ноги сделались ватными, в ушах тоненько звенело. Очень
хотелось плюнуть  на  все,  завести  "запорожец"  и  махнуть  домой,  а  там
завалиться на диван и закрыть глаза, чтобы больше  ничего  не  видеть  и  не
слышать. Ну какой из него, к дьяволу, грабитель? Смех, да  и  только.  Жаль,
что те ребята,  которые  только  что  проехали  мимо  на  своем  дребезжащем
"уазике", вряд ли оценят юмор ситуации, застукав его  в  то  время,  как  он
будет взламывать музей. С юмором у них плоховато  вообще,  а  уж  когда  они
находятся при исполнении, ни о каком веселье не может быть и речи. Когда  на
тебе  стальная  каска  и  бронежилет,  а  в  руках  зажат   короткоствольный
"Калашников", хочется не шутить, а  стрелять  на  поражение  или,  на  худой
конец, бить прикладом по почкам.
   Он представил себе, что будет, если его поймают, и обессиленно привалился
плечом к шершавому стволу липы. Нет, к этому он не готов. Что угодно, только
не арест. Это, знаете ли, матерому уголовнику по большому  счету  наплевать,
возьмут его или нет: тюрьма для него - дом родной, и чувствует он  себя  там
немногим хуже, чем на воле. А для Михаила Александровича Перельмана, учителя
истории, начитанного и образованного  человека,  пользующегося  определенным
уважением среди своих коллег и знакомых, арест будет означать  полный  крах.
Вся жизнь пойдет псу под хвост из-за каких-то побрякушек...
   Он оттолкнулся от дерева и сделал шаг вперед. Этот шаг дался ему  тяжело,
словно он шел под водой против  сильного  течения.  В  то  же  время  Михаил
Александрович чувствовал, что, как только он повернется к школе спиной, ноги
сами понесут его прочь от этого страшного места, как если бы на  них  вместо
старых  кроссовок  были  надеты  крылатые  сандалии  древнегреческого   бога
Гермеса. Это было унизительно -  чувствовать,  как  твой  организм  пытается
диктовать мозгу собственную волю, которая сводится к тому,  чтобы  всегда  и
всюду двигаться по линии наименьшего сопротивления. Ах,  как  это  сладко  и
легко - двигаться по линии наименьшего сопротивления! На этом  пути  нет  ни
препятствий, ни опасностей. Правда, на нем  хватает  унижений,  но  к  этому
постепенно привыкаешь и даже начинаешь  находить  в  этом  какое-то  горькое
удовлетворение. Зато жив-здоров и на голову не капает...
   Перельман немного постоял на месте, разжигая в себе злость.  Он  заставил
себя вспомнить все обиды и унижения, пережитые им в последнее время. Обид  и
унижений набралось предостаточно. Если оставить все как есть, отказавшись от
своей затеи, обиды и унижения будут множиться, расти как снежный  ком,  пока
их тяжесть не сломает ему хребет. И никакие  газетные  статьи,  восхваляющие
его за обнаружение считавшегося безвозвратно утраченным сервиза, не  помогут
ему справиться с этой тяжестью. Скороходов, Суслов и их бритоголовые  дружки
газет не читают, а если и услышат что-нибудь краем уха, это  их  только  еще
больше озлобит. Деньги, которые ему может  быть  выплатит,  а  может,  и  не
выплатит государство, разойдутся за полгода на всякую чепуху, если раньше их
не отнимут какие-нибудь сообразительные бандиты. И что тогда? Да то же,  что
и раньше...
   Михаил Александрович закурил, наплевав на конспирацию, и докурил сигарету
до самого фильтра. Какого  черта!  Кто  сказал,  что  его  поймают?  Учитель
Перельман - это вам  не  мелкий  урка  с  тремя  классами  образования.  Все
предусмотрено и рассчитано на десять шагов  вперед,  и  помешать  ему  может
только случайность - такая же, как  падение  кирпича  на  голову  или  наезд
автомобилем, за рулем  которого  сидит  обкурившийся  до  полного  обалдения
наркоман. Вероятность угодить под колеса гораздо выше вероятности ареста, но
ведь она не мешает ему ежедневно по многу раз пересекать проезжую часть!
   Трехэтажная громадина школы была непривычно темна и безмолвна.  В  черных
стеклах  неподвижно  стояли  искривленные  отражения   зеленоватых   уличных
фонарей, и только коридор первого этажа и вестибюль были освещены призрачным
голубовато-серым светом дежурных ламп. Сквозь огромные окна были видны  ряды
пустых вешалок в раздевалке и приземистые  квадратные  колонны,  на  которые
опирался потолок вестибюля.  Перельман  немного  постоял  у  входа  в  арку,
которая вела во двор, и двинулся вправо, обходя школу по периметру.  Идя  по
ярко освещенному пространству, он чувствовал себя беззащитным, как  ползущий
по праздничной скатерти таракан, но место здесь было глухое,  отделенное  от
ближайшего жилого дома зелеными насаждениями, хозпостройками, стройплощадкой
и еще бог знает чем, так что смотреть на него здесь было некому.
   Свернув за угол, куда  не  доставал  свет  укрепленных  на  фасаде  школы
ртутных  фонарей,  Перельман  вздохнул  свободнее.  Окно  мужского   туалета
располагалось в торце здания. Михаил  Александрович  заранее  позаботился  о
том, чтобы оно было открыто, начисто сорвав с него все шпингалеты при помощи
фомки. Если бы на месте Михаила Ивановича был другой  сторож,  Перельман  не
отважился бы на такую грубую работу, которая могла быть обнаружена во  время
вечернего обхода и сведена на нет при помощи  молотка  и  пары  гвоздей.  Но
старик Струков никогда не утруждал себя  такой  утомительной  формальностью,
как  тщательный  осмотр  принимаемого  под  охрану  помещения,  по  старинке
полагая, что воровать в школе нечего, кроме классных журналов с  двойками  и
колами. То, что на дежурство сегодня заступил именно  он,  Перельман  считал
указующим перстом судьбы.
   - Все одно к одному, - пробормотал он и толкнул раму.
   Дождя не было уже давненько, и сухая, как порох, оконная  рама  открылась
легко,  негромко  стукнув  ручкой   о   стекло   внутренней   рамы.   Михаил
Александрович привстал на цыпочки и нажал  посильнее.  Окно  распахнулось  с
торжественной медлительностью, словно приглашая его вступить в  новую  жизнь
или заманивая в смертельную ловушку.
   Перельман огляделся в последний раз и решительно забросил в черный  проем
окна свою свернутую  сумку.  Теперь  пути  назад  не  было.  Он  подпрыгнул,
уцепился пальцами за нижний край оконного блока и легко подтянулся на руках.
Тело у него было сильное  и  ловкое.  Когда-то  он  приобрел  гири  и  начал
накачивать мускулатуру, чтобы в подходящий момент суметь постоять  за  себя.
До настоящей драки дело так и не дошло, зато его занятия  очень  пригодились
теперь, когда нужно было действовать быстро и без лишнего шума.
   Осторожно  соскользнув  со  щербатого,  изрезанного  перочинными   ножами
подоконника на сухой кафельный пол, он  первым  делом  плотно  закрыл  окно,
чтобы случайный прохожий  или  вернувшийся  милицейский  патруль  ничего  не
заметил. При мысли о милицейском патруле по спине у него пробежал неприятный
холодок. Он понятия не имел о том, что милицейская машина объезжает школу, и
это был непростительный просчет. А если они наведываются сюда каждый час или
даже каждые полчаса? А если они не только  объезжают  школу,  но  и  заходят
внутрь, чтобы сменить обстановку и поболтать со сторожем? Как быть, если  он
наткнется на них, уходя с места  преступления  с  тяжелой  сумкой?  Конечно,
предусмотреть все просто невозможно, но о том, что школу охраняет не  только
пьяница-сторож, можно было как-нибудь догадаться.
   Он еще немного постоял, переводя дыхание.  Страшно  хотелось  курить,  но
теперь, когда он начал действовать, расслабляться было  нельзя.  Кто  знает,
какие выводы могут  сделать  современные  криминалисты  из  откатившегося  в
сторону столбика пепла или окурка, по рассеянности брошенного  на  кафельный
пол? Кто знает, не попадется ли на  глаза  случайному  прохожему  тлеющий  в
темном окне школьного туалета огонек сигареты? Рисковать  не  стоило.  Кроме
того, решил Перельман, выкуренная в  полной  безопасности  после  завершения
дела сигарета будет ему наградой за страх, которого он натерпелся в аллее.
   Он подобрал с пола сумку. Жесткий целлофан, из которого она  была  сшита,
противно захрустел. Лежавшие внутри баллончики с краской негромко  звякнули,
соприкоснувшись алюминиевыми боками. Услышав  этот  глухой  звук,  Перельман
криво улыбнулся. "Я вам покажу черную мессу, сопляки", - мстительно  подумал
он.
   Дверь туалета  открылась  без  скрипа.  Это  было  неудивительно:  туалет
располагался в тупике,  где,  кроме  него,  находились  только  столярная  и
слесарная мастерские, в которых учитель труда Бурцев пытался прививать  юным
белоручкам элементарные трудовые навыки. Между делом тот же Бурцев время  от
времени смазывал дверные петли  как  в  своих  мастерских,  так  и  в  обоих
туалетах - мужском и женском.
   Перельман прокрался по коридору, стараясь держаться  поближе  к  стене  -
доски на середине коридора были расшатаны тысячами детских  ног  и  противно
скрипели при каждом шаге. Он добрался до небольшой рекреации, где  были  три
застекленные  двери.  Две  из  них  вели  на  лестничные  пролеты,   которые
расходились отсюда в разные стороны, чтобы снова сойтись на втором этаже,  а
третья открывалась в  вестибюль.  Через  нее  в  темную  рекреацию  проникал
рассеянный голубоватый свет.  Сквозь  захватанное  пальцами  дверное  стекло
Перельман видел сторожа, который дремал,  уронив  плешивую  голову  на  свой
столик рядом с телефонным аппаратом. Михаил Александрович сделал  в  сторону
своего тезки непристойный жест и стал подниматься по лестнице.
   Хотя  школа  и  была  непривычно  пустой,  словно   вымершей,   Перельман
почувствовал себя здесь гораздо  увереннее,  чем  в  темной  липовой  аллее.
Поднимаясь по знакомой лестнице, было очень  легко  вообразить,  что  ничего
особенного не происходит. Как  будто  он  сильно  задержался  после  работы.
Кстати, такая мысль у него была: засесть в кабинете,  запершись  изнутри,  и
там дождаться темноты. Но он решил, что  будет  лучше,  если  кто-нибудь  из
учителей сможет рассказать, что ушел из школы вместе с ним. Это, конечно, не
алиби, но кто станет его подозревать?
   Первым  делом  он  отправился  в  кабинет  истории,  отпер  дверь   своим
собственным ключом и, не включая света, полез в стенной шкаф.  Завернутая  в
газету фомка лежала на дне шкафа  под  ворохом  карт  и  наглядных  пособий.
Перельман взялся за нее, но тут же спохватился, полез в карман и натянул  на
руки  тонкие  резиновые  перчатки,  купленные  несколько   часов   назад   в
хозяйственном отделе гастронома. После этого он освободил фомку от газеты  и
взвесил ее в руке. Тяжелая железка лежала  в  ладони  удобно,  и  Перельману
вдруг захотелось изо всех сил гвоздануть  ею  по  чему-нибудь  твердому:  по
столу, по классной  доске,  а  лучше  всего  -  по  бритой  макушке  наглеца
Скороходова. Он подмигнул висевшему  над  доской  портрету  Геродота,  сунул
фомку под мышку и вышел из кабинета, аккуратно заперев дверь на два оборота.
   Поднимаясь на второй этаж, он тщательно закрывал за собой все двери:  ту,
что вела из рекреации в вестибюль,  обе  двери  на  лестницу  и  обе  двери,
которые открывались с лестничной площадки в коридор второго этажа.  Учитывая
глухоту сторожа и выпитое им вино, Перельман считал, что этого  было  вполне
достаточно, чтобы чувствовать себя свободно.
   Михаил Александрович подошел к двери  музея,  аккуратно  положил  на  пол
сумку, глубоко  вдохнул  и  на  выдохе  с  силой  вогнал  заостренный  конец
гвоздодера в щель между дверью  и  косяком.  Он  надавил  на  образовавшийся
рычаг, и старое пересохшее  дерево  неожиданно  легко  уступило.  Послышался
громкий треск, от косяка отскочила длинная острая щепка, и по дощатому  полу
со звоном запрыгала деформированная железная  пластинка  с  отверстиями  для
защелки и язычка замка, которую трудовик  Бурцев  почему-то  упорно  называл
личинкой.
   Когда в гулком коридоре замерло эхо, Перельман чутко прислушался. На всех
трех этажах школы царила мертвая тишина. Ничего  другого  он  и  не  ожидал.
Сторож не проснется, хоть из пушек пали, а больше здесь никого нет.
   Перельман поудобнее перехватил фомку и шагнул в темный дверной проем.
 
Глава 8 
 
   Дорогин заехал за Варварой в половине восьмого утра и, к своему огромному
удивлению, застал ее уже одетой и готовой к выходу. Судя по  всему,  Белкина
сегодня встала в несусветную рань, а то и вовсе не  ложилась  спать.  Сергей
повел носом, принюхиваясь.  Из  комнаты,  которая  служила  Варваре  рабочим
кабинетом, густо тянуло смешанным запахом  застоявшегося  табачного  дыма  и
крепчайшего кофе. Точно, не спала, понял Дорогин. Всю ночь лепила  нетленку,
а может быть, просто тряслась от страха с пистолетом в руке...
   Варвара повернулась боком,  впуская  его  в  прихожую,  и  только  теперь
Дорогин заметил у нее в руке пистолет - тот самый, о котором думал мгновение
назад. Пистолет смотрел дулом в пол, и курок, конечно же, не был взведен.
   - Отстреливаться собралась? - спросил он, кивая на пистолет.
   -  Куда  там!  -  Варвара  безнадежно  махнула  рукой  с  зажатым  в  ней
пистолетом. - Я даже  не  поняла,  как  сделать  так,  чтобы  эта  штуковина
выстрелила.   Инструкцию   по   пользованию   ты   мне   не    оставил,    а
экспериментировать я, сам понимаешь, не рискнула. Так что забери ты  его  от
греха подальше, чтобы глаза не мозолил. Он меня отвлекает. Лежит на столе  и
как будто ухмыляется: слабо, мол, пальнуть? Да  не  в  стенку,  а  в  живого
человека... Нет, это не для меня.
   - Знаешь, - сказал Дорогин, забирая у нее пистолет, -  когда-то  я  думал
так же. Не веришь? Зря. Это вранье,  что  бывают  прирожденные  убийцы  или,
скажем, солдаты.
   Убивать себе подобных противоестественно, природа не могла заложить в нас
такую  программу.  Мы  живем  в  несовершенном  мире,  поэтому  надо   уметь
защищаться. Особенно если имеешь вредную  привычку  наступать  сильным  мира
сего на мозоли.
   - Да не наступала я ни на чьи мозоли! - взорвалась Варвара. -  Очень  мне
нужны чьи-то там мозоли!
   -  Жаль,  что  мы  одни,  -  сказал  Дорогин.  -  Только  что  прозвучало
сенсационное заявление: журналиста Белкину не интересуют секреты олигархов и
мрачные тайны главарей мафии. Журналист Белкина переходит в отдел рекламы...
Ладно, рекламный агент, смотри, как это делается.
   Он снял пистолет  с  предохранителя,  оттянул  затвор,  загоняя  в  ствол
патрон, осторожно спустил курок и снова поставил оружие на предохранитель.
   - Теперь остается только передвинуть вот этот рычажок вниз, - сказал  он,
- взвести курок - вот он, - и можно стрелять.
   - Надо же, как сложно, - сказала Варвара. - В кино это все делается легко
и непринужденно: бах-бах, и нету. А зачем ты мне это показываешь? Я  думала,
ты заберешь эту гадость.
   - И не подумаю, - отозвался Муму. - Во-первых,  он  все-таки  может  тебе
понадобиться, во-вторых - тс-с-с! - у меня есть  свой,  а  в-третьих,  я  не
намерен возить с собой эту пушку по всей Москве. Откуда мне  знать,  сколько
на ней покойников? Не хватало еще, чтобы меня РУБОП замел с этой мортирой  в
кармане. А у тебя ее искать никто не  станет.  Когда  все  это  выяснится  и
рассосется, я заберу у тебя пистолет и утоплю его в речке. Кстати, как  твоя
статья?
   - Можно сказать, никак, - призналась Варвара. -  Всю  ночь  просидела  за
компьютером, писала и переписывала, но  чем  дальше,  тем  хуже  получается.
Голова не тем забита, руки трясутся, пальцы по клавишам не попадают...
   - Да, - сказал Дорогин. - Стал снимать пижаму - все  пуговицы  отскочили,
взялся за портфель - оторвалась ручка. Боюсь идти в туалет...
   - Сам придумал? - скривилась Белкина.
   - В  Интернете  вычитал,  -  признался  Сергей.  -  Чего  там  только  не
вычитаешь! Так какие у нас с тобой планы?
   - Для начала надо смотаться в редакцию, я там забыла кое-какие  бумаги  и
копию фотографии сервиза. Может  быть,  при  виде  ее  на  меня  вдохновение
накатит, а то всю ночь мерещилось черт знает что: подвалы, наручники, кляпы,
хари какие-то нечеловеческие... Ты кофе будешь?
   - Не буду, - отказался Дорогин. - И тебе не  советую.  Про  сердце  я  не
говорю, но цвет лица и зубов ты себе такими дозами точно испортишь.
   - Цвет лица портится от чая, - возразила Белкина. - Поехали, знаток!
   До редакции они добрались в начале девятого. Муму  хотел  было  подождать
Варвару внизу, но  та  наотрез  отказалась  выходить  из  машины  одна,  без
эскорта. Всю дорогу она вертелась на сиденье, выглядывала в  заднее  окно  и
гадала, какой из десятков двигавшихся  в  попутном  направлении  автомобилей
занят слежкой. При этом она почти непрерывно курила, хотя присутствие  рядом
Дорогина, похоже, все-таки немного успокоило  ее.  Так  что,  когда  Варвара
безапелляционным тоном заявила, что одна она никуда  не  пойдет,  Сергей  не
стал спорить, а молча вылез из машины.
   В редакции было как-то пустовато. Дорогин решил, что это  из-за  чересчур
раннего времени. Ему как-то не  приходилось  встречать  журналиста,  который
признался бы в том, что он - жаворонок. Все они были совами, все  превращали
ночь в день с помощью кофе, сигарет и бесконечной трепотни, которая каким-то
волшебным  образом  совершенно  не  мешала  им  работать,  и  все   обладали
непостижимой для Дорогина способностью спать до полудня. Впрочем,  когда  он
поделился этим своим наблюдением с Варварой, та заявила, что  он  склонен  к
скоропалительным обобщениям и вообще ничего не понимает ни  в  журналистике,
ни в журналистах. Журналисты - тоже люди, сказала она, а люди тем и  хороши,
что одинаковых среди них не бывает.
   Подойдя к своему  столу,  Варвара  по-приятельски  похлопала  ладонью  по
клавиатуре  своего  выключенного  компьютера,  выдвинула  ящик  и  принялась
копаться в нем, разыскивая нужные бумаги. Сергей деликатно отошел в сторонку
и закурил, привалившись задом к подоконнику и оглядывая заставленное столами
и оргтехникой  помещение.  Дорогину  нравилось  в  редакции.  Ему  почему-то
казалось, что люди, которые здесь работают, делают это с удовольствием -  не
за страх, а за совесть. Наверное, решил он, журналистика - это  такое  дело,
которым невозможно заниматься через силу. Калибровать гайки или торговать на
рынке, испытывая отвращение к своей работе,  наверное,  можно,  а  журналист
скорее призвание, чем профессия. Хотя и здесь, вероятно,  не  обходится  без
исключений.  Не  будем  делать  скоропалительных  обобщений,  подумал  он  и
посмотрел на Варвару. Белкина сосредоточенно копалась в ящике стола.
   - Варвара, - позвал он, - ты любишь свою работу? Белкина подняла  голову,
сдула со щеки упавшую прядь и посмотрела на Дорогина убийственным взглядом.
   - Ты что, больной? Кем это надо быть, чтобы любить работу? Любая работа -
это  торговля  собой,  своей  собственной  жизнью.  Торговать  приходится  в
рассрочку и всегда в убыток себе. Что же  тут  любить?  Ты  рассуждаешь  как
школяр, начитавшийся умных книжек и наслушавшийся еще более умных  речей.  И
вообще,  Дорогин,   не   мешай   мне.   Эта   чертова   фотография   куда-то
запропастилась, а ты пристаешь с дурацкими вопросами.
   Дорогин слегка напрягся. Исчезновение фотографии  сервиза  ему  очень  не
понравилось.  Подозрения  снова  всколыхнулись  в  его  душе,  и   тревожное
предчувствие неприятностей заворочалось где-то в районе солнечного сплетения
тугим угловатым комком.
   Впрочем, мгновение спустя Варвара выудила из ящика лист плотной бумаги  и
издали показала его Дорогину.
   Это была фотография - вернее, ее копия, надлежащим  образом  обработанная
на компьютере и ставшая после этой обработки гораздо качественнее оригинала.
   - Вот она, - сказала Варвара. - Просто засунули на  самое  дно.  Опять  в
ящике рылись, творческая интеллигенция!
   Дорогин приподнял бровь.
   - Это что, в порядке вещей? - спросил он.
   - Что именно? - рассеянно переспросила Варвара, просматривая  извлеченные
из ящика бумаги.
   - Рыться в чужих столах, - уточнил Дорогин.
   - А, это... Да как тебе сказать...  Не  то  чтобы  в  порядке  вещей,  но
случается, конечно. Ластик кому-нибудь понадобился или скрепка.., да мало ли
что! Я и сама, бывает... А что?
   Дорогин помедлил с ответом. В самом деле  -  а  что?  Он  не  мог  толком
объяснить даже себе самому, почему его обеспокоил тот факт, что кто-то рылся
в столе Варвары в  ее  отсутствие.  У  них  же  тут,  наверное,  все  общее.
Понадобилась человеку ручка или, скажем, телефонный  справочник,  под  рукой
искомого не оказалось, вот он и пошел по всем столам...
   Он так и  не  успел  ничего  сказать  Варваре,  потому  что  дверь  вдруг
распахнулась,  и  на  пороге  возник  главный  редактор  Якубовский.  Увидев
Варвару, он заметно обрадовался и устремился к ней как коршун,  падающий  на
добычу. Правда, при виде Дорогина его радость несколько померкла, и в  косом
взгляде, которым главный редактор стрельнул  в  него  из-под  очков,  Сергею
почудился чуть ли не испуг. Муму решил, что Якубовский просто  не  до  конца
оправился от недавней истории с похищением Белкиной. В каком-то  смысле  так
оно и было, но Дорогин не мог  знать,  что  именно  он  осиротил  "Свободные
новости плюс", отправив на тот свет владельца и главного спонсора газеты.
   Якубовский, в  отличие  от  Дорогина,  был  полностью  в  курсе  дела,  и
появление этого загадочного приятеля Белкиной в помещении редакции ему очень
не понравилось. То обстоятельство, что Дорогин действовал  из  самых  лучших
побуждений и фактически по его, Якубовского, просьбе, ничего не меняло. Умом
главный редактор понимал, что виноват во  всем  покойный  Гаспаров  да  еще,
пожалуй, он сам, но ничего не  мог  с  собой  поделать:  один  вид  Дорогина
вызывал у него нервную дрожь. Помимо всего прочего,  Якубовский  побаивался,
что Дорогин и Белкина, действуя в паре, могут невзначай  докопаться  до  его
связи с Гаспаровым.
   - Здравствуйте, Сергей. Рад снова вас видеть, - с вежливой улыбкой солгал
главный редактор и поспешно повернулся к Варваре. - Варвара,  тебя  мне  сам
бог послал! Как удачно, что ты здесь оказалась!
   - Правда? -  подозрительно  спросила  Белкина,  отлично  понимавшая,  что
бурный энтузиазм главного редактора наверняка  вызван  самыми  прозаическими
причинами.
   - Правда, правда. Ты же  видишь,  все  в  разгоне,  никого  за  хвост  не
поймаешь. Журналиста, как и волка, кормят ноги. Так что...
   - Это в деревне, - перебила его Варвара. - В крайнем случае, в  городишке
с населением в десять тысяч. А в Москве журналиста кормят колеса. Те  самые,
которые вы по дешевке  толкнули  с  аукциона.  Якубовский  огорченно  развел
руками.
   - Сейчас не время  препираться,  -  сказал  он.  -  Они  же  там  вот-вот
разойдутся, разъедутся, потом никого не найдешь и ничего не узнаешь.
   - Кто разойдется? - с тоской спросила Варвара. - Мне  же  нужно  материал
закончить!
   - Варвара, - проникновенно сказал Якубовский, - если не ты, то кто же?  Я
бы ни за что не стал тебя отвлекать, но ты же видишь...
   Он трагическим жестом обвел пустую комнату.
   -  Да  что  случилось-то?  -  немного  смягчаясь,  спросила  Белкина.   -
Коммерческий ларек обокрали?
   - Школу, - со вздохом ответил Якубовский.
   - О господи! - простонала Варвара. - И занесло же меня сюда...
   - Выручай, Варвара, - попросил главный редактор. - Надо торопиться,  пока
труп не увезли.
   - Труп?
   - Там, кажется, убили сторожа.  Подробностей  я  не  знаю.  Мне  позвонил
подписчик, он там рядом живет... Милиция приехала буквально  двадцать  минут
назад, так что, если поторопиться... Да, обязательно возьми фотографа. Клюев
уже на работе, сидит в лаборатории...
   Он замолчал, с удивлением уставившись на Варвару, которая стояла протянув
к нему правую руку  ладонью  вверх.  Видя  это  удивление,  Белкина  сложила
большой и указательный пальцы в щепоть и потерла ими друг о друга.
   - Не понял, - строго сказал Якубовский.
   - Вы сказали, что надо поторопиться,  -  самым  невинным  тоном  ответила
Варвара. - В этом жестоком мире все продается и покупается, в  том  числе  и
скорость. Я не умею бегать со скоростью автомобиля, так что кому-то придется
платить.
   - Кому-то, - проворчал Якубовский и полез за бумажником. - Ох-хо-хо... До
чего же трудно с тобой работать, Варвара!
   - Все мы, бабы, стервы,  -  процитировала  Белкина.  -  Ну,  что  вы  там
копаетесь?
   - Мелочь ищу, - ворчливо ответил главный редактор. - На такси... Ну  вот,
опять двадцать пять! Мельче пятидесяти долларов ничего нет. Как же быть-то?
   Задавая свой вопрос, он неосторожно вынул пятидесятидолларовую бумажку из
кошелька и показал ее Варваре. Белкина сделала  быстрое  движение  рукой,  и
злосчастная купюра в мгновение ока перекочевала к ней.
   - Я разменяю, - деловито сказала Варвара, защелкивая замок сумочки. -  Не
огорчайтесь, Яков Павлович. Вы сами сказали, что меня сюда сам  бог  послал.
Откуда нам с вами знать, зачем он это сделал? Может быть, ему сообщили,  что
мне срочно нужны деньги.  Вот  он  и  пошел  навстречу  несчастной  одинокой
женщине, вынужденной в поте лица своего зарабатывать на хлеб с маслом.
   Якубовский недовольно пожевал губами, но возражать не стал, поскольку это
было бесполезно. Судьба пятидесяти долларов была решена в тот момент,  когда
он, забыв об осторожности, показал деньги Варваре.
   - Клюев в лаборатории, - со вздохом напомнил он и вышел.
   Фотокор Клюев оказался невысоким, щуплым, чернявым, как обгорелая спичка,
остролицым мужичонкой, одетым в мятую матерчатую куртку спортивного  покроя,
чересчур просторные, сильно вытянутые на  коленях  и  вдобавок  уже  заметно
нуждавшиеся в стирке джинсы и вызывающе  новые  ботинки  из  рыжей  кожи  на
толстенной рифленой  подошве.  Никакого  энтузиазма  по  поводу  полученного
задания он не проявил и немного оживился лишь тогда, когда Варвара  сообщила
ему, что  добираться  до  места  происшествия  общественным  транспортом  не
придется - у подъезда ждет машина.
   Собрался Клюев  быстро:  заглянул  в  сильно  потертый  объемистый  кофр,
пробормотал  что-то  себе  под  нос,  нашел  на  захламленной  полке  черную
цилиндрическую коробочку со сменным объективом, сунул ее в  кофр,  защелкнул
замок, набросил ремень кофра на  плечо  и  объявил,  что  готов  к  труду  и
обороне. В дверях  он  задержался,  прикуривая  сигарету,  и  устремился  по
длинному коридору к лестнице, похожий  на  маленький  маневровый  паровоз  -
юркий, черный, закопченный, очень деловитый, оставляющий за  собой  медленно
тающий в воздухе шлейф синеватого дыма.
   Школу, в которой произошло убийство, они отыскали быстро. Дорогин  загнал
машину в  вымощенный  бетонными  плитами  внутренний  дворик  с  клумбами  и
плакучими ивами и остановил ее  поодаль  от  патрульного  "уазика",  который
торчал под широкими окнами вестибюля, заехав передним колесом  на  клумбу  с
георгинами.  Вообще,  дворик  был  буквально  забит  машинами,  как  платная
стоянка. Помимо "уазика", здесь стояли два микроавтобуса - один из  больницы
скорой помощи, а на втором, вероятнее всего,  приехали  эксперты,  -  чей-то
канареечно-желтый потрепанный "жигуленок" и машина  Дорогина.  Возле  кареты
"скорой  помощи"  лениво  перекуривала  бригада  медиков,  ожидая,  по  всей
видимости, когда можно будет забрать тело. На бетонных плитах двора  кучками
и по одному стояли люди,  но  было  видно,  что  основная  масса  зевак  уже
рассеялась и здесь остались лишь самые стойкие - те, кто твердо решил во что
бы то ни стало поглазеть на труп. У дверей школы, загораживая проход,  стоял
мордатый сержант в бронежилете. Вид у него был скучающий и недовольный.
   - Действуй, Клюев, - бросила Варвара и, издалека улыбнувшись  охранявшему
вход сержанту, устремилась к медикам.
   Клюев деловито расстегнул кофр, вынул аппарат, навинтил на него  объектив
и принялся приседать и  изгибаться,  выбирая  ракурсы  и  время  от  времени
подкручивая  что-то  на  объективе.  Потом  голубоватой  молнией  засверкала
фотовспышка:  Клюев  фотографировал  все  подряд,  начиная,  разумеется,   с
возвышавшегося на крыльце сержанта.
   Тем временем  Варвара  закончила  с  медиками.  Многого  она  от  них  не
добилась, но факт обнаружения трупа они подтвердили, а это уже было кое-что.
Кучковавшиеся во дворе свидетели  на  поверку  оказались,  как  и  следовало
ожидать, обыкновенными зеваками: несколько учителей, которых не  пустили  на
работу,  пара  старушек  с  авоськами  и  с   десяток   школьников,   ужасно
обрадованных отменой занятий. Здесь никто ничего не знал, и Варвара,  махнув
рукой Клюеву и цепко взяв за рукав Дорогина, повела свой маленький отряд  на
штурм школьных дверей.
   Увидев, как они поднимаются по ступенькам крыльца, сержант набычился.  По
выражению его широкой физиономии было видно, что он намерен стоять насмерть,
но ему явно никогда прежде  не  приходилось  иметь  дело  с  представителями
свободной прессы и, в частности, с Варварой Белкиной. На  крыльце  состоялся
короткий, но весьма содержательный разговор, в  ходе  которого  неоднократно
упоминались  полковник  Терехов,  министр  внутренних  дел,  какой-то  майор
Круглов, Господь Бог, конституция, свобода слова,  тайна  следствия  и  даже
черт.
   Тон беседы постепенно повышался,  а  потом  что-то  вдруг  изменилось,  и
скучавшему в сторонке Дорогину почудилось промелькнувшее в  разговоре  слово
"ресторан".
   Он посмотрел на участников беседы и невольно ухмыльнулся. Сержант  больше
не нависал над Варварой как  грозовая  туча.  Он  стоял  в  свободной  позе,
картинно отставив ногу в высоком нечищеном ботинке, и, подбоченясь,  слушал,
что говорила ему Варвара. Слов Белкиной  было  не  разобрать,  она  говорила
вполголоса, и до Дорогина  доносилось  только  нечленораздельное  вкрадчивое
воркование, но,  судя  по  улыбке  сержанта,  которая  с  каждым  мгновением
становилась все шире, речь шла о чем-то весьма приятном.
   Стоявший рядом с Муму  Клюев  поднял  фотоаппарат,  нацелив  объектив  на
сержанта. Дорогин прикрыл объектив ладонью и в ответ на недоумевающий взгляд
фотографа отрицательно покачал головой:  сделанный  не  вовремя  снимок  мог
разозлить грозного блюстителя порядка, и ювелирная работа Варвары  пошла  бы
насмарку.
   Наконец  Варвара  повернула  к  ним   голову   и   повелительно   дернула
подбородком, указывая на дверь. Сержант отступил в сторону, и они проникли в
темноватый  тамбур.   Последней   в   дверь   прошла   Варвара,   напоследок
обворожительно улыбнувшись сержанту.
   Дверь за ними захлопнулась. Клюев  устремился  было  вперед,  но  Варвара
остановила его, схватив за рукав, и указала на внутреннюю дверь, сомнительно
украшенную  сделанным  при  помощи  аэрозольного   баллончика   изображением
пятиконечной звезды, вписанной в неровную окружность.
   - Этот снимок мне нужен, - сказала она.
   Клюев немного поворчал, жалуясь  на  плохое  освещение,  покрутил  кольца
объектива, повздыхал над экспонометром  и  в  конце  концов  дважды  щелкнул
затвором камеры, запечатлев нарисованную на двери пентаграмму.
   - Вперед, - скомандовала Варвара и первой вошла в вестибюль.
 
*** 
 
   Андрей  Петрович  Мамонтов,  грузный,  черноволосый,  начинающий  лысеть,
тяжело поднялся из глубокого  кожаного  кресла  и  принялся  расхаживать  по
комнате длинными нервными шагами. Его большие  ступни  бесшумно  ступали  по
пушистому ковру, белая рубашка неприятно липла к вспотевшей спине.  Несмотря
на возраст и немалый вес, Мамонтов не выглядел  жирным  и  дряблым.  Он  был
словно целиком отлит из  какой-то  чрезвычайно  плотной  тяжелой  резины,  и
казалось, что он способен выдержать любой удар, будь  это  удар  судьбы  или
удар топором по голове.
   Не переставая  расхаживать  по  превращенной  в  кабинет  жилой  комнате,
Петрович вынул из кармана свежий носовой платок и вытер лоб и щеки, покрытые
прозрачными каплями пота. Всякий раз, когда ему приходилось  нервничать,  он
обильно потел. Из-за этого его раздражение только усиливалось, и он  начинал
потеть еще обильнее. Это было очень неудобное качество. Какой смысл в умении
владеть лицом, когда тебя выдает струящаяся изо всех пор влага?
   Впрочем, в данный момент Петрович не  собирался  скрывать  от  окружающих
свои чувства. Напротив, он вызвал сюда этих болванов именно для того,  чтобы
дать волю эмоциям.
   Болванов было двое. Они скромненько стояли  у  дверей,  потупившись,  как
нашкодившие школяры в кабинете директора, и только что в носах не  ковыряли,
стремясь продемонстрировать покорность и раскаяние. Петрович  расхаживал  по
кабинету, время от времени бросая на эту парочку короткие  злобные  взгляды.
Смотреть на них долго он не мог, потому что бесился от одного  их  вида.  Он
частенько прощал своим людям ошибки -  разумеется,  только  в  тех  случаях,
когда ошибки эти вовремя исправлялись. Единственное, чего он органически  не
переносил в своих подчиненных, -  это  расхлябанность  и  привычка  работать
спустя рукава, кое-как, для галочки. Такая работа обычно приводит  к  весьма
неприятным последствиям, из которых  арест  и  посадка  являются  далеко  не
самыми страшными.
   Более или менее успокоившись, Петрович вернулся в  кресло  и  вытащил  из
пачки сигарету. Оба провинившихся олуха абсолютно одинаковым жестом  полезли
за своими зажигалками.
   - Обойдусь,  -  буркнул  Петрович.  -  Мне  лакеи  не  нужны.  Мне  нужны
помощники.
   Он зажег сигарету и стал вертеть ее  в  пальцах.  Курить  ему  совсем  не
хотелось. Олухи молча стояли у дверей  и  ели  его  глазами.  Они,  по  всей
видимости, были не прочь закурить, но не  отваживались  даже  заикнуться  об
этом. Петрович снова посмотрел на них и быстро отвел взгляд. Стоят, уроды...
Один длинный и тонкий, а второй приземистый и широкий, как несгораемый шкаф.
Тарапунька и Штепсель, так их и разэдак...
   - Ну, - угрюмо сказал он, - похвастайтесь, как дело было.
   -  Так,  Петрович,  -  разводя  толстыми,  как  свиные  окорока,  руками,
заговорил тот, что был пониже. Говорил он не совсем внятно - мешали  волдыри
на обожженных губах. - Мы-то тут при чем? Нам велено было пасти эту бабу, мы
ее и пасли...
   Звали этого недоумка, кажется, Юриком, но  отзывался  он  в  основном  на
кличку  Самсон.  На  левой  скуле  у  Юрика-Самсона   багровел   здоровенный
кровоподтек. Его длинный приятель по имени Борис выглядел немногим лучше.
   - Вам велено было ее пасти, - зловеще ровным голосом повторил Петрович. -
А вы, уроды, что сделали?
   Вы ее спугнули! Плюс к этому дали набить себе  морды  и  потеряли  ствол.
Может, вам премию за это выдать? На лекарства, а?
   - Прокол вышел, Андрей Петрович, - сказал Борис. По тому, как он говорил,
было видно, что ему больно двигать челюстью. - Мы не думали, что  эта  телка
нас засечет.
   - Телка вас засекла, а бык забодал, - подытожил Петрович. - Ну, и кому вы
такие нужны? Кому вы нужны, я вас спрашиваю?! Нет, что вы не гении -  это  я
знал. Но я-то думал, что беру на  работу  бойцов!  А  вы  вдвоем  от  одного
фрайерка отбиться не смогли. Баба их засекла!  Это  как  надо  было  за  ней
следить, чтобы она вас засекла?! Клещ с Батоном за ней три месяца ходили,  и
хоть бы что. А вас на три дня не хватило. Вы хоть понимаете, что  натворили?
Теперь она поняла, что ее пасут. Задумываться начнет: с чего бы это? Кто  бы
это мог быть? А искать эта баба умеет, не то  что  вы.  Одно  слово,  уроды.
Описать этого быка вы можете? Или вы его даже разглядеть не успели?
   - Выглядит обыкновенно, - шмыгнув носом, заговорил Борис.  -  Нипочем  не
скажешь, что такой махаться умеет. Разговаривает культурно, вежливо.  Прикид
в порядке.., ну, мужик как мужик.
   - Я таких на зоне  пачками  делал,  -  вставил  Самсон.  -  Ты  делал,  -
презрительно передразнил Петрович. - Это тебя делали,  недоумок!  Пальцем...
Подробно описывайте! Глаза, волосы, нос, рот, уши всякие - в  общем,  полный
фоторобот. Ну?!
   Сбиваясь, путаясь, перебивая и дополняя друг  друга,  Самсон  и  Борис  с
грехом пополам описали Мамонтову внешность человека, который напал на них во
дворе  дома,  где  жила  Варвара  Белкина.  Выслушав  их,  Петрович   крепко
задумался: нарисованный бандитами портрет показался  ему  знакомым.  Он  уже
встречал  человека,  как  две  капли  воды  похожего  на   незнакомца,   так
отделавшего его людей, да и способ, которым этот тип  решал  свои  проблемы,
тоже наводил на неприятные воспоминания.
   Они встретились всего один раз, но и этого единственного  раза  Петровичу
было достаточно, чтобы понять: этот человек слеплен из крутого теста и лучше
его не трогать, чтобы не нажить себе  лишних  проблем.  Мамонтов  не  боялся
никого  и  ничего,  но  он  был  разумным  человеком  и  предпочитал  обойти
препятствие, а не биться о него головой. Кроме того, он неплохо разбирался в
людях и умел ценить  и  уважать  достойного  противника.  Человек,  которого
Петрович знал как Серого,  был,  несомненно,  очень  достойным  противником,
который действовал решительно и наверняка, не оставляя своим врагам  времени
на раздумья.
   Этого и следовало ожидать,  подумал  Петрович.  Ведь  там,  на  Медвежьих
Озерах, где была сгоревшая видеостудия, Серый искал именно  эту  бабу.  Бабу
похитил конкурент Петровича Гаспаров, а Петрович помог  Серому  советом.  Не
помогать ему надо было, а грохнуть, пока не поздно! А журналистку  наверняка
убрал бы сам Гаспаров, и теперь у Андрея Петровича Мамонтова не было бы этой
головной боли.
   Возможно, затевать слежку за журналисткой  не  стоило.  Теперь,  когда  с
момента гибели Гаспарова миновало три месяца,  Петрович  был  в  этом  почти
уверен. Но Гаспаров погиб с таким шумом, а его порнобизнес завалился с таким
треском и грохотом, что Мамонтов занервничал. Случись все как-нибудь потише,
лучшего подарка нельзя было бы  желать:  главный  конкурент,  кровный  враг,
который спалил студию Петровича,  убил  его  людей  и  подбирался  к  самому
Мамонтову, умер и утащил за собой в могилу весь свой  бизнес  и  почти  всех
своих помощников. Рынок был практически свободен  -  приходи  и  владей,  но
прийти и взять то, что  осталось  без  хозяина,  Петрович  уже  не  мог.  На
Горбушке свирепствовала милиция, переодетые опера шныряли  вокруг  подземных
переходов  и  лотков   с   видеопродукцией,   вылавливая   распространителей
порнографии. Нескольких торгашей взяли с поличным, но те молчали  -  берегли
здоровье. Всякая активность на рынке порнофильмов замерла.
   Это, конечно, временное явление, но этот период нужно как-то пережить.
   Больше всего Петрович  опасался  того,  что  в  ходе  расследования  дела
Гаспарова менты докопаются до его собственной далеко  не  последней  роли  в
развитии отечественного порнобизнеса. Сразу  же  после  перестрелки  в  доме
Гаспарова он  принял  кое-какие  экстренные  меры,  и  ближайшего  помощника
Гаспарова Сергея Супонева нашли повешенным в  камере  СИЗО  на  второй  день
после ареста. Он умер, не успев ничего сказать, и на какое-то время Петрович
успокоился. Все, кто остался в живых и не угодил  за  решетку,  были  мелкой
сошкой и не знали о нем ничего  конкретного.  Он  свернул  бизнес,  разогнал
актеров и отправил весь технический персонал и своих  ближайших  помощников,
связанных  с  производством  порнофильмов,  в  продолжительные  отпуска   за
границу. После этого  ему  оставалось  только  сидеть  тихо  и  подсчитывать
убытки, постепенно смиряясь с их астрономическими размерами.
   Единственным человеком, который теперь мешал ему спокойно спать по ночам,
была журналистка Варвара Белкина.  Она  слишком  много  знала  о  Гаспарове.
Петрович осторожно навел о Белкиной справки и понял, что та может  добраться
до него, если займется  раскручиванием  истории  с  Гаспаровым.  У  нее  был
отменный нюх, огромная пробивная сила и способность к анализу, а ее  статьи,
которые принесли Петровичу для  ознакомления,  по  ударной  силе  напоминали
динамит. Если такая как следует запустит  зубы  в  интересную  тему,  то  не
успокоится, пока не распотрошит ее до конца. А история о порнобизнесе, круто
замешанная на крови и пересыпанная трупами, была, по мнению Петровича, очень
интересной темой.
   В течение двух недель он с тягостным чувством ждал появления в "Свободных
новостях  плюс"  большой  статьи,  посвященной  Гаспарову  и  его  вкладу  в
современное  киноискусство.  Статьи  все  не  было,  но  это  не   успокоило
Петровича: по его мнению, молчание Белкиной объяснялось тем,  что  проклятая
журналюга решила сначала разузнать все до конца и  теперь  уверенно  шла  по
следу, с каждой секундой все ближе подбираясь к нему.  Тогда-то  Петрович  и
принял решение установить за Белкиной круглосуточную  слежку,  благо  других
дел у него теперь осталось до обидного мало.
   Слежка продолжалась долгих три месяца, и за все это время, насколько было
известно  Мамонтову,  Белкина  ни  разу  не  попыталась  разузнать  что-либо
новенькое по делу Гаспарова. Она не появлялась возле лотков с кассетами и не
была замечена в компании людей, которые могли бы сказать ей  что-то  лишнее.
Она словно забыла о Гаспарове или же была так напугана своим похищением, что
навсегда вычеркнула слово "порнография" из своего лексикона.
   Петрович уже несколько раз собирался отдать  приказ  оставить  Белкину  в
покое и снять с нее слежку, но его что-то останавливало. "Еще  недельку",  -
говорил  он  себе,  и  Клещ  с  Батоном  продолжали  повсюду  следовать   за
журналисткой на ржавом "опеле" Батона. Иногда их сменяла другая  пара,  и  в
течение долгих трех месяцев все было нормально.
   Неприятности  начались  три  дня  назад,  когда  на   Клеща   и   Батона,
возвращавшихся  ночью  от  Белкиной,   напала   компания   каких-то   пьяных
отморозков. История была нелепейшая, Петрович поначалу  даже  отказывался  в
нее верить, но факт оставался фактом: Батон валялся на  больничной  койке  с
переломанными  ребрами,  сотрясением  мозга  и   глубоким   порезом   левого
предплечья, а Клещ вовсе загремел в реанимацию, где до сих  пор  отлеживался
после того, как врачи заштопали на нем шесть ножевых ранений.
   Теперь Петрович не мог понять, почему не принял решение прекратить слежку
в тот же день, как узнал о происшествии. Такое  решение  сэкономило  бы  ему
массу времени и нервов, но он, словно подстрекаемый каким-то  мелким  бесом,
послал следить за Белкиной этих недоумков Самсона и Бориса,  которых  раньше
использовал лишь для выполнения мелких поручений. Вот они и наследили,  черт
бы их побрал...
   Теперь оставалось  только  гадать,  как  отреагируют  на  такое  странное
происшествие Белкина и ее  приятель  по  имени  Серый.  Вспоминая  о  Сером,
Петрович морщился: этому человеку  было  отлично  известно,  кто  он  такой.
Никаких доказательств у него конечно же нет, но этот Серый явно не  из  тех,
кто бегает жаловаться в ментовку. Хрусталев намекал, что у него что-то такое
вышло с Резаным. Вряд ли, конечно, Резаный был человеком  серьезным,  но  не
мешало бы как-то разузнать подробности этой истории. Да  только  у  кого  их
теперь узнаешь?  Резаный  умер,  а  этот  Серый  вряд  ли  поделится  своими
воспоминаниями.
   Ну хватит, мысленно сказал себе Петрович. Хватит  грызть  себя.  В  жизни
случаются переделки и покруче. В конце концов, что мне этот Серый? Какое мне
до него дело? Он человек явно неглупый и не станет лезть  в  бутылку  только
из-за того, что два дебила напугали его знакомую. Я его не трогал, и  мстить
ему не за что. А если он все же решит сглупить и  полезть  в  драку,  я  его
быстро поставлю на место. Вернее, положу.
   - Ну хорошо, - сказал он, с  раздражением  ввинчивая  в  идеально  чистое
донышко пепельницы наполовину  выкуренную  сигарету.  -  Потрудились  вы  на
славу. Может быть, у вас есть какие-нибудь умные мысли по поводу  того,  как
исправить положение?
   Дебилы молчали, и было невооруженным глазом видно, что никаких  мыслей  у
них нет и сказать им ровным счетом нечего. То  есть  какие-то  мысли  у  них
наверняка имелись - например, о том, что было бы  недурно  сейчас  оказаться
подальше отсюда, где-нибудь, где можно было бы  без  помех  выпить  водки  и
пощупать сговорчивую бабу.
   - Так, - сказал Петрович. - Мыслей нет... Тогда слушайте меня.  За  бабой
следить по-прежнему, но так, чтобы она вас не видела. Если  не  знаете,  как
это делается, зайдите в больницу к Батону и проконсультируйтесь.
   Кр-р-ретины...  Дальше.  Сегодня  вечером   зайдете   к   ней.   Кем   вы
представитесь и, как проникнете в квартиру, думайте сами, не маленькие  уже.
Объясните ей, что не хотели ее пугать, извинитесь и дадите  денег.  Скажете,
что это что-то вроде отступного... Но между делом этак  аккуратненько  дайте
ей понять, что, если она начнет трепаться, разговор может пойти  по-другому.
Совсем по-другому. Ясно?
   - Ясно, Петрович, - со вздохом сказал Борис. - А деньги?
   - Что - деньги? - нахмурился Петрович.
   - Ну, вы сказали, чтобы мы дали ей денег...
   - Сказал. Вы что же, хотите, чтобы я за вас платил? Вы наколбасили  и  вы
же ко мне в  карман  лезете?  Не  выйдет,  ребята.  Ошибки  надо  исправлять
самостоятельно. Как в школе, помните? На дом  задавали  сделать  работу  над
ошибками. Вот и поработайте, тряхните мошной.  Я  думаю,  пяти  косарей  для
возмещения морального ущерба ей хватит.
   - Пятьсот баксов?! - поразился Самсон, который  словно  проснулся,  когда
речь зашла о деньгах. - Полштуки из своего кармана этой козе?
   - Да, - подтвердил Петрович, глядя на Самсона из-под  насупленных  бровей
тяжелым, как свинец, недобрым взглядом. - Именно полштуки и именно из своего
кармана. По двести пятьдесят на брата. Думаю, вы это как-нибудь  переживете.
Если у вас есть возражения, я готов их выслушать.
   Самсон открыл рот. Все-таки из них двоих полным идиотом был именно он. До
него  даже  теперь  не  дошло,  в  какой  грозной  опасности  находится  его
драгоценная шкура. Петрович подумал, что вчера, когда их  накрыл  Серый,  за
рулем машины наверняка был Самсон. Ну давай, подумал он.  Скажи  что-нибудь,
возрази. Пришью идиота и по частям в канализацию спущу...
   Борис едва  заметно  толкнул  напарника  локтем,  и  тот,  спохватившись,
захлопнул  пасть.  Его  круглая,  украшенная  фингалом  физиономия   приняла
по-детски обиженное выражение. Похоже, ему было до смерти жалко расставаться
с деньгами. А еще ведь и извиняться придется, никуда от этого не денешься...
   - Андрей Петрович, - осторожно подал голос Борис. - Тут такое дело... Это
насчет слежки...
   - Ну? - неприветливо спросил Мамонтов.
   - Понимаете, мы, конечно, виноваты... Но все  равно...  То  есть  не  все
равно, а тем более. Машину нашу она запомнила, а теперь,  когда  этот  козел
дверцу помял, ее вообще ни с какой другой не спутаешь. Да  и  приметная  она
очень, потому что красная. Может, потому эта баба нас и вычислила? Так вот я
хотел...
   - Ясно, что ты хотел, - проворчал  Петрович.  -  Черт  с  вами,  возьмите
машину Батона и не приставайте ко мне с пустяками.  Но,  если  будет  что-то
интересное, звоните немедленно. Немедленно, вам ясно?
   - Ясно, - нестройным хором ответили Борис и Самсон.
   - Тогда пошли вон, - напутствовал их Петрович,  вынимая  из  пачки  новую
сигарету и отворачиваясь к окну.
   За окном был непривычно теплый и  солнечный  октябрь,  по  голубому  небу
плыли прозрачные  клочья  облаков,  а  в  желтых  кронах  деревьев  все  еще
оставалось довольно много зеленых пятен.
   За спиной у Петровича неслышно закрылась входная дверь и негромко чмокнул
язычок замка. Мамонтов вздохнул и пошел на кухню, где в холодильнике  стояла
початая бутылка водки. Проходя через то место, где минуту назад  стояли  его
подчиненные, Петрович тяжело вздохнул и пробормотал:
   - Отморозки...
 
Глава 9 
 
   Дорогину уже приходилось видеть, как  действует  Варвара  Белкина,  когда
занята своими профессиональными  обязанностями,  но  он  просто  не  мог  не
залюбоваться той ловкостью, с  которой  она  взяла  в  оборот  бродивших  по
мрачноватому  школьному  вестибюлю  сотрудников  милиции.  Она  работала   с
четкостью хорошо отлаженного компьютера,  умело  сочетая  личное  обаяние  с
бешеным напором. Благодаря этому сочетанию ей очень быстро удалось  добиться
разрешения сфотографировать труп и выведать у оперативников все, что им было
известно. К сожалению, известно им было  немного,  и  Варвара  разочарованно
оставила  их  в  покое.  Дорогин  тихонько  потешался,  издали  наблюдая  за
милиционерами, которые, избавившись от Варвары, с облегчением переводили дух
и одновременно выглядели слегка разочарованными тем, что общение с эффектной
журналисткой так быстро закончилось.
   - Безнадега,  -  сказала  Варвара,  подходя  к  подоконнику,  на  котором
расположились Дорогин и Клюев, которому нечего было снимать. - Никто  ничего
не знает. То ли обыкновенная бытовуха, то ли действительно  сатанисты  здесь
побывали... В общем, никакого эксклюзива из этого не получится, а получится,
как всегда, коротенькая заметка в разделе уголовной хроники. Ей-богу, я  его
убью!
   - А я помогу, - добавил чернявый Клюев.
   - Это вы о ком? - поинтересовался Сергей.
   - Это мы о Якубовском, - ответила Варвара. - Отправил меня  в  эту  дыру,
старый негодяй, а у меня статья  до  сих  пор  даже  наполовину  не  готова.
Правда, есть еще маленькая надежда поиметь с этой паршивой овцы хоть  шерсти
клок...
   - С Якубовского?
   - Все, что можно было  состричь  с  него  сегодня,  я  уже  состригла,  -
сообщила Белкина. - Я об этом деле. Где-то там, - она ткнула  наманикюренным
пальцем в потолок, - бродит их начальник. Какой-то майор Круглов.  Вроде  бы
музей здесь ограбили, так он пошел смотреть. Вот там можно  будет  разузнать
что-нибудь интересное, хотя лично я в этом сильно сомневаюсь.
   Она закурила и выпустила вверх длинную струю дыма.
   - Восстанавливаю душевное равновесие, - сказала она в ответ на удивленный
взгляд Дорогина. - Сколько лет работаю, всякого насмотрелась, но  как  увижу
труп, прямо мурашки по коже.  Не  могу  привыкнуть.  Не  понимаю,  как  люди
работают в моргах. Бр-р-р!
   Она зябко передернула плечами и жадно затянулась табачным дымом.  Дорогин
промолчал,  и  маленький  Клюев,  озабоченно  копавшийся  в  недрах   своего
обтерханного кофра, промолчал тоже. Говорить  тут  было  не  о  чем.  Смерть
всегда страшна и неприглядна.  Этого  не  могут  скрыть  даже  самые  пышные
похоронные ритуалы, а уж когда все,  что  осталось  от  человека,  лежит  на
грязном цементном полу в луже собственной полусвернувшейся крови, к этому  и
вовсе невозможно привыкнуть.
   Они перекурили и вслед за приободрившейся Варварой двинулись к  лестнице,
которая вела на второй этаж.
   Оказавшись в коридоре второго этажа, Белкина сразу же устремилась к двоим
людям, которые стояли возле полуприкрытой двери какого-то кабинета. Один  из
этих двоих показался Сергею ничем не примечательным: это был невысокий, чуть
повыше маленького Клюева, неброско одетый и небрежно причесанный  субъект  с
невыразительным лицом школьного учителя  или  бухгалтера.  Зато  второй  был
высок, статен и широкоплеч, имел твердые черты  лица  и  квадратный  волевой
подбородок. Его мужественную внешность немного портили лишь старомодные очки
в роговой оправе с мощными линзами, но в остальном он выглядел  именно  так,
как должен выглядеть  образцовый  майор  уголовного  розыска,  переодетый  в
интересах службы в штатское платье. Дорогин решил, что именно он возглавляет
прибывшую на место происшествия бригаду, и очень удивился, когда Варвара, не
обращая на высокого  красавца  никакого  внимания,  с  ходу  набросилась  на
невзрачного типа, который был откровенно недоволен оказанным ему вниманием.
   Муму удивился еще больше, когда узнал, что невзрачный тип  и  есть  майор
уголовного розыска Круглов, а высокий плечистый  красавец,  принятый  им  за
милиционера, на самом деле работает в этой  школе  учителем  истории.  Более
того, фамилия учителя  была  Перельман.  Дорогина  никогда  не  интересовали
вопросы  чистоты  российской  нации  и  характерные   для   той   или   иной
национальности формы черепа и виды волосяного покрова,  но  ему  показалось,
что учитель Перельман менее всего похож на  еврея.  Нос  у  него  был  самый
обыкновенный, и в прическе не усматривалось никакой кучерявости  и  черноты:
она была короткой,  гладкой  и  вдобавок  пепельно-русой.  Шустрый  чернявый
Клюев, который вертелся вокруг, щелкая своей камерой и ежесекундно  ослепляя
присутствующих бликами  фотовспышки,  походил  на  еврея  куда  больше.  Тут
Дорогин поймал себя на том, что начинает рассуждать как ярый  баркашовец,  и
переключил свое внимание на майора.
   Майор Круглов, в отличие от своих подчиненных, оказался твердым  орешком.
Чары  Варвары  Белкиной  не  произвели  на  него  ровным   счетом   никакого
впечатления, а подсунутое ему под нос журналистское удостоверение он  окинул
лишь беглым взглядом. Было видно, что мысли  майора  заняты  чем-то  гораздо
более важным, чем дача эксклюзивного интервью для "Свободных новостей плюс",
и он ждет только удобного момента, чтобы улизнуть. Видя, что  отделаться  от
Белкиной будет не просто, он нехотя сообщил, что в школьном музее,  судя  по
всему, похозяйничали какие-то вандалы, разгромившие экспозицию и  похитившие
с неизвестной целью часть экспонатов. "Об  этом  вам  лучше  побеседовать  с
господином Перельманом", - сказал майор и сбежал раньше, чем Варвара  успела
задать следующий вопрос. Мстительный Клюев немедленно сфотографировал  спину
поспешно улепетывающего в сторону лестницы майора и тут же нацелил  объектив
камеры на Перельмана.
   Учитель Перельман  был  заметно  потрясен  происшествием  и  разговаривал
неохотно. Впрочем, чинить препятствия свободе печати он не собирался  и  без
возражений распахнул перед Варварой изувеченную дверь школьного музея. Войдя
в помещение, Варвара тихо охнула,  а  Клюев  длинно  присвистнул  и  тут  же
защелкал затвором камеры, вертясь вокруг  своей  оси,  как  орудийная  башня
линкора.
   Дорогин вошел в музей последним и увидел картину страшного разгрома.  Все
здесь было перевернуто, сломано, испорчено,  разбито  вдребезги  и  вдобавок
обильно полито черной краской  из  аэрозольного  баллончика.  На  внутренней
поверхности двери чернела коряво нарисованная пентаграмма - точь-в-точь  как
та, что была на двери тамбура в вестибюле. На фанерном планшете  с  каким-то
текстом и рисунками, изображавшими растения и зверушек,  которые  водятся  в
средней полосе России, вниз головой висело, раскинув  слегка  побитые  молью
крылья, чучело совы, приколотое, как с удивлением убедился Муму, трехгранным
русским штыком. "ЭТО ТЫ ЖИДЯРА", - поясняла  сделанная  все  той  же  черной
краской надпись на планшете. Возле планшета,  хрустя  рассыпанным  по  всему
полу битым стеклом, топтался Клюев, выбирая ракурс.
   - Да, - сказала Белкина. - Похоже, кто-то из  ваших  учеников  очень  вас
любит, Михаил Александрович.
   - Как видите, - довольно сухо отозвался Перельман. Похоже,  Белкина  была
не в его вкусе. - Я, право же, не знаю, что вам  рассказать.  По-моему,  все
видно и так. Музей разгромлен, сторож убит - скорее всего  случайно.  Просто
не вовремя подвернулся под руку, вот и дали по черепу...
   - Что-нибудь украли? - спросила Варвара. Перельман слегка замялся, и  эта
заминка удивила Дорогина. Ведь майор из угрозыска ушел две минуты  назад,  а
до этого они  наверняка  составили  полный  список  похищенного.  Почему  же
учитель ведет себя так, словно вопрос Варвары поставил его в тупик?
   - Да, - ответил он наконец. - Кое-что украли.
   После этого  он  замолчал.  Варвара  немного  подождала  продолжения,  не
дождалась и задала следующий вопрос:
   - А что именно украли, вы нам не скажете? Поделитесь с читателями, Михаил
Александрович!
   Учитель снова замялся. Дорогину  даже  почудилось,  будто  он  собирается
соврать или попросту отказаться отвечать на этот вопрос, но Перельман все же
ответил.
   - В общем-то, украли чепуху, - неохотно сказал он.
   - Старый самовар, несколько медных чашек с блюдцами...
   - Именно чашек, а не кружек? - уточнила удивленная Варвара.  -  Это  что,
был сервиз?
   - Ну, я бы это так не назвал, - с очередной заминкой  ответил  Перельман.
Дорогин решил, что у учителя просто странная манера разговаривать.  А  может
быть, как раз и не странная, подумал он.  Разве  это  странно  -  обдумывать
ответ на поставленный вопрос? -  Правда,  кое-кто  из  моих  коллег  и  даже
некоторые музейные работники считали это именно сервизом, но  я  с  ними  не
согласен. Просто посуда, подобранная с бору по сосенке...
   -  Ясно,  -   сказала   Варвара,   через   плечо   метнув   на   Дорогина
многозначительный взгляд. Сергей сдержал улыбку. Голова у  Варвары  явно  до
сих пор была забита басмановским чайником  и  исчезнувшим  золотым  сервизом
работы Фаберже, и она уже начала в уме сочинять жуткую детективную  историю,
совсем как давеча сам Дорогин. - Ас кем  из  специалистов  вы  советовались,
если не секрет?
   - Боюсь, вы неверно меня  поняли,  -  ответил  Перельман.  -  Что  значит
"советовался"? Я не видел раньше и не вижу сейчас  необходимости  специально
советоваться с кем-то по поводу  этого  хлама.  Просто  наш  музей  один  из
старейших школьных музеев в городе, и было время, когда нас активно посещали
всевозможные группы  и  делегации,  в  составе  которых  попадались  знатоки
старины и даже музейные работники. Теперь все это, разумеется, в прошлом...
   - Почему?
   - Ну, во-первых, переменились времена, - уже  гораздо  спокойнее  ответил
Перельман. - И потом, вы же видите...  -  Он  указал  на  царивший  в  музее
разгром. - Экспонаты собирались на протяжении полувека, а уничтожили  их  за
какой-нибудь час. Пройдет  еще  полвека,  прежде  чем  здесь  будет  на  что
посмотреть.
   - Будем надеяться, что это произойдет  гораздо  быстрее,  -  утешила  его
Варвара. - А как он выглядел, этот украденный сер.., э-э-э.., набор посуды?
   -  Вполне  обыкновенно,  -   ответил   Перельман.   -   Старый,   медный,
позеленевший... Ничего интересного.
   Варвара  задала  еще  какой-то  вопрос,  Перельман  начал   отвечать.   О
басмановском чайнике никто не упоминал. Хрустя стеклом и  перешагивая  через
обломки, Дорогин двинулся к выходу из  музея.  Ему  казалось  странным,  что
учитель,  который  отвечал  за  работу   музея,   не   смог   сколько-нибудь
вразумительно описать похищенный из этого музея экспонат. Более того,  он  и
говорил-то о нем с явной неохотой, словно этот разговор  был  ему  почему-то
неприятен.
   Оказавшись в коридоре, Сергей прикрыл за собой дверь музея  и  огляделся.
Коридор был тих и пуст, лишь в музее невнятно бубнили голоса. Дорогин  вынул
из кармана сигареты, закурил, отошел к окну и стал смотреть во двор. Никаких
догадок и предположений по поводу произошедшего здесь дикого случая  у  него
не было. Он и не собирался строить догадки. Его делом  было  доставить  сюда
Варвару и Клюева, а патом отвезти их обратно в  редакцию.  Он  не  собирался
ничего расследовать. Для этого существовали майор Круглов и его подчиненные.
   Через окно он  видел,  как  санитары  вынесли  из  дверей  школы  укрытые
простыней носилки.  Под  простыней  угадывались  очертания  тела.  Машины  с
экспертами во дворе уже не было, а через минуту уехала и "скорая".
   Водитель не стал включать мигалку и сирену  -  торопиться  его  пассажиру
было уже некуда.
   Из дверей в сопровождении рослого сержанта торопливо вышел майор Круглое,
махнул рукой  второму  сержанту,  который  все  еще  торчал  на  крыльце,  и
устремился к милицейскому "уазику". Перед тем как сесть в машину, он  что-то
сказал бесцельно слонявшимся по двору учителям,  и  те  с  видимой  неохотой
потянулись к дверям. Дорогин понял, что  майор  предложил  им  разойтись  по
рабочим местам, и торопливо, в  четыре  длинных  затяжки  докурил  сигарету.
Учеников в здании не было, но курить в  школьном  коридоре  все  равно  было
как-то неловко, словно из-за поворота вот-вот мог показаться  кто-нибудь  из
учителей, взять за ухо и отвести к директору, как в  давно  забытые  времена
золотого детства.
   По  лестнице,  шаркая  подошвами  по  бетонным  ступенькам  и  о   чем-то
переговариваясь, поднимались несколько человек.  Часть  их  миновала  второй
этаж и пошла подниматься дальше, а трое или четверо появились в  коридоре  и
сразу  же  уставились  на  Дорогина,  приняв  его,  по  всей  видимости,  за
сотрудника милиции или коллегу Белкиной. Муму смущенно кашлянул  в  кулак  и
отвесил неловкий полупоклон. Строгие педагогические дамы поздоровались с ним
вежливо и холодно, после чего разошлись по своим кабинетам, бросая опасливые
и любопытные взгляды на взломанную дверь музея.
   Одна из них, сутулая и очень некрасивая  девица  лет  двадцати  пяти  или
тридцати (точнее определить было трудно), поблескивая очками то на Дорогина,
то в сторону музея, отперла расположенную по  соседству  с  музеем  дверь  и
вошла в  кабинет.  "Класс  изобразительного  искусства",  -  прочел  Дорогин
укрепленную на двери табличку.
   Он не спеша двинулся вперед и постучал в эту  дверь,  еще  не  зная,  что
скажет.  У  него  было  явственное  ощущение,  что  в  этот  кабинет  просто
необходимо наведаться, но зачем это нужно, он не смог бы  сказать  даже  под
пыткой. Вероятнее всего, причиной этому был  учитель  истории  Перельман,  а
точнее - та почти инстинктивная неприязнь, которую Дорогин к нему испытывал.
Перельман зачем-то врал Белкиной, и делал  он  это  не  так,  как  делал  бы
испуганный и потрясенный до глубины души человек, а  как  человек,  которому
есть что скрывать. Муму никогда не считал себя тонким психологом, но  лгунов
на своем веку он  повидал  предостаточно  и  почти  всегда  мог  определить,
говорит его собеседник правду или врет прямо в глаза.
   - Войдите, - послышалось из-за двери в ответ на стук.
   Сергей повернул ручку и вошел в кабинет.
   Кабинет понравился ему с первого взгляда. Здесь было светло и  чисто.  На
стенах, помимо неизбежных планшетов с наглядными пособиями, висело множество
рисунков - как детских, так  и  выполненных  умелой,  явно  взрослой  рукой.
Вероятнее всего, довольно грамотные, хотя и скучноватые, на  вкус  Дорогина,
акварельные натюрморты были написаны учительницей  -  той  самой  бесцветной
особой в очках, которая сейчас стояла у своего стола,  с  испугом  глядя  на
вошедшего. Выражение лица у нее было такое,  словно  она  точно  знала,  что
Дорогин пришел пить из нее кровь и грызть ее кости.  Похоже,  она  до  икоты
боялась всех без исключения мужчин.
   Муму заметил в углу возле самого входа треснувшую  фаянсовую  раковину  с
потемневшим никелированным краном и понял, как начать разговор.
   - Здравствуйте, - сказал он.  -  Я  подумал,  что  в  кабинете  рисования
обязательно должна быть вода, и решил заглянуть. Мне бы руки помыть... Вы не
возражаете?
   - Да, пожалуйста, - едва слышно прошелестела учительница,  откашлялась  и
уже более внятно повторила:
   - Пожалуйста, прошу вас. Раковина справа.
   - Спасибо, я вижу, - поблагодарил Дорогин, повернулся к раковине и пустил
воду. - Жуткое дело, - продолжал он, споласкивая ладони. - Я такого сроду не
видел. Я ведь сюда попал, в общем-то, совершенно случайно.
   Знакомая попросила подвезти. Варвара Белкина. Знаете такую?
   - Так это действительно Белкина!
   - оживилась учительница. - А я смотрю и не могу понять,  она  это  или  у
меня уже галлюцинации от нервного перенапряжения. Такой кошмар!
   - Боюсь показаться вам циничным, - сказал Муму, закрывая кран, - но  люди
ежедневно гибнут сотнями по гораздо  более  нелепым  причинам.  А  этот  ваш
сторож умер на боевом посту, защищая вверенное его  заботам  государственное
имущество. Только вы не подумайте, что я над  ним  насмехаюсь.  Я  абсолютно
серьезен. Право же, в его возрасте людям редко  подворачивается  возможность
умереть не просто так, а в бою за что-нибудь конкретное.
   - Да, -  сказала  учительница,  -  вы  действительно  кажетесь  циничным.
Вернее, вы просто циничны безо всяких "кажется".
   - Это я так  умело  притворяюсь,  -  с  обаятельной  улыбкой  заверил  ее
Дорогин. - А на самом деле я как в том анекдоте - белый и пушистый. Это ваши
акварели на стенах?
   - Мои, - сказала учительница.
   - Послушайте, но вы же здесь пропадаете! -  неискренне  воскликнул  Муму,
обводя взглядом стены. - Вы же настоящий художник!
   - Ваша лесть звучит гораздо менее убедительно, чем ваш цинизм, - пресекла
его поползновения учительница. - Вы уже помыли руки?
   - Гм, - сказал Дорогин. Робость  этой  серой  мышки  оказалась  такой  же
напускной, как и его пресловутый  цинизм.  Теперь  следовало  срочно  искать
новую тему для разговора или убираться подобру-поздорову.
   В поисках новой темы он снова обвел взглядом увешанные акварелями стены и
вдруг  замер,  увидев  что-то  знакомое.  В  простенке  между  окнами  висел
натюрморт с изображением пузатого медного самовара. Ручки и  носик  самовара
были украшены каким-то сложным растительным орнаментом, а на  выпуклом  боку
красовался двуглавый  орел.  Натюрморт  был  акварельный,  и  мелкие  детали
выглядели на нем нечеткими, совсем как  на  старой  фотографии.  Не  обращая
внимания на то, что пауза в разговоре затягивается, Дорогин  присмотрелся  и
увидел на стенах еще пару натюрмортов, которые живо его  заинтересовали.  На
одном был изображен некий медный сосуд - не то сахарница, не то сливочник, а
на другом красовался все тот же самовар, но на сей раз в  компании  чашки  и
поставленного на ребро блюдца.
   - Извините, - сказал он,  -  а  вот  этот  самовар...  Вы  его  с  натуры
рисовали?
   - Писала, - поправила  учительница.  -  Я  всегда  пишу  с  натуры,  -  с
гордостью добавила она.
   - Как это приятно, - совершенно искренне сказал Муму. -  Я  думал,  таких
вещей уже ни у кого не осталось. Вы не продадите мне  этот  самовар?  Обожаю
старинные вещи. Вы не поверите, но у меня дома целый склад подков, утюгов  и
прочей металлической рухляди. Есть даже медная каска пожарника.
   - Я не могу вам продать самовар, даже  если  бы  захотела.  Это  экспонат
нашего музея. Просто мы с Михаилом  Александровичем  -  это  наш  историк  -
поддерживаем неплохие отношения. Он приходит сюда  за  водой  или,  как  вы,
помыть руки, а я иногда прошу у него что-нибудь из экспонатов.  Согласитесь,
детям приятнее рисовать самовар, чем табуретку  или  гипсовый  шар.  Он  мне
никогда не отказывает. Порой я сама берусь  за  кисть.  Просто  руки  иногда
чешутся...
   - Значит, это и есть тот самый самовар,  который  украли,  -  со  вздохом
сказал Дорогин.  -  А  вы  не  знали?  Представьте  себе,  вы  остались  без
натюрмортного фонда... Но каковы мерзавцы!.. Послушайте, тогда продайте  мне
хотя бы один из натюрмортов! Нет, серьезно. Я понимаю, что сейчас не  время,
но все-таки. В вашу школу я больше не попаду, потому что живу за  городом  и
никаких дел у меня в этой части Москвы, как правило, не  бывает.  А  самовар
был хорош. Если уж мне не суждено увидеть  оригинал,  так  не  лишайте  меня
возможности   любоваться   изображением!   Тем   более   таким   талантливым
изображением.
   - Это немного неожиданно,  -  сказала  учительница.  -  Но  если  вы  так
просите... Заберите его даром. Я.., я не продаю свои работы.
   "Вернее, у тебя их не покупают", - с жалостью подумал Дорогин.
   - Позвольте, - сказал он, - так не пойдет. Зачем же  вы  ставите  меня  в
такое неловкое  положение?  Вы  создаете  искусство,  я  его  потребляю.  Вы
нарисовали.., прошу прощения, написали натюрморт, я желаю украсить  им  свое
жилище. Во всем мире и даже у нас в России процедура в таких случаях  всегда
одинакова: я получаю картину, вы  -  деньги.  По-вашему,  это  зазорно?  Все
великие художники,  насколько  мне  известно,  торговали  своими  полотнами.
Должны же они были  чем-то  питаться!  Я  уж  не  говорю  о  материалах  для
живописи... А вы предлагаете мне свою работу так, словно это газета, которую
вы прочли и отдаете попутчику в электричке только потому, что она вам больше
не нужна. Этим вы унижаете и себя, и меня, а заодно и искусство. Ну  как,  я
вас убедил?
   Они еще немного поспорили об искусстве и о роли  денег  в  его  развитии.
Спор этот закончился тем, что учительница рисования стала богаче на двадцать
долларов, а Дорогин покинул кабинет, бережно  неся  в  руке  лист  бумаги  с
изображением самовара.
   Перед тем  как  выйти  из  кабинета,  он  выставил  голову  в  коридор  и
осмотрелся. В коридоре никого  не  было.  Дорогин  закрыл  за  собой  дверь,
поспешно сложил только что приобретенный натюрморт вчетверо  и  засунул  его
под куртку.
   Это  было  сделано  вовремя.  Спустя   несколько   секунд   дверь   музея
распахнулась, и  на  пороге  в  сопровождении  учителя  Перельмана  возникла
Варвара. Белкина была явно разочарована  результатами  интервью  и  даже  не
пыталась скрыть это от своего собеседника. Собеседник,  впрочем,  ничуть  не
казался обескураженным ее поведением. Было хорошо заметно,  что  он  мечтает
поскорее избавиться от надоевшей ему журналистки и остаться наедине со своим
разгромленным музеем.
   Следом за ними, на ходу доставая из  кармана  сигареты,  появился  хмурый
Клюев. Его кофр был наглухо застегнут и висел на плече.
   - К черту, - сказала Варвара, когда они сели в  машину.  -  Это  какая-то
сказка о потерянном времени.
   - Я бы так не сказал, - возразил Дорогин.
   Он вынул из-за пазухи и передал  Варваре  сложенный  вчетверо  натюрморт.
Белкина, хмуря брови, развернула плотный лист. Взгляд ее вдруг застыл,  рука
с зажатой в ней бумагой дрогнула.
   - Ну, - сказал Дорогин, - как ты полагаешь: получится из этого интересный
материал?
   Через минуту он уже  гнал  машину  в  редакцию,  одновременно  с  помощью
носового платка устраняя с обеих щек следы  темно-вишневой  помады,  которой
сегодня у Варвары были накрашены губы.
 
*** 
 
   Михаил Александрович Перельман проводил удаляющихся  журналистов  долгим,
ничего не выражающим взглядом и вернулся в музей. Он поднял уцелевший  стул,
который, задрав ножки, лежал в разбитой витрине, поставил его у окна и сел в
привычной позе, поставив локоть на подоконник и подперев ладонью голову.
   Голова у него была словно залита  свинцом,  глаза  горели,  будто  в  них
сыпанули по горсти  горячего  песка,  а  отяжелевшие  веки  так  и  норовили
слипнуться. Это была иллюзия чистой воды: он знал, что уснуть ему не удастся
еще очень долго, а если и удастся, то  сон  будет  недолгим.  Перельман  был
уверен, что, как только он уснет, события минувшей ночи вернутся  к  нему  и
снова повторятся с самого начала, как в кинотеатре повторного фильма.
   Этого ему хотелось меньше всего на свете.
   ...Первым делом он спрятал в сумку сервиз, переложив предметы кусками все
той же  шинели,  полу  которой  когда-то  пытался  использовать  в  качестве
суконки. За год от шинели почти ничего  не  осталось,  поскольку  вездесущая
моль продолжала делать свое черное дело и плевать хотела на нафталин и иные,
более современные инсектициды. Сумку он поставил возле выхода  и  сразу  же,
пользуясь падавшим из коридора слабым светом, нарисовал на двери пентаграмму
- такую  же,  какими  любили  украшать  свои  послания  к  любимому  учителю
бритоголовые отморозки.
   Потом он принялся за дело. Включать свет было опасно, фонарик он не  взял
(невозможно, черт подери, предусмотреть и запомнить все  до  мелочей!),  так
что действовать пришлось в основном на ощупь. Впрочем, здесь  он  мог  найти
что угодно с завязанными глазами или вообще без глаз. Не вышивать же он сюда
пришел, в конце-то концов!
   Для начала Перельман разделался с совой. Чтобы добраться  до  штыка,  ему
пришлось разбить стеклянную витрину взятым с соседней полки старинным ржавым
утюгом. Он пригвоздил сову к планшету, используя штык в качестве  булавки  и
утюг в роли молотка. Грохот от ударов разносился, наверное, по  всей  школе,
но Перельман перестал обращать на это внимание: спящий пьяным сном  тугоухий
сторож вряд ли мог его услышать. Он ломал, крушил и с остервенением раздирал
в клочья то, что нельзя было сломать. Едкая  пыль  забивала  ноздри,  мелкий
мусор оседал на ресницах и попадал в глаза, во  все  стороны  летели  щепки,
осколки стекла и  глиняные  черепки.  Междувделом  Михаил  Александрович  не
забывал работать баллончиком, обильно распыляя вокруг себя черную краску.
   В какой-то момент он посмотрел на часы и понял,  что  увлекся.  Перельман
тряхнул головой, отгоняя наваждение. "Что это со мной? -  подумал  он.  -  Я
словно с ума сошел." Это действительно напоминало буйное помешательство:  он
крушил  музей  с  таким  наслаждением,  словно  каждый  удар  падал  не   на
безответные пыльные экспонаты, а на ненавистные бритые  черепа  фашиствующих
подростков. "А ведь мне нечего делать в школе, -  понял  он.  -  Ведь  я  их
по-настоящему ненавижу. Еще немного, и я начну их  бить,  а  может  быть,  и
убивать.  Пора  бросать  все  и  уезжать  отсюда  ко  всем  чертям,  пока  я
окончательно не свихнулся. Тем более что теперь я обеспечен до конца  жизни.
Черт, до чего же это непривычно:  чувствовать  себя  обеспеченным  до  конца
жизни!"
   Он повесил на плечо тяжелую сумку  и  вышел  из  музея,  не  потрудившись
закрыть за собой дверь. Сумка  висела  на  левом  плече,  а  в  правой  руке
Перельман держал фомку. Мимоходом он подумал, что  если  в  таком  виде  его
застукает милицейский патруль, то ему даже не станут  задавать  вопросов,  а
просто бросят животом на капот машины, заломают руки и защелкнут  наручники.
Впрочем, сейчас такая перспектива казалась ему очень нереальной.  Дело  было
сделано, оставалось только добраться с добычей домой, засунуть ее в кладовку
и начинать  оформлять  документы  на  выезд.  А  Скороходова  и  его  бритых
приятелей уже завтра утром начнут таскать на допросы, и их счастье, если они
отделаются условным приговором.
   Он спустился на первый этаж и сразу  увидел,  что  застекленная  дверь  в
вестибюль открыта. Перельман отлично помнил, что плотно закрыл ее перед тем,
как подняться наверх. Конечно, дверь могла открыться сама,  вся  столярка  в
школе давно нуждается в ремонте, но все же...
   Он вытянул шею и выглянул в вестибюль. Столик с телефоном был на месте, и
стул стоял рядом с ним, но вот сторожа на стуле почему-то не оказалось.  Это
уже было нечто, на что Перельман никак не рассчитывал. Это было опасно.
   Он осторожно отступил на шаг назад и глянул вдоль коридора, который вел к
мастерским. Из-под неплотно прикрытой двери  туалета,  через  окно  которого
Перельман проник в здание, сочился яркий электрический свет.
   "Старый болван просто решил помочиться, - сказал себе Перельман. - Пузырь
у него уже слабенький, вот его и гоняет в туалет  по  десять  раз  за  ночь.
Хорошо, если так. А если он услышал шум? А если даже и  не  услышал,  то  он
запросто может заметить, что окно не заперто. Чепуха!  -  прикрикнул  он  на
себя. - Если раньше не заметил, то не заметит и сейчас. Просто старый бурдюк
решил помочиться, а я этого не предусмотрел. Надо было, черт  подери,  лезть
через женский туалет..."
   Он прислушался, но со стороны туалета не доносилось ни звука. "Стоит  над
писсуаром и трясет свой кран-тик, - решил Михаил Александрович.  -  Тужится,
чтобы поменьше попало в штаны. Дело, конечно, бесполезное, но мне  на  руку.
Надо сматываться поживее, пока он не вышел и не застукал меня прямо тут..."
   Перельман выскользнул  в  вестибюль  и,  бесшумно  ступая  по  цементному
мозаичному полу, устремился к выходу. Он  прошел  уже  половину  расстояния,
когда из отгороженной деревянным барьером раздевалки вдруг,  как  чертик  из
табакерки, появился сторож. Вид у старика был  обеспокоенный:  вероятно,  он
все-таки  что-то  услышал,  но  не  сообразил,  откуда  доносится  звук,   и
отправился проверить. "А свет в туалете этот старый осел, конечно же, просто
позабыл  выключить..."  -  эта   мысль   промелькнула   в   голове   Михаила
Александровича за тысячную  долю  секунды.  В  следующее  мгновение  он  уже
растянул непослушные губы в приветливой улыбке, отлично  понимая  при  этом,
что улыбаться и что-то говорить бесполезно: в руке у него  фомка,  на  плече
висит сумка с украденным сервизом, а наверху остался  разнесенный  вдребезги
музей. Даже если сторож сейчас по глупости и выпустит его отсюда,  то  утром
его наверняка спросят, что произошло за ночь с музеем, и вот тогда-то старик
все и расскажет...
   Перельман поймал себя на том, что внимательно приглядывается  к  сторожу.
Пожалуй, записывать Михаила Ивановича в  старики  было  рановато.  Ему  было
шестьдесят два, но он все еще оставался довольно крепким и наверняка сильным
мужчиной. Конечно, Перельман был  сильнее,  да  в  придачу  к  этому  еще  и
вооружен, но перспектива затеять драку со сторожем ему совсем не улыбалась.
   - Михал Саныч? - удивленно произнес сторож, и Перельман  понял,  что  все
окончательно пропало: его узнали. - Ты чего это здесь делаешь?
   - Я-то? - переспросил Перельман, чтобы выиграть время.  Он  вдруг  понял,
что у него есть только один выход из этого глухого тупика. Этот выход претил
его натуре, но Михаил Александрович с легким испугом понял еще  одно:  мысль
об убийстве была ему противна, но не настолько, чтобы из-за этого отвращения
отправляться в тюрьму. Вперед, мысленно  скомандовал  он  себе  и  шагнул  к
сторожу. - Я, Иваныч, у себя в кабинете забыл кое-что. Вот, проезжал мимо  и
решил заглянуть. Стучал-стучал, да ты спал, наверное, не слышал...  Пришлось
через окно лезть. В туалете кто-то окно не закрыл, ты уже видел, наверное...
   Из-за глухоты сторожа ему приходилось сильно повышать голос, и  от  этого
все время казалось, что он не объясняется, а скандалит. Впрочем,  слова  уже
не имели значения: сторож, похоже, тоже все  понял,  а  если  не  понял,  то
почувствовал, и, когда Перельман в очередной раз шагнул вперед, он  поспешно
отступил и начал пятиться назад.
   Перельман поначалу решил, что старик  намерен  закрыть  собой  дверь,  но
сторож миновал дверь и продолжал пятиться дальше.
   - Ты, того, Михал Саныч, - бормотал сторож, - ты извини,  конечно.  Не  в
обиду, ладно? Но проверить надо. Придется проверить, работа  у  меня  такая.
Все-таки ночь на дворе, и вообще... Мне работу терять неохота...
   Перельман вдруг понял, что сторож пятится от него  не  просто  так,  а  к
своему столику с телефоном. Если он успеет снять трубку и набрать "02",  ему
даже говорить ничего не придется: милицейская  аппаратура  мигом  определит,
откуда поступил звонок, и наряд будет здесь через минуту-другую - тот  самый
наряд, который напугал Перельмана в липовой аллее.
   -  Погоди,  Иваныч,  -  повышая  голос,  чтобы  старый  глухарь  мог  его
расслышать, сказал Перельман. - Ты куда звонить собрался? Зачем? Ты  ж  меня
знаешь как облупленного! Неужели мы с тобой  вдвоем  не  разберемся,  что  к
чему?
   - Так-то оно так, - с сомнением ответил сторож, кладя руку на  телефонный
аппарат, - но порядок есть порядок. Не имею я права,  Александрович,  сам  с
такими делами разбираться. Ты уж извини. Да они тебя надолго не задержат, не
волнуйся.
   - Положи трубку, Иваныч, - сказал Перельман.
   Владевшее им отчаяние куда-то ушло, уступив  место  глухому  раздражению.
Все складывалось так удачно  и  просто  не  могло  рухнуть  из-за  какого-то
пьяницы сторожа, решившего не вовремя проснуться. Какое он имел право  вести
себя с Перельманом как с пойманным на  месте  преступления  воришкой?  Какое
право он имел становиться у него на дороге? Как  он  смеет  разговаривать  с
учителем в таком тоне? Что он о себе возомнил, этот старый гриб?
   - Положи трубку, - повторил он, больше  не  скрывая  звучавшей  в  голосе
угрозы.
   Сторож помотал плешивой головой, глядя на него  расширенными  глазами,  и
вставил дрожащий указательный палец в  самое  нижнее  отверстие  телефонного
диска.  Перельман  взмахнул  фомкой.  Он  ожидал,  что  аппарат   немедленно
разлетится вдребезги, как в кино, но тот лишь треснул и немного сдвинулся со
своего места. Сторож успел отдернуть руку и отпрянул, все еще прижимая к уху
телефонную трубку.
   Перельман стиснул зубы и ударил по аппарату изо всех  сил.  На  этот  раз
телефон действительно разлетелся, да так, словно  внутри  корпуса  взорвался
грамм тротила. Отскочивший прозрачный диск, пьяно виляя, покатился по  полу,
описал длинную дугу и упал. На конце витого телефонного шнура, свисавшего  с
прижатой к голове сторожа трубки, болтались  какие-то  электронные  потроха.
Перельман прицелился как следует и ударил еще  раз,  срезав  укрепленную  на
стене телефонную розетку как бритвой.
   - Не надо звонить, Иваныч, - сказал Перельман. - Сами разберемся.
   Сторож хватанул воздух широко открытым  ртом  и  наконец-то  выпустил  из
ладони ставшую бесполезной трубку. Чувствовалось, что он был бы рад  заорать
во всю глотку, зовя на помощь, но не может выдавить из себя ни звука. Лицо у
него приобрело сероватый оттенок, свойственный  дрянной  оберточной  бумаге.
Похоже, до него наконец-то  дошло,  как  следует  вести  себя  с  педагогом,
имеющим высшее образование и работающим в школе,  которую  ты  всего-навсего
сторожишь.
   Сторож повернулся к нему спиной и бросился бежать с неожиданной  при  его
возрасте  и  комплекции  резвостью.  От  этой  резвости   Перельман   слегка
растерялся. К тому же ему отчаянно мешала висевшая на плече сумка, так  что,
если бы у старика хватило ума сразу броситься к дверям, он, пожалуй, получил
бы небольшой шанс уйти. Однако он так ополоумел от страха, что побежал не  к
выходу, а в раздевалку, как будто там можно было спрятаться.
   Когда он делал крутой поворот на входе  в  раздевалку,  его  правая  нога
скользнула по мозаичному полу, и он тяжело упал на  одно  колено.  Перельман
настиг его и с хрустом ударил фомкой по блестящей от испарины лысине. Старик
покачнулся, оперся на руку и повернул к убийце перекошенное от боли и  ужаса
лицо. Вблизи от него со страшной силой разило  перегаром,  и  он  был,  черт
подери, жив, словно его ударили по голове не железным  ломом,  а  деревянной
указкой!
   Узкий дверной проем мешал как следует развернуться, и  Перельман  толкнул
сторожа в поясницу подошвой кроссовки, пропихивая его дальше  в  раздевалку.
Старик упал на четвереньки и попытался встать. Поразительно, но он  все  еще
молчал, как будто до сих  пор  не  постиг  страшного  смысла  происходящего.
Впрочем, Перельман и сам не до конца понимал, что происходит. Он знал только
одно: надо сделать так, чтобы этот старый глухой мешок  с  дерьмом  перестал
наконец копошиться под ногами и вонять перегаром.
   Он ударил фомкой сбоку, целясь в висок, но старик успел втянуть голову  в
плечи, и удар пришелся именно в плечо. Перельман  зашипел  сквозь  стиснутые
зубы и принялся молотить фомкой куда попало с таким  чувством,  словно  дело
происходило в кошмарном сне, где он сражался с громадным пауком и никак,  ну
никак не мог его убить.
   Он опомнился только тогда, когда старик перестал шевелиться, а фомка  при
ударах вместо глухого стука стала издавать неприятные чмокающие  звуки.  Все
вокруг  было  забрызгано  кровью:  пол,   деревянная   перегородка,   одежда
Перельмана и, конечно же, сама фомка.  Михаил  Александрович  с  отвращением
отбросил в сторону свое оружие и, придерживая по-прежнему висевшую на  плече
сумку, присел над телом. Ему хотелось бежать без оглядки от этого  страшного
места, но он обязан был убедиться в том, что довел дело до  конца.  Если  бы
старик все еще дышал, эта дикая сцена потеряла бы  всякий  смысл:  ненароком
выжив и придя в себя, сторож не стал бы молчать о том, кто расправился с ним
таким  зверским  способом.  Поэтому  Михаил  Александрович   заставил   себя
просунуть  обтянутый  тонкой  резиной  перчатки  палец   под   окровавленный
подбородок своей жертвы и почти минуту пытался нащупать пульс.
   Пульса, как и следовало ожидать, не было. Перельман  разогнулся  и  вдруг
заметил, что все пальцы его правой руки густо перепачканы кровью.  Он  криво
ухмыльнулся, снова наклонился, обмакнул указательный палец в кровавую лужу и
принялся рисовать на деревянной перегородке пятиконечную звезду.
   ...Он почувствовал дурноту и тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Какой
уж тут сон... Перельман чувствовал, что этот кошмар будет  преследовать  его
до конца жизни. Сейчас события минувшей ночи  казались  нереальными,  словно
увиденными по телевизору или в страшном  сне.  С  одной  стороны,  это  было
опасно, потому что расслабляло и делало его менее осторожным и  расчетливым;
с другой стороны, это было хорошо, поскольку он сам уже наполовину поверил в
сказку,   рассказанную   майору   Круглову,   незаметно   для   себя   начав
перевоплощаться из преступника в невинную жертву.
   Он заметил, что  с  его  нижней  губы,  прилипнув,  свисает  незакуренная
сигарета, и стал шарить по карманам в поисках зажигалки. Руки у него дрожали
так, что он не попадал ими в карманы. "А вот это совсем плохо, - подумал он,
вынимая зажигалку. - Нельзя распускаться.  Нервничать  и  сомневаться  можно
было вчера. Сегодня уже поздно что-то  менять.  Машина  заработала,  процесс
пошел, и остановить его теперь невозможно. Это такая игра, в которую  играют
до самого конца или не играют вовсе. Выйти из нее нельзя, и  взять  тайм-аут
тоже не получится, как бы тебе этого ни хотелось. Поэтому нужно взять себя в
руки и пройти этот путь от альфы до омеги. Неприятно? Да.  Блевать  хочется?
Да на здоровье, кто тебе мешает! Иди в сортир,  вывернись  там  наизнанку  и
живи дальше, как ни в чем не бывало. Иначе - арест,  следственный  изолятор,
суд и зона.  На  долгие,  долгие  годы.  А  учитывая  способ,  которым  было
совершено убийство, возможно, и на всю оставшуюся жизнь. Как называется  это
место, где содержатся помилованные смертники? Кажется, остров  Огненный  или
что-то в этом роде. Его однажды показывали по телевизору в назидание  таким,
как вы, Михаил Александрович..."
   Он чиркнул зажигалкой и прикурил сигарету. Сигарета  была  отечественная,
причем из дешевых, и  курить  ее  после  "Парламента"  было  все  равно  что
пытаться поймать кайф, жуя конские  яблоки.  Кривясь  и  морщась,  Перельман
сделал несколько затяжек и стал оглядываться по сторонам, ища пепельницу или
что-нибудь, чем можно было  бы  ее  заменить.  Перестарался,  подумал  он  с
отвращением. Пепельницу можно было бы и не трогать. Попробуй  теперь,  найди
ее в этом бедламе...
   Он бросил окурок на пол и растер его подошвой. Чуть больше грязи или чуть
меньше - какая разница? Все равно этот кабинет теперь долго будет заперт  на
ключ, и заходить сюда будут разве что технички да трудовик Бурцев...
   В  приоткрытую  сломанную  дверь  кто-то  осторожно  постучал.  Перельман
вздохнул. Нужно было продолжать ломать комедию, передышка закончилась.
   - Войдите, - сказал он и полез в пачку за новой сигаретой.
 
Глава 10 
 
   Варвара всю дорогу нетерпеливо  ерзала  на  сиденье  и  требовала,  чтобы
Дорогин ехал быстрее. "Что ты тащишься, как вошь по мокрому месту?  -  бурно
возмущалась она. - Забыл, как включается вторая передача?" Дорогин  в  ответ
только улыбался и качал головой да изредка мягко отстранял  Варвару  локтем,
когда та чересчур рьяно рвалась посмотреть на спидометр. На спидометре  было
около ста десяти, и Муму считал, что для города этого более чем  достаточно:
машина неслась по улицам, как управляемый реактивный снаряд,  мимо  мелькали
дома, деревья и автомобили,  а  прохожие  поворачивали  вслед  удивленные  и
недовольные лица.
   Белкина была в восторге. Она  то  и  дело  принималась  потирать  руки  и
лихорадочно шелестеть листками блокнота. Диктофон все  время  был  у  нее  в
ладони, и она периодически включала его на  воспроизведение  и,  приложив  к
уху, слушала запись на минимальной громкости.
   - Надыбала что-то интересное? - с деланным безразличием поинтересовался с
заднего сиденья Клюев.
   Варвара немедленно выключила диктофон и повернулась к нему всем телом.
   - Клювик, золотце, - подозрительно ласковым голосом проворковала  она,  -
ты знаешь, как я тебя люблю. Фотографии мне нужны прямо сегодня, и их должно
быть много.
   - Не вопрос, - ответил Клюев. - Ты меня знаешь,  за  мной  не  заржавеет.
Только я никак не пойму, зачем тебе это надо. Это же не политика грохнули, а
школьного сторожа. Из этой чепухи сенсацию не раздуешь.
   - Клювик, солнышко, - еще более ласково сказала Варвара.  -  Ты  отличный
фотограф. Позволь мне самой судить, из чего можно  раздуть  сенсацию,  а  из
чего нельзя. И имей в виду, родной: станешь трепаться в редакции - задушу.
   В зеркало заднего вида Дорогину было видно, как  Клюев  возмущенно  пожал
плечами, давая понять, что  он  не  трепач  и  что  на  него  можно  целиком
положиться.
   - И вот еще что, - продолжала Варвара. -  Вот  эту  штуковину  тоже  надо
сфотографировать. - Она передала  Клюеву  акварельный  натюрморт,  купленный
Дорогиным у учительницы рисования. - Сфотографируешь и сразу же вернешь мне,
понял?
   - Понял, понял, - проворчал Клюев, разглядывая натюрморт с  таким  видом,
словно был маститым  искусствоведом.  -  Этот,  что  ли,  самовар  из  музея
попятили? Что-то он мне напоминает...
   -  Самовар  он  тебе  напоминает,  -  сказала   Варвара,   с   опозданием
сообразившая, что фотографию сервиза, которую раздобыл у  Яхонтова  Дорогин,
копировал тоже Клюев. - Самовары все на одно лицо.
   - Не скажи, - возразил фотограф. Он развернулся на сиденье боком, вытянул
руку и стал разглядывать натюрморт издали, прищурив один глаз как  настоящий
ценитель. - Самовары, особенно старые, совсем как люди - двух одинаковых  не
найдешь. А этот я определенно где-то видел...
   - Клювик, - сказала Варвара, - замолчи. Не то я задушу тебя прямо сейчас.
Ты ошибаешься. Понял?
   - Понял, - сказал Клюев, сворачивая натюрморт по старым сгибам  и  убирая
его в кофр. По его голосу чувствовалось, что он действительно понял если  не
все, то многое.
   Варвара прожгла  его  насквозь  внимательным  взглядом  и  удовлетворенно
кивнула.
   - С меня бутылка, ; - сказала она.
   - Виски, - быстро уточнил сообразительный Клюев. - Шотландского.
   Варвара крякнула. Дорогин рассмеялся,  за  что  был  немедленно  удостоен
свирепого взгляда.
   - Ладно, - сказала Белкина. - Но имей в виду, Клювик, что ты бессовестный
вымогатель.
   - Ты же журналист, Варвара, - рассудительно заявил  Клюев.  -  Ты  должна
понимать, что свобода слова стоит дорого. Особенно в наше неспокойное время.
Но потом, когда будет можно, ты мне растолкуешь, в чем тут соль?
   - Потом ты об этом прочтешь, - пообещала Варвара.  -  Тебе,  как  знатоку
самоваров, должно понравиться. Ты зачем  тормозишь?  -  напустилась  она  на
Дорогина.
   - Приехали, - ответил Муму.
   Он поднялся наверх вместе  с  Белкиной,  уверенный,  что  та  заскочит  в
редакцию лишь на пару минут  и  сразу  же  помчится  домой  дописывать  свою
статью.  Однако  он  ошибся:  оказавшись  в  редакции,  Варвара   немедленно
утвердилась за своим рабочим столом, разложила бумаги, включила компьютер и,
вынув из выдвижного ящика наушники, воткнула шнур в гнездо диктофона.
   - Ты что, собираешься работать  здесь?  -  удивился  Муму,  знавший,  что
серьезной работой Варвара  занимается  исключительно  в  спокойной  домашней
обстановке.
   - Да, - ответила Белкина. - Для разнообразия.  Все,  что  я  написала  по
этому поводу до сих пор, никуда не годится. Кроме того,  статью  теперь  все
равно пришлось бы переделывать с самого начала.  Зато  это  будет  бомба!  А
интервью с Яхонтовым я помню почти наизусть. Потом, если понадобится, уточню
некоторые реплики. Видишь ли, я поняла,  что  здесь  легче  сосредоточиться.
Дома все время отвлекаешься: то кофейку попить, то в окно поглазеть,  то  на
диване поваляться...
   - Раньше ты была другого мнения, - заметил Сергей. -  Тебе  что,  страшно
возвращаться домой?
   - Глупости какие, - фыркнула Варвара, но было видно, что вопрос  Дорогина
угодил в десятку. - Слушай, мне работать надо. Ты извини, конечно...
   - Конечно, конечно, - поспешно сказал Муму. - Так я поехал?
   - Куда это ты поехал?
   В голосе Варвары звучало неподдельное изумление, словно Дорогин и в самом
деле был ее личным шофером и вдруг в разгар рабочего дня ни с того ни с сего
заявил, что отправляется калымить.
   - Домой, - ответил Сергей, пропустив мимо ушей ее начальственный  тон.  -
Или ты хочешь, чтобы я целый день слонялся по вашей редакции?
   - Слушай, - сказала Варвара, - не  бросай  меня,  а?  Что-то  мне  не  по
себе... Поезди со мной хотя бы пару дней. Ну я тебя очень прошу! Я  не  могу
этого объяснить, но мне страшно. Эти бандитские рожи в красной  "девятке"...
И вообще, история с этим сервизом какая-то темная. Что-то  мне  не  верится,
что взяли  его  случайно.  Подростки,  которые  громят  школьные  музеи,  не
занимаются сбором цветного лома. И сторожей они не убивают. Когда я думаю  о
том, что сделали с этим стариком, меня мороз по коже подирает.
   Дорогин на минуту задумался, чувствуя на себе умоляющий  взгляд  Варвары.
"В самом деле, - подумал он, -  что  мне  стоит?  Я  что,  по  уши  загружен
неотложными  делами?  Да  ничего  подобного!  Тамара,  конечно   же,   будет
недовольна, но тут уж нам обоим придется потерпеть. Это же  не  причина  для
того, чтобы отказывать человеку в помощи. Я, помнится, не  собирался  ни  во
что встревать, но, видимо, чтобы жить спокойно, надо,  во-первых,  перестать
общаться с Варварой, а во-вторых, научиться  не  реагировать  на  просьбы  о
помощи, от кого бы они ни исходили.  Извините,  граждане,  но  своя  рубашка
ближе к телу. Меня жена ждет, я не хочу ее расстраивать.  И  потом,  с  этим
сервизом   действительно   происходит   что-то   интересное.   Неужели   это
действительно исчезнувший сервиз короля Негоша? Если  это  так,  то  Варвара
права: история с убийством школьного сторожа гораздо темнее  и  глубже,  чем
кажется на первый взгляд.  А  бравый  майор  Круглов,  наверное,  уже  вовсю
допрашивает школьников, особенно тех, у  кого  на  головах  вместо  прически
голая бритая кожа. Он попусту теряет время, но говорить об этом с  Варварой,
разумеется, бесполезно."
   - Послушай, Варвара, - сказал он,  -  а  тебе  не  кажется,  что  следует
поставить милицию в известность о твоем открытии?
   - Не кажется, - отрезала Белкина. - Мне некогда доказывать им, что  я  не
убежала из психушки. И потом, послезавтра газета выйдет, и они  все  узнают,
если еще не разучились читать. Правда, это произойдет только в  том  случае,
если мне дадут спокойно  поработать  и  не  станут  отвлекать  меня  пустыми
разговорами.
   - Подумай, Варвара, - сказал Дорогин, проигнорировав прозрачный намек.  -
За двое суток с сервизом могут  сделать  что  угодно:  продать,  вывезти  за
границу, сдать в металлолом, а то и вовсе пустить в переплавку...
   - Чепуха, - отмахнулась Белкина.
   - Тот, кто взял  сервиз,  должен  выждать  какое-то  время,  осмотреться,
понять, что известно милиции и клюнула ли она на  его  инсценировку.  Только
после этого он начнет действовать.
   - Ты считаешь, что учиненный в музее погром  -  инсценировка?  -  спросил
Муму.
   - А ты?
   - А я пока что не составил по этому поводу определенного мнения, - сказал
Дорогин. - Маловато информации. И вообще, я  не  собираюсь  подменять  собой
наши "внутренние органы". Твой полковник Терехов уже  давно  имеет  на  меня
здоровенный зуб и все время грозится посадить.
   - Он такой же твой, как и мой, - огрызнулась Варвара. -  Но  ты  меня  не
бросишь?
   - Что? - переспросил Дорогин, который давно принял решение  и  уже  успел
забыть о нем.
   - Я говорю, ты побудешь со мной несколько дней? - повторила Варвара. - Не
бросишь меня на растерзание?
   - Да что с тобой, Варвара? - удивился  Муму.  -  Ты  просто  на  себя  не
похожа. Перестань трястись и спокойно пиши свою статью.  А  я  тем  временем
смотаюсь в Монино, отвезу Яхонтову его фотографию.  Кстати,  ты  не  знаешь,
может ли Якубовский организовать  какую-нибудь  бумажку  со  штампом,  чтобы
походила на квитанцию?
   - Это я сейчас сделаю, - сказала Варвара, выбираясь из-за стола. -  Может
быть, хотя бы после этого ты оставишь меня в покое. Сколько  ты  ему  дал  -
пятьдесят? Вот и  отлично.  Заодно  и  отчитаюсь  перед  Якубовским  за  тот
полтинник, что выманила у него вчера. Кстати, ты не мог бы на обратном  пути
купить бутылку "Джонни Уокера" для Клюева? Я  случайно  знаю,  что  это  его
любимый сорт. Только с красной этикеткой, запомни.
   Дорогин открыл было рот, но за Варварой уже захлопнулась дверь.
   Даниил  Андреевич  Яхонтов  копался  у  себя  в  огороде,   перелопачивая
опустевшие картофельные грядки. Лопата входила в землю легко и  с  такой  же
кажущейся легкостью возвращалась обратно, поднимая на себе  увесистый  пласт
земли. Яхонтов  перекапывал  огород,  время  от  времени  наклоняясь,  чтобы
отбросить в  сторону  случайно  пропущенную  во  время  уборки  картофелину.
Сгибался он легко и свободно, лопата в его руках  порхала,  как  дирижерская
палочка, и Дорогин в который уже раз подумал, что менее всего  старик  похож
на ювелира. Правда, на сей раз эта мысль имела неприятный  привкус  смутного
подозрения. А если Яхонтов знал  о  существовании  сервиза?  Если  ему  было
известно, где этот сервиз находится? Возможно, он много  лет  ждал  удобного
момента, чтобы украсть царскую реликвию, а когда появилась Варвара со своими
расспросами, понял, что ждать больше нечего: еще немного, и о сервизе станет
известно всем и каждому, и тогда о нем можно будет забыть.
   Дорогину пришлось снова напомнить себе, что если бы  не  Яхонтов,  то  ни
Варвара, ни он сам ничего не узнали бы о существовании сервиза. Если  старик
собирался украсть сервиз, то зачем он  собственными  руками  рыл  себе  яму,
рассказывая о сокровище посторонним людям, да к тому же газетчикам?
   - Здравствуйте, Даниил Андреевич, - окликнул он старика.
   Яхонтов воткнул лопату в землю, разогнул спину и  повернулся  к  калитке,
возле которой стоял Сергей.
   - А, писатель, - сказал он. - Здорово, коли не шутишь. Проходи,  чего  ты
там застрял?
   Дорогин вошел во двор и  поздоровался  со  стариком  за  руку.  Ладонь  у
Яхонтова была мощная, мозолистая  и  твердая,  как  доска.  Он  прищуренными
темными глазами наблюдал за тем, как Сергей открывает  принесенную  с  собой
папку, и удовлетворенно кивнул, когда тот вынул оттуда фотографию сервиза.
   - Вот, - сказал Муму, возвращая Даниилу Андреевичу фотографию. -  Привез,
как и обещал, в целости и сохранности. Спасибо вам огромное еще раз.
   - И тебе спасибо, что не обманул, - пробасил Яхонтов. - В дом-то пройдешь
или здесь будем стоять? Выпить не предлагаю, вижу, что ты  снова  за  рулем,
так, может, чайку хотя бы?
   - Спасибо, Даниил Андреевич, - сказал Сергей. -Как-нибудь в  другой  раз.
Дела ждут.
   Он замолчал, задумавшись  о  том,  стоит  ли  посвящать  старика  в  суть
сделанного совместно с Варварой открытия. Если старик все-таки был причастен
к ограблению школьного музея, это могло поставить Варвару под удар.
   Но сейчас, глядя в лицо Яхонтова, Дорогин все больше склонялся  к  мысли,
что этого просто не может быть. Кроме того, Варвара и так уже  который  день
находилась, грубо  говоря,  под  шахом,  и,  чтобы  хоть  немного  прояснить
запутанную ситуацию, не  мешало  бы  понаблюдать  за  реакцией  Яхонтова  на
сообщение о том, что сервиз Фаберже обнаружен.
   - Эй, - окликнул его Яхонтов, - ты что, заснул? О чем задумался?
   - Да вот, - ответил Муму, - решаю, сообщать вам новость или не надо.
   - Если новость хорошая, то  почему  бы  и  не  сообщить?  -  без  особого
любопытства сказал Яхонтов. - А если плохая, то ее и сообщать не надо,  сама
дорогу найдет, чтоб ей пусто было.
   - Собственно, новостей целых две, - решившись, сказал Дорогин. -  И,  как
всегда, одна хорошая, а другая плохая. Знаете, мы с Варварой, кажется, нашли
сервиз.
   Мохнатые брови Яхонтова удивленно поползли вверх, собирая лоб в гармошку,
а крупный рот сам собой сложился в кривоватую  гримасу,  выражавшую  сильное
сомнение.
   - Чудны  дела  твои,  Господи,  -  сказал  старик.  -  Что-то  быстро  вы
управились. Двух дней не прошло, как впервые услыхали про этот сервиз, и  на
тебе - нашли! Как говорится, свежо предание, да верится  с  трудом.  И  где,
если не секрет, вы его откопали? В комиссионке?
   - Это вышло случайно, - сказал Дорогин. - Буквально сегодня  утром.  Были
по совсем другому делу в одном месте и узнали.., гм.., обе новости.
   - Ну, что сервиз  отыскался,  это,  надо  полагать,  новость  хорошая,  -
рассудил Яхонтов. - А вторая новость какая?
   - Украли его, Даниил Андреевич, - сказал Дорогин. - Прямо сегодня  ночью.
Человека из-за него убили. Вот такие новости.
   Яхонтов в сердцах плюнул себе под ноги, выдернул  из  земли  лопату  и  с
силой вогнал ее обратно по самый черенок.
   - Эх! - воскликнул он. - Чуяло мое сердце,  что  не  надо  было  вам  про
сервиз говорить!  Растрепали,  сороки  болтливые,  разнесли  на  хвостах,  а
какой-то дурень, сказок ваших наслушавшись, на такое черное дело пошел!
   - Зря вы так, Даниил Андреевич, - сказал Дорогин. - Газета выйдет  только
послезавтра, Варвара как раз сейчас работает над статьей. И я могу с  чистой
совестью утверждать, что ни я, ни она  никому  не  пересказывали  того,  что
услышали от вас.
   Яхонтов  молчал  несколько  долгих   секунд,   разглядывая   его   из-под
насупленных бровей.
   - Верю, - сказал он наконец. - Но тогда  вообще  ничего  не  понятно.  Ты
извини, брат, но придется тебе все-таки попить чайку с пирогами и рассказать
мне толком, что к чему. Понимаю, что ты спешишь, но ведь я тебя за  язык  не
тянул. Ты сам об  этом  заговорил,  а  раз  заговорил,  значит,  совет  тебе
требуется. А кто же в огороде советуется?
   На веранде, где было чисто, светло и  по-осеннему  прохладно,  за  чашкой
горячего душистого чая Сергей рассказал  Яхонтову  об  ограблении  школьного
музея, смерти сторожа и о том, как они  с  Варварой  пришли  к  выводу,  что
похищенный из музея сервиз  был  тем  самым,  о  котором  они  беседовали  с
Даниилом Андреевичем.
   - Натюрморта у меня с  собой,  к  сожалению,  нет,  -  закончил  он  свой
рассказ, - но  я  уверен,  что  самовар  на  нем  точно  такой  же,  как  на
фотографии. Только на фотографии он золотой и блестящий, а на этой  картинке
- темный, с прозеленью. Сразу видно, что медный и не чищен сто лет. Так ведь
и басмановский чайник, насколько я понимаю, тоже поначалу выглядел не лучше.
   - Н-да, - задумчиво протянул Яхонтов и шумно отхлебнул из чашки  размером
с литровую банку. - Хорош чаек... Если все было так,  как  ты  говоришь,  то
сервиз либо в точности тот, либо очень похож. Настолько похож,  что  кому-то
это сходство совсем разум застило. Увидел человек по телевизору басмановский
чайник и подумал: батюшки мои, да я же  что-то  очень  похожее  каждый  день
вижу! Подождал пару дней, проверил, убедился,  что  прав..,  дозрел  за  эти
два-три дня, остервенился, денежки свои будущие пересчитал и даже потратить,
наверное, успел.., а потом отважился. Сторожа он, видать, случайно  порешил,
под руку тот ему попался... Вот  мне  и  любопытно:  зачем  убил-то?  Неужто
убежать не мог от старика?
   Дорогин молчал. Он думал о том же, но ему  было  интересно  наблюдать  за
ходом мыслей Яхонтова.  Он  вынужден  был  признать,  что  Даниил  Андреевич
рассуждает весьма логично и соображает с поразительной скоростью.
   - Получается, что сторож его знал, - продолжал Яхонтов. - Или мог узнать.
За это он его и пришил. Так ты говоришь, что этот учитель..,  еврей  этот..,
как его?..
   - Перельман, - подсказал Дорогин. - Да, он мне не очень-то понравился, но
вовсе не потому, что он еврей. И потом, я не психолог. Он был  потрясен,  он
был унижен.., напуган, наконец. Эта пришпиленная сова и надпись над,  ней...
Ведь это же было прямое и недвусмысленное обращение к  нему  лично.  Угроза,
если хотите. Откуда я знаю, как он реагирует на подобные вещи?  Может  быть,
он так старался держать себя в руках и не впасть  в  истерику,  что  немного
перестарался и показался мне слегка.., э-э-э.., подозрительным.
   - Ну да, ну да, - задумчиво кивая, проговорил Яхонтов. Муму вдруг подумал
о том, что они оба занимаются не своим  делом,  играя  в  какую-то  странную
интеллектуальную игру наподобие "Детектив-шоу", в то время как речь идет  об
убийстве. - Доля правды в этом есть, - продолжал старик, задумчиво помешивая
ложечкой в своей чудовищной кружке. Ложечка тихонечко  звякала  о  фаянсовые
стенки. - Был у меня в жизни такой случай. Прихожу я утром на работу, а  мой
напарник - он вечером задержался, заказ срочный заканчивал, - сидит на своем
месте и голову на стол уронил. Я думал, спит. Подхожу, а он уже  остыл...  И
до того мне не по себе стало... Что же это, думаю? Убили ведь Степаныча, а я
последний живым его видел. На меня  ведь  подумают!  Чуть  было  в  бега  не
подался, ей-богу.
   - И что?
   - Да ничего. Инфаркт у него  оказался.  Старый  он  был,  Степаныч-то.  А
насчет твоего учителя... Вот посмотри. - Он выставил  перед  собой  огромную
темную ладонь и принялся загибать пальцы. - Кто в музее  каждую  вещь  знал?
Он. Это раз. Кто мог спокойно, без помех проверить, золотой  на  самом  деле
сервиз или все ж таки медный? Опять он. Вот тебе два. Заметь, что чайник  по
телевизору показывали в  субботу,  а  украли  его  когда?  То-то!  Проверял,
примеривался... Теоретически, конечно, это  могли  и  школьники  провернуть,
которые постарше, но такие по музеям не ходят, особенно по школьным, и канал
"Культура" даже не включают, разве что по ошибке. Им боевики  подавай,  игры
компьютерные.., не до сервизов  им.  Они  и  фамилии-то  такой  отродясь  не
слыхали: Фаберже. А те, которые слыхали, сторожей  по  черепушкам  не  бьют.
Тоже, между прочим, важная деталь. Да школьники, если бы их сторож  заметил,
бросили бы все к чертям и стреканули куда глаза глядят. Черта с два он бы их
потом опознал, для него они все на одно  лицо  были,  уж  ты  мне,  старику,
поверь. А сова, пентаграммы всякие... Это же, считай, подпись.  Есть  там  в
школе сатанисты или нету их вовсе - это еще вопрос, но искать  теперь  будут
именно сатанистов. Какой же дурак  под  таким  делом  подписываться  станет?
Очень может быть, что все это намалевали для отвода глаз. А  кто  мог  такое
для отвода глаз измыслить? Тут как в поговорке: у кого чего болит,  тот  про
то и говорит. Это - три. Я уж не говорю про то, что подросткам  этот  сервиз
просто некуда девать. Кому они его продадут? Не  в  комиссионку  же  им  его
тащить...
   - А Перельману он зачем? - спросил Дорогин.
   - А затем, что Перельман твой  наверняка  уже  не  первый  год  за  бугор
поглядывает. Вот ты не поленись, разведай, есть ли у него родственники и где
эти родственники живут. Тогда увидишь, прав старик Яхонтов или нет. Сервиз с
виду медный, как и чайник когда-то. Его для того  и  омедняли,  чтобы  через
границу протащить. Скажет: семейная, мол,  реликвия,  память  о  прадедушке.
Прадедушка, скажет, по меди работал, мастер - золотые руки... А за  границей
сразу толкнет его с аукциона - сервиз, конечно, а не прадедушку -  за  такие
бабки, каких мы с тобой сроду в глаза не видали. Это ж  перспектива,  не  то
что своим педагогическим дипломом там трясти. Кому он там такой нужен?  А  с
деньгами он там королем будет. Положит в банк и станет жить на проценты и на
нас с тобой, дураков, через плечо поплевывать.
   Сергей аккуратно поставил на стол пустую чашку и встал. Все,  что  сказал
Яхонтов,  выглядело  очень  убедительно.  Время  от  времени  Дорогину  даже
начинало казаться, что все это выглядит слишком убедительно, как будто  было
продумано заранее.
   Что, пора? - не скрывая разочарования, спросил Яхонтов.
   - Пора, Даниил Андреевич. Я и так у вас засиделся до неприличия.
   - Да, - спохватился Яхонтов, - а квитанцию ты мне привез?
   - Черт, совсем забыл, - сказал Дорогин, вынимая из кармана  квитанцию,  в
которой было черным по белому напечатано,  что  Яхонтов  Д.  А,  получил  от
редакции газеты "Свободные новости плюс" пятьдесят долларов США в уплату  за
любезно  предоставленные  сведения.   В   углу   красовалась   художественно
выполненная на цветном редакционном принтере круглая гербовая печать. - Вот,
пожалуйста. Распишитесь, я сдам это в бухгалтерию.
   - Ручку дай, - потребовал  Яхонтов,  взял  протянутую  Сергеем  ручку  и,
пристроив квитанцию на уголке стола, подмахнул  ее  уверенным  росчерком.  -
Так-то оно лучше будет. А то мне почудилось, что ты мне  из  своего  кармана
заплатил. Ну счастливо тебе, парень. Что дальше делать будешь, не спрашиваю.
Сам станешь с этим разбираться или в милицию  побежишь  -  дело  твое.  Одно
скажу: очень бы мне хотелось на эту красоту хоть  одним  глазком  поглядеть.
Отреставрировать его мне, конечно, уже не доверят. Скажут,  пенсионер,  глаз
уже не тот, рука не та, да и пропуск в Фонд давно отобрали...  Но  поглядеть
хотелось бы.
   - Это уж как получится, - развел руками Муму.
   - И то верно, -  вздохнул  старик  и  встал,  чтобы  проводить  гостя  до
калитки.
 
*** 
 
   Дверь  открылась,  и  в  музей  вошла  Ирочка.  Сегодня  она   показалась
Перельману еще более некрасивой, чем обычно: остренький носик  покраснел  от
переживаний  и  стал  совершенно  неотличим  от  голубиного   клюва,   космы
бесцветных волос выбились из прически и торчали куда вздумается, очки  криво
сидели на переносице, и их стекла были больше, чем всегда, захватаны потными
пальцами.
   - Боже, какой кошмар! - забыв поздороваться, воскликнула она.
   Перельман с трудом сдержался и не поморщился: начиналось именно то,  чего
он  ожидал.  Сейчас  школа  будет  гудеть  несколько  недель  подряд,  будут
предлагаться  версии  одна  глупее  другой,  будут   долгие   обсуждения   в
учительской, в коридорах, в классах и даже в сортирах - словом,  везде,  где
соберется более одного человека. Он знал, что так будет, но именно сейчас он
не хотел говорить об этом: просто не успел подготовиться.
   Поэтому в ответ на Ирочкино восклицание он только коротко кивнул и  вынул
из пачки еще одну сигарету. Курение -  вреднейшая  привычка,  но  порой  оно
отлично помогает выиграть время и воздержаться от никому не нужных реплик. В
этом смысле очень хороша трубка, но курить трубку Перельман так и не  привык
- от трубки его тошнило.
   Ирочка осторожно двинулась по  музею,  озираясь  по  сторонам  со  смесью
страха и любопытства. Когда она  увидела  пришпиленную  к  планшету  сову  и
надпись над ней, ее глаза расширились так, что это было  видно  даже  сквозь
очки. Впрочем, она промолчала, и Перельман вынужден был  признать,  что  при
всех своих внешних недостатках Ирочка достаточно умна и тактична.
   Переборов апатию, Михаил Александрович встал и галантно предложил  Ирочке
свой стул.  Сам  он  уселся  на  край  перевернутой  витрины,  как  раз  под
злосчастной  совой,  закурил  и  стал  разглядывать   Ирочку,   потому   что
разглядывать музей больше просто не мог.
   - Вы не расстраивайтесь так, Михаил Александрович, - сказала Ирочка. - Их
обязательно поймают. А зато вы теперь прославитесь.  Знаете,  какую  Белкина
про вас статью напишет!
   - Да уж, - криво  улыбнувшись,  согласился  Перельман.  -  Слава  на  всю
Москву... А кто это - Белкина?
   - Как это - кто? Белкина - это Белкина! Известнейшая журналистка! Она  же
у вас только что интервью брала. Она что, не представилась?
   - Представилась, наверное, - сказал Перельман. - Просто мне  было  не  до
нее, вот я и не обратил внимания.
   "Вот и еще один прокол, - подумал он. - Мне действительно было не до нее,
и я действительно почти не обратил на нее  внимания.  Так,  пришла  какая-то
крупнокалиберная красотка с пышным бюстом, отняла  почти  час  времени...  А
обратить на нее внимание  стоило.  Мне  теперь  нужно  держать  в  голове  и
подробнейшим образом анализировать каждую свою встречу  и  каждый  разговор,
чтобы вовремя заметить опасность. Да, многого я  все-таки  не  предусмотрел,
когда затевал это дело..."
   - Понимаю, - сочувственно сказала Ирочка. - Я бы  на  вашем  месте..,  не
знаю. С ума бы сошла, наверное.
   "Это факт, - подумал Перельман. - Только для  того,  чтобы  оказаться  на
моем месте, тебе нужно было сойти с ума заблаговременно.  В  здравом  уме  и
твердой памяти ты бы на мое место не угодила. Кстати, вот вопрос: а сам-то я
нормален?"
   У него вдруг возникли серьезнейшие сомнения по  этому  поводу.  Он  часто
читал, слышал и видел в  кино,  что  обычный  среднестатистический  человек,
совершив убийство, переживает личную драму, мучается угрызениями  совести  и
порой даже идет на самоубийство, чтобы хоть так искупить свою вину.  Сам  он
ничего подобного не испытывал. Ему было слегка не по себе, но и только.
   - Послушайте, Ирочка,  -  сказал  он.  -  Все  это  ерунда.  Вот  Михаила
Ивановича  жаль.  Что  за  поколение  растет,  не  понимаю.  Знаю,  что  это
попахивает старческим маразмом, но все равно утверждаю: мы такими  не  были.
Ну вот не были, и все! Чего им не хватает?
   - А может быть, они растут такими именно  потому,  что  мы  с  вами  были
такими, какими мы были? - предположила Ирочка.
   Перельман подавил вздох. Нет, не было  в  ней  никакого  особенного  ума.
Курица ощипанная, и больше ничего. Сказанула... Интересно, в каком  сборнике
мудрых мыслей она вычитала эту банальщину?
   - К черту, - сказал он. - Пропади оно все пропадом. Что же нам  теперь  -
повеситься? Расскажите-ка лучше что-нибудь веселое.
   - Веселое? - с сомнением переспросила Ирочка.
   - Ну да, веселое. Понимаю,  сейчас  не  до  веселья.  Ну  тогда  хотя  бы
интересное или просто занимательное. Что-нибудь необычное. Помните,  вы  мне
рассказывали про свою кошку? Как она украла расческу и шла  по  коридору  на
задних лапах, а расческу несла в передних...
   - Про кошку... Знаете, она умерла. Выпала из форточки и разбилась.
   - Час от часу не легче, - сказал Перельман. - Извините, ради  бога...  Но
ведь происходит же на свете хоть что-то хорошее? Кому-то  же  везет  в  этой
жизни? Или я не в курсе последних новостей? Может быть, удачу отменили?
   - Да нет, как будто, - сказала Ирочка. - Мне, например, сегодня повезло.
   - Ну вот! - обрадованно воскликнул Перельман. -  А  вы  говорите,  ничего
веселого... Расскажите!
   - Я сегодня впервые в жизни продала свою работу, - призналась  Ирочка.  -
Далеко не самую лучшую, но мне дали за нее целых двадцать долларов.
   - Вы крупно продешевили, - серьезно сказал  Перельман.  -  Но  лиха  беда
начало. С почином вас, Ирина Олеговна.
   - Да какое там - продешевила, - возразила Ирочка. - Работа была так себе,
да и выцвела изрядно... Да вы ее видели. Один из тех натюрмортов, что  висят
у меня в кабинете.
   - Да-а? - удивленно протянул Перельман, пытаясь понять,  почему  его  так
неприятно поразило это нейтральное, в общем-то,  сообщение.  -  Зря  вы  так
говорите о своей работе: "так себе"... А что за натюрморт?
   - С самоваром. Он очень понравился тому  человеку,  который  привез  сюда
Белкину. Это какой-то ее знакомый. Он сказал, что раз самовар украли и он не
может на него взглянуть, то ему необходимо иметь хотя бы его изображение.  Я
не хотела продавать, но  он  так  настаивал...  Сказал,  что  у  него  целая
коллекция старинных предметов: самовары, утюги, ножницы...  Буквально  силой
всучил мне деньги и... Что с вами, Михаил Александрович?
   - Ничего страшного,  -  через  силу  улыбаясь  разом  онемевшими  губами,
успокоил ее Перельман. - Просто накатило вдруг... А  что  еще  говорил  этот
знакомый Белкиной?
   - Да ничего, в общем... Так, нес какую-то чепуху...  Он  вообще-то  зашел
руки вымыть, ну и как-то слово за слово... Что-то об  искусстве,  о  великих
художниках... Да, еще он сказал, что нашему  сторожу  повезло:  дескать,  он
умер не из-за нелепой случайности, а выполняя свои долг, и значит, ему можно
позавидовать. Я сгоряча обозвала его циником,  но,  если  вдуматься,  в  его
словах есть что-то...
   - Ничего в них нет,  -  немного  резче,  чем  ему  хотелось,  перебил  ее
Перельман. - Не покупайтесь  на  эту  чушь,  Ирочка.  Насильственная  смерть
всегда преждевременна и отвратительна, и никакой долг не стоит  того,  чтобы
за него умирать. Вы сами подумайте: ну за что, спрашивается, отдал жизнь наш
Михаил Иванович? За старый медный самовар  и  дюжину  чашек?  Это  же  бред,
согласитесь!
   - Н-ну, если смотреть на это с  такой  стороны...  неуверенно  произнесла
Ирочка.
   - Это единственная сторона, с которой стоит смотреть  на  любое  дело,  -
сказал Перельман, поражаясь самому себе. Все-таки  слова  вообще  ничего  не
стоят, подумал  он.  Ни  гроша.  Просто  диву  даешься,  когда  видишь,  что
некоторые люди до сих пор верят словам и вообще  придают  им  хоть  какое-то
значение.
   Когда Ирочка наконец ушла, Михаил Александрович поспешно покинул музей  и
заперся у себя в кабинете. Он чувствовал, что в  ближайшие  несколько  часов
музей превратится в место настоящего паломничества, а ему просто  необходимо
было подумать.
   Сообщение Ирочки стало для него настоящим ударом. Из всех  его  просчетов
этот был, пожалуй, самым крупным и наиболее опасным. Как он  мог  забыть  об
этих чертовых натюрмортах? Необременительная дружба с учительницей рисования
вдруг обернулась совершенно неожиданной стороной.  Какого  черта  он  вообще
разрешал ей выносить из музея экспонаты?! Ведь имел полное право отказать...
Имел? Конечно имел! И если бы он воспользовался этим правом, ему не пришлось
бы сейчас сидеть взаперти, курить сигарету за сигаретой и грызть  пальцы  от
волнения.
   Все это было неспроста. Просто у кого-то еще голова  работала  в  том  же
направлении, что и у него,  и  этот  кто-то,  увидев  на  стене  в  кабинете
рисования изображение старого самовара, живо смекнул,  из-за  чего  ограбили
музей и что именно из него похитили. Разумеется, никакой это был не водитель
и никакой не знакомый Белкиной, а такой же, как она, журналюга,  охотник  за
сенсациями. Скорее всего он работает на Белкину, и теперь  натюрморт  уже  у
нее. Белкина, без сомнения, в курсе истории басмановского чайника, и для нее
не составит труда сложить два и два. Ситуация такова, что, если знаешь,  что
именно было украдено, будет вовсе не трудно догадаться,  кто  украл.  Сейчас
милиция  ищет  сатанистов,  вандалов,  разгромивших  школьный  музей,  чтобы
насолить учителю истории. А когда  она  начнет  искать  похитителя  золотого
царского сервиза, подсунутая Перельманом майору Круглову версия будет забыта
в два счета. И тогда майор, который сразу показался  Михаилу  Александровичу
очень  умным  и  решительным  человеком,  без  труда   вычислит   настоящего
преступника и возьмет его...
   Перельман вышел из кабинета, запер дверь и направился на третий этаж, где
располагался кабинет информатики.
   Учительница информатики Алла Леонидовна была в школе на особом положении.
Во-первых,  на  самом  деле  она  являлась   не   учительницей,   а   бывшим
инженером-программистом   и   потому   была   лишена    большинства    чисто
педагогических заскоков. Дело свое она знала и любила,  уроки  вела  живо  и
интересно,   посещаемость   и   успеваемость   у   нее   были    практически
стопроцентными, а на то, что в  отечественной  педагогике  принято  называть
воспитательным процессом, она плевать хотела и никогда этого не скрывала.
   Во-вторых,  она  едва  ли  не  единственная  из   всего   педагогического
коллектива умела обращаться с компьютером и имела непосредственный доступ  к
оборудованию кабинета информатики. Перельман, как и подавляющее  большинство
его коллег, чувствовал себя за клавиатурой персоналки примерно так  же,  как
обезьяна за штурвалом реактивного истребителя, но и он очень  быстро  оценил
преимущество компьютерного набора  с  последующей  распечаткой  на  лазерном
принтере перед традиционным писанием от руки различных  планов,  графиков  и
схем. Научно-технический прогресс оказался весьма удобной штукой,  и,  чтобы
иметь доступ к плодам этого прогресса, необходимо было поддерживать  хорошие
отношения с Аллой Леонидовной.
   Впрочем, жрица научно-технического прогресса Алла Леонидовна  никогда  не
задирала нос и отказывала  коллегам  в  их  многочисленных  просьбах  только
тогда, когда оказывалась физически не  в  состоянии  их  удовлетворить.  "Не
могу, граждане", - говорила она тогда, и  граждане  точно  знали,  что  Алла
Леонидовна не капризничает и не  набивает  себе  цену,  а  действительно  не
может, потому что завалена работой выше головы.
   Работала она и сейчас, когда остальные учителя слонялись  из  кабинета  в
кабинет, обсуждая новости. Сервер был включен, на большом мониторе  мелькали
какие-то непонятные таблицы, в углу негромко жужжал, глотая чистую бумагу  и
отрыгивая исписанную. Алла Леонидовна сидела вполоборота к монитору,  курила
длинную черную сигарету  с  золотым  ободком  и  время  от  времени  щелкала
клавишами мыши. Она всегда курила очень дорогие импортные  сигареты,  потому
что была красива - едва ли не красивее завуча Валдаевой, не знала  отбоя  от
мужиков и, как разумная женщина, никогда не  выбирала  себе  поклонников  из
числа своих коллег, предпочитая мужчин посолиднев.
   - А, - сказала она, увидев стоящего в дверях Перельмана,  -  потерпевший!
Ну и каково вам в этом качестве?
   - Да какой я потерпевший, - ответил  Перельман,  усилием  воли  заставляя
себя не пялиться на высоко оголенные съехавшей юбкой ноги Аллы Леонидовны. -
По сравнению с нашим сторожем я настоящий  счастливчик.  Это  как  в  песне:
Рабинович стрельнул, стрельнул и  промазал  и  попал  немножечко  в  меня...
Только тут наоборот.
   Целились в меня, а досталось сторожу... В общем, если честно, то чувствуя
я себя довольно паршиво. Давайте не будем об этом, ладно?
   Алла Леонидовна очень нравилась Перельману еще и тем, что о многих  вещах
с ней можно было говорить прямо, почти как с мужчиной.
   - Не будем так не будем, - легко согласилась она. - Тем более что  пришли
вы наверняка не для того, чтобы обсудить со мной ночное происшествие. Только
учтите, что принтер у меня занят и будет занят еще часа два, а то и все три.
   - Мне не  нужен  принтер,  -  сказал  Перельман.  -Мне  нужен  телефонный
справочник.
   - Ну, это проще,  -  ответила  Алла  Леонидовна.  -  Вы  сможете  вызвать
программу самостоятельно?  Вон  та  машина,  что  в  углу,  в  вашем  полном
распоряжении. Или вам все-таки помочь?
   - Я попробую сам, - сказал Перельман. - Двадцать первый век,  знаете  ли,
пора все-таки как-то осваиваться. Только... Я там ничего не сломаю?
   - Не думаю,  -  затягиваясь  сигаретой  и  глядя  на  монитор,  рассеянно
откликнулась Алла Леонидовна. - Но если заблудитесь, кричите "ау!". Я  мигом
вас выручу.
   - Спасибо, - сказал Михаил Александрович.
   Он постоял еще пару  секунд,  с  удовольствием  разглядывая  подсвеченный
голубоватым сиянием монитора красивый профиль Аллы Леонидовны, и  направился
в угол, где мерцал цветной заставкой еще один включенный компьютер.
   Ему  уже  приходилось  пользоваться  компьютерной  программой  "09".  Эта
программа была удивительно проста и  удобна  в  обращении,  и  через  минуту
Перельман уже  прогонял  через  экран  монитора  бесконечно  длинный  список
абонентов городской телефонной сети. При этом одним  глазом  он  косился  на
Аллу Леонидовну, пытаясь угадать, не контролирует ли она его действия  через
монитор сервера.
   Вскоре он пришел к выводу, что Алла Леонидовна  целиком  поглощена  своим
собственным делом. Она не отрываясь смотрела на монитор, пощелкивала мышью и
периодически небрежно пробегала четырьмя пальцами левой руки по  клавиатуре,
вводя в машину какие-то команды. Перельман успокоился и  вызвал  на  монитор
список абонентов, чьи фамилии начинались  на  букву  "Б".  Белкиных  в  этом
списке оказалось столько, что он поначалу даже растерялся: у него просто  не
было времени на то, чтобы проверить их всех.
   Он чуть-чуть напрягся и без труда вспомнил, что журналиста Белкину  зовут
Варварой.  Он  помнил  это  еще  с  тех  пор,  когда  Белкина  работала   на
телевидении. Тогда это имя было у всех на слуху: репортаж Варвары  Белкиной,
авторская программа Варвары Белкиной, наш специальный корреспондент  Варвара
Белкина...  Знать  бы  еще  ее  отчество!  Варвара  -  редкое  имя,   но   в
справочник-то занесены не имена, а инициалы!
   Действуя методом исключения, он отобрал полтора десятка Белкиных женского
пола. Основная масса телефонов была зарегистрирована на  Белкиных-мужчин,  и
женщин среди этих длинных столбцов было довольно легко найти.
   Из этих полутора десятков имена только двух Белкиных начинались  на  "В",
но одна из этих дам  жила  у  черта  на  рогах,  в  Зябликово,  на  каком-то
Гурьевском проезде.  Перельман  в  тех  местах  не  бывал  никогда,  но  ему
казалось, что это место находится возле самой кольцевой дороги, если  не  за
ее пределами. Вряд ли известная журналистка до сих пор жила в такой дыре.
   Зато вторая В. Белкина обосновалась поближе к центру, и Перельман  решил,
что это именно тот человек,  которого  он  ищет.  Он  тщательнейшим  образом
запомнил телефон и адрес, прокрутил список до  буквы  "К",  выбрал  курсором
какого-то Д. Г. Кузнецова и смущенным тоном окликнул Аллу Леонидовну.
   - Извините, - сказал он, когда та подошла,  цокая  по  паркету  вызывающе
высокими каблуками, - я все-таки заблудился. Вся эта техника не для меня.  Я
ее просто боюсь. Вот, я нашел нужного человека, но никак не могу вывести  на
экран его данные.
   Алла Леонидовна  снисходительно  улыбнулась,  слегка  наклонилась,  обдав
Перельмана густым ароматом дорогой парфюмерии, и два раза  небрежно  ударила
по  клавишам  изящным  пальцем  с  длинным,  любовно  ухоженным  и  покрытым
сверкающим бесцветным лаком острым ногтем.
   Не переставая бормотать слова благодарности, Перельман выписал на бумажку
телефон неизвестного и абсолютно  ненужного  ему  Д.  Г.  Кузнецова,  закрыл
программу, раскланялся с Аллой Леонидовной и ушел.
   Он заглянул в учительскую, пообщался несколько минут с  коллегами,  более
или менее ловко уклоняясь от расспросов, а потом извинился и отошел в  угол,
где на отдельном столике стоял городской телефон.  Он  трижды  набрал  номер
Белкиной, но ее телефон не отвечал: видимо, журналистка была на работе.
   "Или в милиции", - кусая губы, подумал Перельман.
   Он тут же в ужасе отмел  эту  мысль.  Если  Белкина  обратится  со  своим
открытием в милицию, как сделал бы на ее месте любой нормальный человек,  он
пропал. Через час, а то и меньше, за ним пришлют  опергруппу  с  автоматами.
Возможно, это будет не опергруппа, а просто майор Круглое  с  наручниками  в
кармане. Неизвестно, что лучше... Да и какая разница? Что взвод  ОМОНа,  что
майор в штатском - конец-то все равно один...
   Но Варвара Белкина - это Варвара Белкина, а не какой-то там обыватель.  В
милицию она  не  побежит,  потому  что  милиция  первым  делом  в  интересах
следствия запретит ей обнародовать то, что она  раскопала  с  помощью  этого
своего приятеля. А для  Белкиной  главное  сенсация,  а  вовсе  не  интересы
следствия. С какой радости она станет отдавать ментам  такой  жирный  кусок?
Пусть ищут сами, а если не умеют - пусть  тогда  хотя  бы  газеты  читают...
Утереть нос уголовному розыску, самолично раскрыть преступление, а заодно  и
тайну исчезнувшего почти сто лет назад золотого сервиза - это  же  настоящая
слава, от которой ни один журналист не откажется по доброй воле.  Тем  более
что  для  этого  всего-то  и  нужно,  что  подержать  ментов   в   неведении
денек-другой.
   Все  это  было  очень  шатко  и  ненадежно,  но  Перельман  понимал,  что
рассчитывать ему  больше  не  на  что.  Если  Белкина  поведет  себя  как-то
по-другому, ему конец. Если он ошибся, если приятель Белкиной не поделился с
ней  своим  открытием,  а  решил  раскручивать  эту  тайну   самостоятельно,
Перельману конец, потому что действовать надо очень быстро, а он не знает не
только адреса этого приятеля, но даже его имени.
   Впрочем, и имя, и  адрес  этого  незнакомца  наверняка  отлично  известны
Белкиной. Если ее попросить - если ее КАК СЛЕДУЕТ попросить, - она просто не
сможет отказать и выложит все, что знает об этом деле. А после этого она уже
никому и ничего не сможет сообщить.
   Так или иначе, начинать нужно было  с  Белкиной.  Приняв  такое  решение,
Михаил Александрович аккуратно положил телефонную  трубку  на  рычаги  и  не
спеша вышел из учительской.
 
Глава 11 
 
   Дорогин вернулся в редакцию уже после обеда, держа под мышкой  одолженную
у Варвары  пустую  папку,  а  в  руке  бутылку  "Джонни  Уокера"  с  красной
этикеткой. Когда он шел по редакционному коридору,  встречные  оборачивались
ему вслед. Сначала он решил было, что у него что-то не в порядке с лицом или
с одеждой, но потом понял, что смотрят не на него, а на бутылку: при доходах
рядового журналиста такую выпивку мог позволить себе далеко не каждый.
   Он заглянул в фотолабораторию. Дверь лаборатории была заперта изнутри,  и
в ответ на стук оттуда послышался сердитый голос, который предложил Дорогину
убираться ко всем  чертям,  потому  что  здесь  печатают  фотографии,  а  не
занимаются высасыванием из пальца небылиц.
   - Эй, Клюев, - позвал Муму, - это я, Дорогин. Точнее, нас тут двое:  я  и
Джонни Уокер. Тебе знаком этот шотландский джентльмен?
   - Уно моменте, -  ответил  Клюев  почему-то  по-итальянски,  и  мгновение
спустя дверь распахнулась.
   - Заходи, - заговорщицким тоном прошипел Клюев,  -  только  быстро,  пока
стервятники не слетелись. Тебя в коридоре видели?
   - Видели, - ответил Дорогин,  входя  в  лабораторию.  -  И  бутылку  тоже
видели.
   В лаборатории царил красный полумрак, в ванночках  с  растворами  плавали
отпечатанные фотографии, и  десятки  снимков  сохли  на  протянутых  поперек
лаборатории лесках, как белье. Похоже было на то,  что  Клюев  действительно
работал.
   - Плохо! - воскликнул Клюев. - Ну никуда не годится! Учишь вас,  учишь...
Бутылка виски на одного - это райское блаженство, на двоих  -  праздник,  на
троих - светский прием, а на всю редакцию - сплошное расстройство и  перевод
ценного продукта. Кстати, откуда такая роскошь?
   - Как откуда? - удивился Дорогин. - От Варвары.
   - Наглая ложь, - заявил Клюев, любовно поглаживая бутылку. -  К  тому  же
очень неумелая. Когда  Варваре  что-то  очень  нужно,  она  может  пообещать
золотые горы, а потом всегда каким-то образом получается, что ты же ей еще и
должен... Одно слово - женщина! Ну так как - дернем по маленькой?
   - Я за рулем, - напомнил Дорогин.
   - Ну и что? - удивился Клюев. - Это же скотч, а не паленая водяра. Это же
лекарство... Впрочем, как знаешь. В конце концов, мне больше достанется.  Ты
сейчас от Варвары или к ней?
   - К ней.
   - Тогда захвати снимки, которые она просила. И  натюрморт  этот  захвати.
Слушай, что вы с Варварой  в  нем  нашли?  Картинка  как  картинка.  Самовар
какой-то... Какое отношение он имеет к убийству?
   - Никакого, - перебирая еще влажноватые снимки, ответил Дорогин. - Просто
понравилась, как ты выражаешься, картинка...
   - Очень сильно понравилась, - заметил проницательный Клюев.  -  На  целый
литр скотча. Что-то вы темните, ребята.
   - Темним, - согласился Дорогин. - На самом деле этот  самовар  сделан  из
чистого золота, и школьного сторожа убили из-за него.
   - Не хочешь говорить и не надо, - обиделся Клюев. - Иди к своей  Варваре,
секретничайте с ней дальше. Но за виски спасибо. Заходи почаще.
   Дорогин сложил снимки в папку и покинул лабораторию.  Закрывая  за  собой
дверь, он услышал позади  характерный  треск  сворачиваемого  с  бутылочного
горлышка алюминиевого колпачка: жадный Клюев торопился спасти от коллег хоть
что-нибудь.
   В комнате, где работала Белкина, уже  было  полно  народа.  Под  потолком
густым облаком висел табачный дым, с  запахом  которого  успешно  соперничал
аромат крепкого кофе. Стоял галдеж,  обычный  для  тех  случаев,  когда  все
разговаривают  со  всеми  и  никто  никого  не  слушает,  негромко   жужжали
включенные  компьютеры,  мягко  стрекотали  под  чьими-то  умелыми  пальцами
клавиши, шелестела бумага, и Дорогин в очередной раз поразился тому,  что  в
этом гаме люди ухитряются работать, причем не руками, а головой.
   Варвара сидела повернувшись к  обществу  спиной  и  с  бешеной  скоростью
набирала текст. К ней никто не обращался,  зная,  что  в  такие  минуты  это
небезопасно.  Возле  ее  правого  локтя  остывала  забытая  чашка  кофе,   в
переполненной пепельнице дымилась целиком истлевшая сигарета. Чувствовалось,
что работа Белкиной  сдвинулась  с  мертвой  точки  и  уверенно  близится  к
завершению.
   - О! - воскликнул кто-то, увидев Дорогина. - Вот он, кормилец!  Погодите,
а где же виски?
   Услышав  слово  "виски",  Варвара  перестала  барабанить  по  клавишам  и
обернулась.
   - Я знаю, где виски, - откликнулся еще один голос. - Я  видел,  как  этот
гражданин приятной наружности заходил с бутылкой в фотолабораторию. Вышел он
оттуда уже налегке, отчего его наружность сильно проиграла.
   - Клюев! - с замогильной интонацией произнес первый голос.
   - Отстаньте от человека, пираньи! - подала голос Варвара. -  Я  могу  вам
все объяснить, чтобы вы успокоились.
   Просто Клюев задолжал кому-то бутылку виски...
   - Задолжал?  -  спросил  кто-то.  Шум  вдруг  стих  словно  по  мановению
волшебной палочки.
   - Ну да, задолжал и решил отдать долг.
   - Ого!
   Вот это да!
   Дает Клюев!
   - послышалось с разных концов помещения.
   - Вот вам и да, - сказала Варвара. - Я  нагрузила  его  срочной  работой,
поэтому он дал Сергею денег и попросил его купить бутылку "Джонни Уокера"...
   - Деньги у Клюева?  Странно...  -  сказал  молодой  человек  в  очках  со
стальной оправой, боком продвигаясь к выходу.
   - Эй, ты куда собрался? - окликнули его. - Я одалживал  ему  раньше,  чем
ты.
   - Зато я одолжил больше, - с достоинством ответил молодой человек  и,  не
вступая в дальнейшие пререкания, выскользнул за дверь.
   - Пойти прогуляться, что ли? - задумчиво сказал  сотрудник  с  норвежской
бородкой, вместе со стулом отъезжая от стола. - Что-то здесь накурено.
   - Точно, - поддержали его сразу несколько голосов.  -  Дышать  совершенно
нечем. Надо бы проветриться, господа...
   В дверях возникла небольшая, тихая, очень  интеллигентная  свалка.  Через
несколько минут в комнате остались только Варвара и Дорогин.
   - Только бы дверь в лаборатории не сломали, - озабоченно сказала Варвара,
прислушиваясь к удаляющемуся топоту в коридоре.
   - Слушай, что это с ними? - спросил Дорогин, с удивлением наблюдавший  за
поспешным исходом журналистов.
   - Торопятся получить свои кровные, - усмехнулась Варвара. -  Сначала  они
порвут Клюева, а потом вернутся и примутся за меня.
   Он должен всей редакции, от  Якубовского  до  вахтера,  и  никто  уже  не
надеется получить свои денежки обратно. А тут такая новость... А у тебя  что
интересного?
   Дорогин отдал ей готовые снимки и в общих чертах пересказал свой разговор
с Яхонтовым. Слушая его, Варвара курила, задумчиво перебирая фотографии.  Ее
брови были озабоченно нахмурены. Потом она отложила снимки  на  край  стола,
взяла чашечку с остывшим кофе, отхлебнула и сморщилась.
   - Гадость какая... Слушай, что-то мне не верится, чтобы школьный  учитель
мог вот так.., железным ломом по голове... Да еще  и  рисунок  кровью..,  не
знаю. Сил у него на это, конечно, хватило бы, мальчик он крепкий, но  как-то
все это... Мне легче поверить в сатанистов, чем в это.
   Дорогин тоже закурил, подошел к окну и настежь распахнул форточку.
   - Дышать тут у вас действительно нечем, - сказал он. -  Слушай,  Варвара,
зачем тебе вся эта детективная белиберда? Ты писала  статью  о  басмановском
чайнике. Ты первая и пока единственная из  журналистов  знаешь  о  том,  что
сервиз Фаберже не выдумка и не гипотеза, а реально существующий набор посуды
из чистого золота. Ты нашла место, где он хранился  буквально  до  вчерашней
ночи... Может быть, хватит? Тебе не кажется, что ты опять кладешь голову под
топор? То, что я тебе только что рассказал, может прийти в голову не  только
мне, но и тому, кто убил  сторожа.  У  этого  человека  могут  возникнуть  в
отношении тебя не совсем здоровые желания. Об этом ты подумала?
   - Подумала, - сказала Варвара своим обычным легкомысленным тоном. - А  ты
на что?
   - А может быть,  оставим  богу  богово,  а  кесарю  кесарево?  -  спросил
Дорогин. - Может быть, предоставим родной милиции возможность заняться своим
делом? Ты и так выполнила за  них  всю  работу,  им  осталось  только  взять
убийцу.
   - Правильно, - сказала Варвара. - А я опять останусь у разбитого  корыта.
У меня отберут все материалы и запретят что бы то ни было  печатать  до  тех
пор, пока не закончится следствие и не состоится суд. А к тому  времени  все
уже забудут и про чайник, и про сервиз, и про сторожа.  Скоро  начнется  суд
над вдовой Рохлина. Кто сейчас помнит про то дело? То есть если  задумаются,
то вспомнят, но этот суп давно остыл в горшке, и подогревать его бесполезно.
А ты мне предлагаешь обратиться в милицию! Да я лучше руку себе отрежу! Нет,
если ты занят, я тебя не задерживаю.  Сама  как-нибудь  справлюсь.  В  конце
концов, у меня есть пистолет.
   Дорогин тяжело вздохнул.
   - Ох, Варвара, - сказал он. - Трудно с тобой.  Знать  бы  заранее,  убьют
тебя или посадят, было бы понятно, что готовить: передачи в тюрьму или венки
на могилку.
   - Жизнь прекрасна, когда в ней много вариантов, - ответила Белкина. Потом
она замолчала, прислушиваясь к доносившемуся из коридора нестройному  топоту
и шарканью подошв. - Идут, - сказала она. - Возвращаются. И все,  как  один,
жаждут моей крови. Ты погуляй часиков до десяти, а потом приезжай  за  мной,
ладно? Не надо тебе этого видеть, ты  от  этого  зрелища  надолго  потеряешь
аппетит, а главное, окончательно во мне разочаруешься.
   Она повернулась спиной к дверям, положила пальцы на клавиатуру компьютера
и начала писать с прежней умопомрачительной  скоростью,  словно  вся  статья
давным-давно целиком, до  последней  запятой,  хранилась  у  нее  в  голове.
Дорогин подумал, что, наверное, так оно и есть, и позавидовал той  легкости,
с которой Варвара превращала свои мысли,  ощущения  и  догадки  в  точные  и
понятные фразы.
   В коридоре он разминулся с компанией разочарованных журналистов,  которые
возвращались из неудачного набега на  крепость  хитроумного  Клюева.  Теперь
Дорогину стало ясно, зачем дверь фотолаборатории обита  железом:  видимо,  в
дни получки Клюев отсиживался там, тихо вздрагивая, когда сердитые кредиторы
принимались гулко барабанить кулаками в оцинкованную жесть.
   Усевшись за руль своей машины, Муму посмотрел на часы. Было самое  начало
четвертого, и до назначенного Варварой времени оставалось почти полных  семь
часов. Он закурил и задумчиво  почесал  в  затылке,  размышляя  о  том,  что
Варвара  просто  рождена  для  того,  чтобы  подчинять  себе  окружающих   и
командовать ими. "Заедешь за мной часиков в десять..." Как будто он уже  дал
согласие быть ее телохранителем и получил аванс! Собственно, удивляться  тут
нечему, Варвара есть Варвара, но  вот  объяснения  с  Тамарой  наверняка  не
избежать.
   Правильно, с  удовольствием  подумал  он.  Съезжу-ка  я  домой,  отдохну.
Пообедаем  вдвоем,  как  примерные  супруги,  попьем  кофейку,  поговорим...
Времени у меня навалом, а если буду опаздывать, позвоню Варваре в  редакцию,
пусть подождет меня там.
   Он вставил ключ в замок зажигания, и тут взгляд его  совершенно  случайно
упал на припаркованный у противоположного тротуара серый  "опель-кадет".  На
первый  взгляд  в  этой  машине  не  было  ничего  особенного  и  тем  более
угрожающего - обыкновенный хэтчбек, сошедший с конвейера  никак  не  позднее
восемьдесят пятого года и с тех пор претерпевший множество мелких и  крупных
неприятностей;  но  что-то  заставило  Муму  присмотреться  к  этой   машине
повнимательнее.
   Он не видел, был ли в  машине  пассажир,  но  водитель  сидел  за  рулем,
повернув к Дорогину широкий стриженый затылок, и курил,  выставив  в  окошко
локоть. Что-то в этом затылке и в особенности в  этом  выставленном  в  окно
локте показалось Сергею мучительно знакомым,  виденным  совсем  недавно,  но
позабытым за ненадобностью. Он начал перебирать события последних  дней,  но
тут водитель повернул голову  и  длинно  сплюнул  в  окно,  дав  возможность
полюбоваться   своей   физиономией,   которая   была   украшена   фиолетовым
кровоподтеком на левой скуле.
   Это был Самсон.
   Утренние события напрочь вышибли у Муму из головы и  штангиста-коротышку,
и его напарника Бориса, так что он был очень неприятно  удивлен,  обнаружив,
что за Варварой продолжают следить. Это было непонятно.  Предположение,  что
двоих мордоворотов нанял учитель Перельман, не выдерживало  никакой  критики
хотя  бы  потому,  что  следить  за  Варварой  начали  до  того,   как   она
познакомилась с историком. По всему выходило, что Борис и Самсон работают на
кого-то, кто имеет на Варвару очень большой  зуб,  и  зуб  этот  растет  уже
давным-давно.  То,  что  этот  клык  обнажился  именно  сейчас,   очень   не
понравилось Дорогину, потому  что  сильно  осложняло  его  нынешнюю  задачу,
заключавшуюся в обеспечении безопасности Варвары Белкиной.
   Вот же чертова баба, - подумал Сергей, вынимая ключ из замка зажигания. -
Легко  сказать  -  обеспечить  ее  безопасность!  Попробуй-ка  справиться  с
задачей, когда эта  сумасшедшая  так  и  притягивает  к  себе  неприятности,
наживая врагов на каждом шагу!
   Я сам виноват. Нечего было с ней связываться.  А  уж  если  связался,  не
стоило ограничиваться полумерами. Нужно было сразу понять, что в этом  деле,
как всегда, придется идти до конца, и вытрясти из Самсона  и  его  напарника
всю правду, пока они были под рукой.  Ничего.  Лучше  поздно,  чем  никогда.
Оживленная улица ничем не хуже оживленного двора: и  тут  и  там  все  время
толчется масса народу, который слегка смущает и отвлекает,  но  по  большому
счету не может помешать решительному человеку сделать то,  что  он  задумал.
Тем  более  что  дело  предстоит  пустяковое:  подойти,  сесть  в  машину  и
по-хорошему уговорить ребят рассказать, на кого они работают."
   Дождавшись момента, когда Самсон снова отвернулся, Муму открыл  дверцу  и
выскользнул из машины. До серого  "опеля"  было  метров  двадцать  пять,  не
считая ширины проезжей части. "Многовато, - прикинул  Дорогин.  -  Наверняка
заметят, черти..."
   Он оказался прав, но это был  один  из  тех  случаев,  когда  собственная
правота его ничуть не обрадовала. До  "опеля"  оставалось  не  более  десяти
метров, когда Самсон вдруг выставил в окно голову, обернулся,  всмотрелся  в
приближающегося Дорогина и в то же мгновение испуганно убрал голову. Стартер
старенькой иномарки закудахтал, из выхлопной трубы  поползли  ленивые  клубы
сизого дыма. Сергей  ускорил  шаг,  а  потом  и  побежал,  но  было  поздно.
Двигатель "опеля" взревел - видимо, Самсон,  заводя  машину,  изо  всех  сил
давил на газ, - выбросил облако дыма, и автомобиль плавно отчалил от  бровки
тротуара, сразу перейдя на вторую передачу.
   О том, чтобы догнать машину бегом, нечего  было  и  думать.  Преследовать
бандитов на машине тоже не имело смысла: пока добежишь,  пока  развернешься,
они успеют сто раз свернуть в боковую улицу, и поди тогда  угадай,  в  какую
именно... Если бы дело  происходило  на  прямом  загородном  шоссе,  догнать
дряхлую иномарку не составило бы особого труда, а в центре Москвы  шансы  на
успех практически равнялись нулю.
   Вернувшись к своей машине, Дорогин некоторое время размышлял, не лучше ли
будет увезти отсюда Белкину прямо сейчас, пока ее "хвост" на время  сброшен.
В конце концов он пришел к выводу,  что  в  редакции,  среди  своих  коллег,
Варвара пребывает в относительной безопасности, в то время как  ее  домашний
адрес бандитам хорошо известен. Пусть она работает, решил Муму и  отправился
к себе домой, по пути пытаясь решить проблему: стоит или не стоит прихватить
из тайника спрятанный там пистолет.
   ...К дому Варвары они подъехали, когда было уже совсем  темно.  Приборная
панель светилась уютным зеленоватым светом, из колонок лилась тихая  музыка.
Светящийся циферблат вмонтированных в  панель  электронных  часов  показывал
22:40. Варвара курила, устало откинувшись на  спинку  сиденья,  и  время  от
времени непроизвольно зевала, прикрывая рот ладонью. Она больше не вертелась
на сиденье, высматривая "хвост", зато Муму непрерывно поглядывал  в  зеркало
заднего вида, уже жалея,  что  внял  голосу  рассудка  и  не  взял  с  собой
пистолет.
   Слежки он не заметил, но это его ничуть не успокоило: засечь  "хвост"  на
ночных улицах было чрезвычайно сложно. Несмотря на  все  свои  старания,  он
никак не мог разглядеть марку и цвет шедших  позади  автомобилей:  ему  были
видны только слепящие пятна фар да отблески уличных фонарей на  полированных
крыльях и крышах.
   Он затормозил у самого подъезда и заглушил двигатель.
   - Спать? - спросил он у Варвары.
   - Рада бы, да не могу, - подавляя зевок, ответила та. - И  без  того  все
сроки кончились. Если завтра же утром не сдам статью, она  пойдет  только  в
следующий номер, а это еще одна неделя. Боюсь, что ты столько не выдержишь и
сдашь меня полковнику Терехову со всеми потрохами.
   - Можешь не сомневаться, - заверил ев Муму, продолжая озираться в поисках
серого "опеля" и думая о том, что только зря утомляет глаза: ночью все кошки
серы.
   - Ну вот, - сказала Варвара и, не удержавшись, протяжно зевнула. - Статья
в целом готова, но ее еще  надо  вычитать,  выправить,  чтобы  потом,  когда
редактор  и  стилист  ее  должным  образом  искалечат,  можно  было   ткнуть
Якубовскому в нос первоначальный вариант:  смотри,  родной,  я  тут  ни  при
чем...
   - Да, -  сказал  Муму,  -  веселая  у  тебя  жизнь...  До  квартиры  тебя
проводить?
   - Не надо. Если ты поднимешься, я, как гостеприимная хозяйка, буду просто
обязана хотя бы напоить тебя кофе. А за кофе мне наверняка полезут в  голову
разные фантазии - все-таки ночь на дворе. В это  время  нормальные  люди  не
работают, а занимаются совсем другими делами. Так что  отправляйся-ка  ты  к
Тамаре и займись этими делами с ней. А я уж как-нибудь сама потихонечку.  На
двери подъезда кодовый замок -  совсем  недавно  поставили,  еще  не  успели
сломать. Ничего со мной не случится. Пока.
   Муму все же проводил ее до подъезда, сам закрыл за ней дверь и  проверил,
хорошо ли защелкнул замок. Потом он вернулся к машине и  закурил,  решив  на
свежем воздухе подождать, пока в окнах квартиры Белкиной загорится свет.
   Вечер был на удивление теплым, почти летним. Дорогин неторопливо курил  и
думал о том, что осень в этом году почему-то не  торопится:  ни  дождей,  ни
заморозков, сплошное бабье лето. Конечно, зимы все  равно  не  миновать,  но
такая погода ему  нравилась,  и  он  искренне  желал,  чтобы  она  простояла
подольше.
   Он докурил сигарету до половины, когда наверху  раздался  леденящий  душу
вопль. Кричали в подъезде Белкиной, да так, что Муму непроизвольно вздрогнул
и едва не выронил окурок.
   Сигарета полетела в сторону. На бегу Дорогин бросил быстрый взгляд наверх
и убедился в том, что свет в окнах Варвары  до  сих  пор  не  зажегся.  Тыча
непослушным пальцем в кнопки кодового замка, он  проклинал  себя  последними
словами. Кто же в наше время доверяет замкам,  особенно  кодовым  замкам  на
дверях подъездов?!
   Лифт  опять  не  работал.  Бормоча  проклятия,  Муму  бросился  вверх  по
лестнице. Он несся огромными прыжками, не заботясь о производимом  шуме.  На
площадке между первым и вторым этажом он услышал, что навстречу  ему  сверху
тоже кто-то бежит,  громко  топоча  и  разом  перепрыгивая  через  несколько
ступенек.
   Они услышали друг друга одновременно. Наверху раздался длинный шелестящий
звук, как будто кто-то  резко  затормозил  на  бегу,  скользя  подошвами  по
метлахской плитке, потом со звоном посыпалось стекло,  приглушенный  мужской
голос отпустил короткое  ругательство,  опять  зазвенело  стекло,  и,  когда
Дорогин взлетел еще на один лестничный  марш,  его  взору  предстало  только
выбитое окно.
   Не давая себе времени на раздумья, он вскочил на подоконник и  нырнул  во
влажную черноту октябрьской ночи. Крытый  рубероидом  бетонный  козырек  над
крыльцом подъезда с силой ударил его снизу по ногам. Муму спружинил икрами и
спрыгнул с козырька на землю, сразу заметив высокую темную фигуру,  которая,
заметно прихрамывая, убегала вдоль стены дома.
   Он сразу понял, что шансов уйти у беглеца почти нет. Судя по хромоте, тот
во время прыжка подвернул или ушиб ногу, и теперь догнать его не  составляло
никакого труда. Дорогин бросился следом, с каждым шагом сокращая разделявшее
их расстояние.
   Он настиг беглеца на углу дома и уже протянул руку, чтобы схватить его за
шиворот, но тот вдруг остановился и резко  развернулся  на  сто  восемьдесят
градусов, широко  взмахнув  рукой  с  зажатым  в  ней  продолговатым  темным
предметом. Дорогин разглядел надвинутую на лицо шерстяную лыжную  шапочку  и
тусклый отблеск уличного фонаря на  сизом  тяжелом  железе,  а  в  следующее
мгновение страшный удар по голове бросил его на  землю,  разом  погасив  все
огни.
 
*** 
 
   На  протяжении  рабочего  дня  Михаил   Александрович   звонил   Белкиной
четырежды, всякий раз пытаясь  сообразить,  что  сказать,  если  журналистка
вдруг снимет трубку. Правда, характерного сигнала, говорящего о том, что  на
другом конце провода сработал определитель номера, в трубке не было, так что
разговаривать с Белкиной Перельману было вовсе не обязательно.
   Когда рабочий день  наконец  закончился,  Перельман  отправился  домой  и
оттуда позвонил Белкиной еще раз. Ему по-прежнему никто не ответил.
   Перельман вернулся в прихожую и открыл стенной шкаф. Чтобы достать старую
телогрейку, ему пришлось вынуть из шкафа стоявшую  там  сумку  с  украденным
сервизом. "Преступник, -  с  иронией  подумал  он.  -  Вор-рецидивист  и  по
совместительству мокрушник. Провернул такое дело и хранит  улики  в  стенном
шкафу у себя дома. Ну и ладно. Кто их здесь будет искать?  А  если  за  меня
возьмутся всерьез, тут уж мне ничто не поможет, зарой я этот  хлам  хоть  на
сто метров в землю..."
   Ящик с инструментом стоял на полке в туалете. Сантехника в квартире  была
старая, и Михаил Александрович, очень не  любивший  одолжаться  перед  вечно
пьяными  работниками  коммунальных   служб,   давно   освоил   специальность
слесаря-сантехника. Главный атрибут этой профессии - огромный газовый ключ с
тяжелой раздвижной головкой хранился здесь же, в ящике, чтобы быть все время
под рукой. Перельман с лязгом выдернул ключ из ящика и взвесил его на  руке.
Ключ был тяжелый, словно созданный для того, чтобы крушить им черепа.
   Перельман завернул ключ в телогрейку, взял все  это  добро  под  мышку  и
вышел из квартиры. Уже запирая дверь на ключ, он подумал, что не  мешало  бы
прихватить с собой какой-никакой нож, но махнул  рукой:  ножи  в  доме  были
только кухонные, из дрянной, чересчур тонкой и легко гнущейся стали,  годные
только для того, чтобы  орудовать  ими  при  приготовлении  пищи.  Такое,  с
позволения сказать, оружие наверняка найдется и в доме у Белкиной,  так  что
нечего  позориться,  угрожая  журналистке  хлебным  ножиком.  Газовый  ключ,
во-первых, страшнее любого ножа, а во-вторых, гораздо эффективнее.
   Он втиснулся в свой "запорожец", бросил телогрейку  с  завернутым  в  нее
ключом на соседнее сиденье и выехал со двора.
   Дом Белкиной Перельман отыскал без труда. Он оставил машину  на  улице  и
еще    раз    позвонил    журналистке    из    обнаружившегося    поблизости
телефона-автомата. Ее номер по-прежнему  не  отвечал.  Михаил  Александрович
вернулся  в  машину  и  вынул  из  нашитого  на  спинку  переднего   сиденья
матерчатого кармана старую лыжную шапочку.
   Шапочка была очень простая, сплошь черная, по форме  сильно  напоминавшая
презерватив, который превращался в головной убор только после  того,  как  у
него подворачивали края. В развернутом виде эта штуковина закрывала лицо  до
самого подбородка. Перельман носил эту шапочку несколько зим подряд, а потом
стал возить в машине на случай непредвиденного зимнего ремонта и в  качестве
тряпки для протирания лобового стекла.
   Старенький перочинный  нож-брелок  с  пилочкой  для  ногтей  и  складными
маникюрными ножницами лежал в бардачке. Перельман открыл ножницы, поморщился
при виде запятнавшей кривые лезвия рыжей ржавчины и принялся кромсать шапку,
прорезая в ней отверстия для глаз.
   Дырки  получились  неодинаковыми  по  форме  и   размеру,   с   неровными
разлохмаченными краями, как будто были не прорезаны ножницами, а  прогрызены
молью. Тем не менее  смотреть  через  них  было  можно.  Перельман  примерил
модернизированный головной  убор  и  посмотрелся  в  зеркало  заднего  вида.
Получившаяся у него конструкция напоминала  не  столько  маску  спецназовца,
сколько черный колпак средневекового палача. Ее свободно болтающийся  нижний
край  едва   прикрывал   рот,   оставляя   квадратный   подбородок   Михаила
Александровича на виду, а очки  предательски  поблескивали  сквозь  неровные
прорези, рельефно проступая под натянувшейся трикотажной тканью.
   Не снимая шапки, Перельман подвернул ее края  кверху,  надвинув  головной
убор до самых бровей. После этого он взял с соседнего сиденья  телогрейку  и
натянул  ее  на  плечи,  мучительно  изгибаясь  и  выворачиваясь   в   узком
пространстве салона. Он спрятал ключ  под  телогрейку  и  вышел  из  машины,
чувствуя себя ряженым,  который  проспал  маскарад  и  выскочил  из  дома  с
опозданием, когда все нормальные люди уже  и  думать  забыли  об  отшумевшем
празднике.
   Он тут же одернул себя. Его вид был вполне обычным:  просто  работяга  из
домоуправления, пришедший по вызову  починить  протекающий  кран.  Никто  не
обращал на него ровным счетом никакого внимания. Прохожие скользили  по  его
замасленному ватнику равнодушными взглядами и  торопились  по  своим  делам.
Большой город тем и хорош, что в нем у каждого есть  свои  неотложные  дела,
никто никого не знает и никто ни во что не хочет ввязываться.
   Он вошел во двор и двинулся вдоль дома Белкиной,  читая  укрепленные  над
дверями подъездов таблички с номерами квартир. Между делом он  заметил,  что
двери оборудованы кодовыми замками, и понял, что его маскарад пришелся очень
кстати. Даже в этой телогрейке и с  газовым  ключом  в  руке  у  него  могли
возникнуть  проблемы  при  проникновении  в  подъезд:  по  идее,   явившийся
устранять неисправности слесарь должен знать код замка. Но со слесаря взятки
гладки: напился, закрутился, заболтался с дружками,  что-то  перепутал  и  в
результате забыл одну-две цифры, а то и весь код целиком.
   Он остановился возле нужного ему подъезда и принялся с озабоченным  видом
шарить по всем карманам, чтобы потянуть время. Откровенно  говоря,  он  имел
очень смутное представление о том, что намерен  делать  дальше.  План,  если
только это можно было так назвать, был предельно прост и заключался  в  том,
чтобы проникнуть в подъезд вместе с каким-нибудь растяпой из жильцов. Но что
делать, если в ближайшее время никто не откроет  дверь?  Торчать  здесь,  на
виду у всего дома, и продолжать с дурацким видом рыться в карманах?
   Теперь Перельман с предельной ясностью понимал, что ему с  самого  начала
не следовало ввязываться в это безнадежное дело. Больше всего  на  свете  он
любил и ценил покой и безответственность. Теперь не могло быть и речи  ни  о
покое, ни о безответственности.  Он  собственными  руками  разрушил  мир,  в
котором жил, не позаботившись как следует продумать план построения  нового.
Его ослепил блеск золота, он был в  цейтноте  и  сделал  поспешный  шаг,  не
предусмотрев всех его последствий. Да какое там - всех! На поверку выходило,
что он не предусмотрел даже самых очевидных  последствий  своих  действий  и
повел  дело  так,  словно  думал,  что  расследовать  его   будут   постовые
милиционеры в чине не выше сержанта.
   На минуту на него накатило отчаяние. Он смертельно устал, ему до чертиков
надоела вся эта детективно-сатанинская муть, которую он сам же и  затеял,  и
больше всего на свете Михаилу Александровичу Перельману хотелось сию  минуту
отправиться  домой,  выпить  стакан  водки,  а  лучше  даже  не   водки,   а
обыкновенной валерьянки - в общем, чего-нибудь выпить, и завалиться спать на
полсуток.
   "Правильно, - сказал он себе. - Давай, родной! Полный вперед. Лечь спать,
проснуться и сделать вид, что ничего не было. Сервиз выкинуть на  помойку  и
жить, как жил. Лучше бы, конечно, вообще не вставать с дивана всю оставшуюся
жизнь почитывать книжечки, пялиться в телевизор и жрать куриные окорочка, но
так не получится. Вся  беда  в  том,  что  теперь  не  получится  даже  жить
по-прежнему, потому что адская машинка уже  тикает  и,  если  не  успеть  ее
разрядить, разнесет в клочья...
   Потом минутная слабость прошла. Перельман взял  себя  в  руки,  не  спеша
вынул из кармана сигареты и закурил, озираясь с таким  видом,  словно  точно
знал, зачем сюда явился и что будет делать дальше.
   В ту же минуту, словно в награду за твердость  духа,  откуда-то  возникла
дамочка  лет  двадцати  пяти,  нагруженная  тяжелым  пластиковым  пакетом  с
продуктами, прошла мимо Перельмана к  подъезду  и  принялась  набирать  код.
Перельман сунул под мышку свой страховидный ключ и  лениво,  нога  за  ногу,
побрел за ней следом.
   Дамочка открыла дверь и оглянулась  на  Перельмана.  Видя,  что  она  его
дожидается, тот слегка ускорил шаг.
   - Вы лифтер? - спросила она.
   - Какой, на хрен, лифтер? - слегка переигрывая, возмутился  Перельман.  -
Сантехник я. Не видно разве?
   Он показал дамочке свой ключ. Дамочка была явно разочарована.
   - А лифт починить  вы  не  можете?  -  на  всякий  случай  спросила  она,
пропуская Перельмана вперед.
   - Не, - сказал Перельман, - лифты не по нашей части. Мы все больше насчет
канализации... А у вас что, лифт  не  работает?  Достали,  козлы!  Опять  по
лестницам вверх-вниз пешкодралить, а ноги-то не казенные...
   Он еще что-то ворчал, возмущался и жаловался, но  дамочка  уже  перестала
его слушать. Раз сантехник  не  мог  починить  лифт,  он  был  ей  абсолютно
неинтересен. Похоже, у нее не возникло ни тени подозрения.  Перельман  давно
заметил, что очень многие люди склонны относиться  к  очкарикам  с  оттенком
снисходительности и считать их абсолютно безобидными созданиями,  как  будто
незначительный дефект зрения был серьезным недостатком наподобие  умственной
отсталости. Он сам носил очки с пяти лет, но это не мешало ему порой бросать
сочувственные взгляды на очкариков, одетых в рабочие комбинезоны. Очки очень
плохо сочетались с замасленной робой, особенно когда их  обладатель  не  был
пожилым человеком. Ни рост, ни телосложение не играли  здесь  никакой  роли:
для среднего обывателя очкарик всегда был и оставался  этаким  безобидным  и
беззащитным книжным червем, которому сильно не повезло в жизни и который был
достоин всяческого снисхождения и даже жалости.
   Дождавшись, когда где-то наверху хлопнет закрывшаяся  за  дамочкой  дверь
квартиры, Перельман стал неторопливо подниматься по лестнице, держа на  виду
газовый ключ. Отыскав нужную квартиру, он позвонил  в  дверь.  Он  отчетливо
слышал, как внутри мелодично дилинькает  звонок,  но  кроме  этих  протяжных
трелей из-за двери не доносилось ни  звука.  Квартира  журналистки  Белкиной
была пуста.
   Перельман посмотрел на часы и недовольно поморщился. Рабочий  день  давно
закончился, а Белкина  что-то  не  торопилась  домой.  Михаил  Александрович
вздохнул. Необходимость дожидаться Белкину на лестнице его беспокоила  мало.
Гораздо сильнее тревожила неопределенность собственного  положения.  А  что,
если это все-таки не та Белкина?  Что,  если  она  вернется  не  одна,  а  с
мужчиной? А может быть, она вообще замужем или имеет постоянного  любовника,
у которого есть ключ от ее квартиры и который ни с того ни с сего  войдет  в
самый неподходящий момент?
   "Да пропади оно все пропадом, - подумал Перельман.  -  Какой  смысл  есть
себя поедом? Все эти неприятности могут произойти, а могут и  не  произойти.
Заранее этого все равно не узнаешь, так что нечего трепать себе нервы. Нужно
верить, что все обойдется, и тогда все действительно  обойдется  и  сложится
наилучшим образом."
   Он спустился вниз на один пролет, уселся на подоконник, закурил еще  одну
сигарету и, чтобы немного отвлечься, стал думать о том, как ему поступить  с
Белкиной. В конце концов, было  просто  необходимо  продумать  как  следует,
чтобы какая-нибудь нелепая случайность опять не испортила все дело.
   Ну допустим, от случайностей никто не застрахован, а вот как сделать так,
чтобы эта писака ненароком не  переполошила  весь  подъезд  своими  воплями?
Потом, чтобы заставить ее  говорить,  может  оказаться  недостаточно  просто
показать ей издали газовый ключ. Ее придется бить, а может быть,  и  резать.
"Черт, веревки я не взял, - с досадой подумал Перельман.  -  Надо  будет  ее
как-то привязать. К стулу. А лучше всего к кровати.
   Человек, привязанный к кровати с разведенными в стороны руками и  ногами,
ощущает себя совершенно беззащитным. Особенно если это женщина..."
   Он представил себе, как силой разводит плотно сдвинутые ноги  журналистки
на максимально возможную  ширину  и  по  одной  привязывает  их  к  кровати.
Красивые, черт их побери, ноги. Длинные и стройные... "А почему бы и нет,  -
подумал  он,  чувствуя  растущее  возбуждение.  -  Где-то   я   читал,   что
изнасилование сильно ослабляет волю к сопротивлению.  Особенно  хорошо  этот
метод должен действовать на мужчин, но и с женщиной сгодится. А если это  не
поможет, так, по крайней мере, будет что вспомнить. Белкиной  все  равно  не
пережить этой ночи, так что терять мне  нечего.  Жалко  будет  губить  такую
красоту, ни разу ею не попользовавшись."
   Ждать ему пришлось довольно долго. От мыслей о  допросе  и  сопутствующем
ему изнасиловании он перешел к мечтам о том, как легко и  славно  ему  будет
житься за границей на вырученные от продажи сервиза деньги. Но  Белкина  все
не шла, и сквозь приятные мысли сильнее и явственнее проступала  тревога.  К
половине одиннадцатого вечера Перельман окончательно  уверился  в  том,  что
Белкина не придет. Она могла остаться ночевать  у  подруги  или  у  мужчины,
который будет при свечах  делать  с  ней  то,  о  чем  мечтал  Перельман,  -
разумеется, по основательно сокращенной программе.
   Он решил ждать еще. О том, что будет, если журналистка так  и  не  явится
домой,  Перельман  старался  не   думать.   Каждая   минута   была   чревата
разоблачением. Если не заставить Белкину замолчать, он погиб. Погиб в  самом
прямом и зловещем смысле слова, никакой мелодрамой тут даже и не пахло...
   Примерно через пятнадцать минут внизу лязгнула железная  дверь  подъезда.
Перельман встал  с  подоконника,  приготовившись  сделать  вид,  что  просто
спускается  по  лестнице,  как  делал  уже  раз  пять  на  протяжении  этого
бесконечного вечера.
   Снизу кто-то поднимался, бренча связкой  ключей.  Шаги  были  легкими,  а
когда поднимавшийся навстречу  Перельману  человек  ступал  по  керамической
плитке, которой  были  выложены  площадки,  раздавалось  отчетливое  цоканье
каблуков, яснее всяких слов говорившее о том, что по лестнице идет женщина.
   У Перельмана сильно забилось сердце. Он еще не мог видеть женщину, но уже
не сомневался в том, что это Белкина - именно та Белкина, которая ему нужна,
а не какая-то другая. Он  бесшумно  взбежал  на  этаж  выше  и  затаился  на
площадке, заглядывая вниз через перила.
   Он не ошибся - это действительно  была  Варвара  Белкина.  Она  выглядела
усталой. В правой руке у нее была связка ключей,  а  в  левой  зажат  ремень
сумочки, которая болталась на нем,  почти  задевая  за  ступеньки  лестницы.
Белкина подошла к дверям своей квартиры и вставила ключ в замочную скважину.
   Перельман опустил  на  лицо  маску  и  стал  на  цыпочках  спускаться  по
лестнице. Он решил напасть на журналистку в тот момент,  когда  она  откроет
дверь  квартиры,  чтобы  не  устраивать  возню   на   лестничной   площадке.
Наброситься, втолкнуть внутрь, захлопнуть за собой дверь и сразу же  ударить
по голове, чтобы не орала...
   Замков было  два.  Варвара  отперла  верхний,  вставила  ключ  в  прорезь
нижнего.  Ключ  дважды  повернулся  с  отчетливыми  щелчками.  Дверь  начала
открываться.
   Перельман бесшумной тенью метнулся с последней ступеньки  лестницы  через
площадку. Он знал, что успеет и сделает все именно  так,  как  нужно,  но  в
последнее  мгновение  проклятый  газовый  ключ  задел   рукояткой   железную
перекладину перил. Перила отозвались протяжным металлическим звуком, похожим
на удар гонга. Белкина резко обернулась, увидела  несущуюся  на  нее  темную
фигуру с занесенной для удара рукой и  издала  полный  ужаса  нечеловеческий
вопль, похожий на визг циркулярной пилы, вгрызающейся в твердую древесину.
   Но это было еще полбеды. Беда стряслась в тот  момент,  когда  Белкина  с
неожиданным проворством увернулась  от  просвистевшего  в  воздухе  газового
ключа и вдруг наградила  Перельмана  двумя  быстрыми  пинками  -  сначала  в
голень, а потом в промежность. Удар получился  не  слишком  сильным,  но  он
все-таки заставил Перельмана присесть, и в этот момент  проклятая  журналюга
юркнула в квартиру, как мышь в нору, и с грохотом захлопнула за собой дверь.
   Перельман с маху ударился о дверь всем телом,  но  было  поздно:  чертова
баба успела запереться. Зато в двери соседней  квартиры  щелкнул  отпираемый
замок. Этот звук показался  Перельману  громким,  как  пистолетный  выстрел.
Михаил Александрович понял, что теперь его спасут только ноги.
   Он бросился вниз по лестнице, перепрыгивая разом по четыре ступеньки и  с
грохотом приземляясь на кафель лестничных площадок. Он бежал, чувствуя,  как
стремительно несутся секунды, и на площадке третьего  этажа  вдруг  услышал,
что кто-то бежит ему навстречу, тоже спеша, перепрыгивая ступеньки, топоча и
на бегу вполголоса бормоча проклятия.
   "Милиция!" -  пронеслась  в  голове  паническая  мысль.  Перельман  резко
затормозил, поскользнувшись на кафеле, и метнулся к  окну.  Газовый  ключ  с
треском ударил по стеклу, с оглушительным звоном посыпались кривые  осколки.
Запретив себе бояться и думать, Перельман вскочил на подоконник и тут же, не
потратив ни секунды на колебания, прыгнул вниз, на бетонный навес крыльца.
   Из-за спешки прыжок вышел  не  совсем  удачным.  Левую  лодыжку  пронзила
острая боль. "Перелом, - подумал Перельман. - Вот, собственно, и все..."  Он
осторожно шевельнул ступней, уверенный, что сейчас же свалится в обморок  от
новой вспышки боли. Боль была, но  вполне  терпимая.  Никакого  перелома,  с
облегчением понял он.  Даже  вывиха  нет.  Обыкновенное  растяжение,  причем
легкое. С этим можно жить, ходить и даже довольно быстро бегать. Вот  именно
- бегать! Волка ноги кормят, а зайца они, знаете ли, спасают...
   Он по возможности мягко спрыгнул с козырька, невольно зашипев от  боли  в
ноге, и,  прихрамывая,  бросился  бежать  по  узкой  полоске  асфальта,  что
тянулась вдоль стены дома, отделяя ее от палисадника. Позади послышался звон
потревоженного стекла, удар подошв о крытую рубероидом поверхность  козырька
и сразу же - глухой шум  второго  прыжка.  Преследователь  не  колебался  ни
секунды и, похоже, умел управляться со своим телом даже лучше Перельмана.
   Михаил Александрович оглянулся через плечо, пытаясь разглядеть того,  кто
гнался за ним. Это его едва не погубило: он немедленно споткнулся и едва  не
растянулся на  асфальте,  с  огромным  трудом  удержав  равновесие.  Боль  в
растянутой  лодыжке  усиливалась  с  каждым  шагом,  а  шаги  преследователя
приближались с каждой секундой. Этот тип, похоже, не только  хорошо  прыгал,
но и бегал, как скаковая лошадь.
   У него словно прорезался третий глаз, расположенный на  затылке,  и  этим
глазом он будто наяву видел темную фигуру, которая гналась за ним по пятам и
должна была вот-вот настигнуть, повалить и, не  давая  опомниться,  заломить
руку с ключом до самого затылка,  чтобы  лежал  тихо  и  не  рыпался.  Когда
ощущение, что его сию же секунду схватят за шиворот, достигло непереносимой,
почти панической остроты, Перельман резко  остановился  и  крутнулся  вокруг
своей оси, наугад махнув зажатой в руке  тяжелой  железякой,  как  старинным
рыцарским мечом. Ключ со свистом  рассек  воздух  и,  к  большому  удивлению
Перельмана,  попал  именно  туда,  куда  было  нужно,  -  прямо  по   черепу
преследователя, на какой-нибудь сантиметр выше правого виска.
   Удар получился неожиданно сильным. От  этого  удара  неудобная  сдвоенная
рукоятка вырвалась из ладони  Михаила  Александровича.  Кувыркнувшись,  ключ
улетел в темноту и упал где-то там с глухим металлическим лязгом.
   Преследователь пошатнулся, тяжело мотнул головой, колени его подломились,
и он мягко, почти без шума упал на землю. Это было как в кино,  и  Перельман
испытал короткую вспышку злобной боевой радости. То была радость победителя,
выигравшего очередную смертельную схватку.  Теперь  поверженного  противника
следовало добить, но для этого  пришлось  бы  шарить  в  темноте,  отыскивая
проклятый ключ. Куда он хоть улетел-то?.. В какую сторону?
   У него над головой с шумом открылось окно.  В  подъезде  Белкиной  тяжело
громыхнула дверь, и Перельман увидел,  что  кто-то  неразличимый  в  темноте
бежит прямо к ним, светя  себе  под  ноги  карманным  фонариком.  Он  бросил
последний взгляд на поверженного противника и лишь теперь  увидел,  что  это
приятель Белкиной, который приезжал утром в школу вместе с журналисткой.  Не
фотограф, а другой - тот, что не задавал вопросов и вообще  делал  вид,  что
жутко скучает, а потом тихо смылся из музея и купил у этой  дуры  Ирочки  ее
проклятый натюрморт.
   Вспомнив о натюрморте, Перельман люто пожалел о том, что выронил ключ.  С
каким удовольствием он бы сейчас разнес череп этому негодяю, который погубил
его, от нечего делать разрушив все его мечты!
   Он повернулся спиной к подъезду  Белкиной  и,  хромая  сильнее  прежнего,
бросился в темноту.
   За ним никто не погнался, и через десять минут он благополучно подошел  к
своей машине совсем с другой стороны,  описав  для  этого  широкий  круг  по
темным дворам и избавившись по дороге от телогрейки и шапочки.
   Машина завелась, что называется, с полпинка, чего за ней не водилось  уже
очень давно. "Запорожцу" словно передалось паническое состояние  хозяина,  и
он вел себя просто идеально, лучше любой хваленой иномарки. Вскоре Перельман
уже захлопнул за собой дверь своей пустой, уже начавшей приобретать  стойкий
запах холостяцкого жилья квартиры и с облегчением привалился к ней спиной.
   Облегчение было кратковременным, а потом тоска навалилась  на  него,  как
тонна сырой земли, забила горло, наполнила ноздри и стала  медленно  душить.
Перельман съехал спиной по скользкому пластику двери и сел  на  пол,  свесив
голову между колен и обхватив руками затылок. В голове было пусто, и в груди
клубилась холодная сосущая пустота, и из  этой  непрозрачной  пустоты  вдруг
всплыла совершенно идиотская мысль о том,  что  его  семья  за  границей,  а
значит, носить передачи в тюрьму будет просто некому. Вот и живи там  теперь
без сигарет и без карманных денег...
   "Поесть, что ли, - подумал он  без  энтузиазма.  -  Ведь  с  самого  утра
маковой росинки во рту не было. И не спал уже почти двое суток... А в  СИЗО,
говорят, спят по очереди, потому что на всех просто не хватает коек...
   Бежать надо, вот что. Здесь я точно пропаду, это уже доказано.  И  бежать
нужно не завтра и даже не через час, а сию же секунду, пока не начали искать
и не перекрыли все дороги. Брать с собой этот треклятый сервиз,  садиться  в
машину и гнать, пока не кончится горючее, а потом поймать попутку и  рвануть
совсем в другом направлении. Пусть ищут ветра в  поле.  Денег  нет,  но  это
поправимо. Об аукционе можно забыть, о выезде за границу тоже, но свою шкуру
спасти еще можно. А сервиз... А что - сервиз? На войне как на  войне.  Можно
пилить и продавать частями - разным людям, в разных городах..."
   Он тряхнул головой, отгоняя  сон,  и  уперся  ладонями  в  пол,  готовясь
встать.
   И тут прямо над ним как гром с ясного неба грянул дверной звонок.
 
Глава 12 
 
   Когда  здание,  где  разместилась  редакция  "Свободных  новостей  плюс",
осталось далеко позади  и  стало  ясно,  что  погони  за  ними  нет,  Самсон
остановил машину и шумно перевел дыхание.
   - Блин, - сказал он, - вот вляпались!
   - Факт, - согласился с ним Борис, трогая челюсть. - Вляпались от души.
   - Ну, - со слезой в голосе проговорил Самсон, -  и  чего  теперь  делать?
Петровичу, что ли, звонить? Так он же нам за это шары пообрывает  и  к  ушам
подвесит!
   - Петровичу звонить нельзя, - подтвердил Самсон. - Слушай, но вот же  гад
какой!
   - Кто, Петрович?
   - Да нет, этот крендель, что за нами гнался. Замочить бы  его,  сучару...
Чего он все время под ногами вертится? Он что, телохранитель этой Белкиной?
   - А хрен его знает. Может, и телохранитель. Да наплевать мне на это.  Что
делать-то теперь? Эту машину он уже срисовал. Мы на ней к Белкиной теперь  и
на километр не подъедем. Боюсь, как бы не кончил нас Петрович. С  ним  шутки
плохи. Он любит, чтобы работали отчетливо, а кто не справляется, того  потом
долго ищут.
   - Ну-ну, - недоверчиво сказал Борис.
   - Хрен гну, - огрызнулся Самсон. - Что, не веришь? Так пойди  и  проверь.
Петровичу двоих быков в расход пустить - все равно что плюнуть. Нашего брата
по России столько пасется, что можно целую  армию  набрать,  лишь  бы  бабок
хватило. Надо что-то делать, братан. Кончит он нас, как пить дать кончит.
   - Тачку надо менять, - сказал Борис.
   - Легко сказать. - Самсон протяжно вздохнул. - А  вот  сделать  потруднее
будет. День на дворе, мудило! Или ты не заметил?
   - Ну тогда давай вешаться, - потеряв терпение, предложил Борис. - Что  ты
ноешь, блин, как бормашина?
   Самсон  открыл  рот,  чтобы  достойно  ответить  напарнику,  но  тут  его
мобильник,  лежавший  на  приборной  панели  под  лобовым   стеклом,   издал
мелодичную трель.
   Напарники переглянулись. Оба отлично понимали, кто им звонит, и  у  обоих
одновременно промелькнула одна и та же паническая  мысль:  неужели  Петрович
подстраховался, пустив за журналисткой еще один "хвост",  и  теперь  звонит,
чтобы вызвать их на ковер?
   Самсон нерешительно протянул руку и взял трубку. Борис смотрел на него во
все глаза, словно пытаясь по выражению лица напарника понять, о  чем  пойдет
речь.
   Звонил действительно Петрович.
   - Что у вас слышно? - ворчливо, но вполне спокойно осведомился он.
   - Все нормально, Андрей Петрович, - закатив глаза к потолку салона, нагло
солгал Самсон. - Кобылка в стойле.
   - Дома?
   - Нет, на работе. Тут одна сложность, Петрович... Крендель этот,  который
нас давеча.., гм.., ну про которого мы вам рассказывали...  Так  вот,  он  с
ней. Таскается за ней с самого утра.
   - Это хуже, - сказал Петрович. - Смотрите, как бы он вас не выпас. Второй
раз не прощу, понял? И вот еще что. До тех пор, пока он не свалит, вы к  ней
со своими разговорами не суйтесь. Костей не соберете, я этого парня знаю.
   - Прибрать бы его, Петрович, - просительно сказал Самсон. - Житья ведь от
него нету.
   - Цыц, дура! - рявкнул Мамонтов. - Ты по телефону  разговариваешь  или  у
себя в сортире газы выпускаешь? Думать же надо! Прибрать... Вот верните  то,
что он у вас отобрал, тогда и поговорим. Может быть, и вправду стоит об этом
подумать. Что-то часто я начал об него спотыкаться. Так ты все понял?
   Самсон подтвердил, что понял все отлично, и выключил телефон. Он  засунул
трубку в карман, попав ею в прорезь только  с  третьего  раза,  и  посмотрел
прямо в глаза Борису.
   - Ты прав, братан, - сказал он. - Надо искать другие колеса.
   Они потратили битых полчаса, пока нашли  наконец  машину,  которую  можно
было угнать без риска засыпаться. Это оказалась  проржавевшая  буквально  до
дыр "копейка" с покрытым радужными разводами лобовым стеклом.  Борис  курил,
стоя на стреме, а Самсон, вспомнив золотые  годы  отрочества,  ловко  вскрыл
дверцу при помощи карманного ножа. Это заняло у него двенадцать секунд.  Еще
десять секунд ушло на  то,  чтобы  оборвать  и  соединить  напрямую  провода
зажигания,  и  через  полминуты  ржавый  "жигуленок",  скрипя,  дребезжа   и
непроизвольно взревывая двигателем, выкатился на дорогу.
   - Вот  консервная  банка,  -  недовольно  проворчал  Самсон,  -  на  ходу
регулируя чересчур далеко отодвинутое водительское сиденье. - Как  на  таких
люди ездят?
   - Люди на таких не ездят, - успокоил его Борис. - На таких  ездят  только
лохи.
   Самсон повернул к себе зеркало заднего вида и озабоченно заглянул в него.
   - Ты чего? - спросил Борис.
   - Смотрю, сильно я похож на лоха или не очень, -  откликнулся  Самсон.  -
Вот ты, например, вылитый лох. Так и хочется с тобой в наперстки сыграть или
лохотрон для тебя крутануть...
   Они подъехали к редакции с другой стороны и издалека увидели, что  машины
их обидчика нет на прежнем месте. Это было  именно  то,  чего  они  боялись.
Похоже, пока они улепетывали  от  странного  знакомого  Петровича  и  меняли
машину, Белкина ускользнула. Впереди была еще половина  дня,  на  протяжении
которой пронырливая журналистка могла без их ведома провернуть кучу  дел.  И
кто знает, какие именно из этих ее дел могут затронуть  интересы  Петровича?
Мамонтов никогда не уточнял цели этой слежки,  просто  приказав  докладывать
ему о каждом шаге Варвары Белкиной.
   Перепуганный Борис отправился на  разведку  и  довольно  быстро  узнал  у
вахтера, что журналистка Белкина из здания не выходила. Вахтер  был  в  этом
уверен на сто процентов, но  Борис  все  же  поднялся  наверх  и  спросил  у
пробегавшего по коридору долговязого очкарика, где Белкина. "У  себя,  -  на
бегу ответил очкарик, махнув рукой  куда-то  вдоль  коридора,  -  работает."
После этого Борис успокоился, спустился вниз  и  успокоил  Самсона.  Белкина
по-прежнему оставалась на месте, а отсутствие  ее  телохранителя  было  даже
приятно, тем более что приказа следить за ним Борис и Самсон не получали.
   Они просидели в машине до самого вечера и совсем осатанели от безделья  и
скуки. За это время Самсон ухитрился проиграть Борису  полсотни  долларов  в
вульгарнейшее "очко" и к десяти часам вечера был занят тем, что  прикидывал,
на какие деньги будет жить до следующей получки. Двести пятьдесят Белкиной и
пятьдесят Борису в сумме давали триста долларов чистого убытка, а в  заначке
у давно отвыкшего считать  деньги  Самсона  лежало  всего  пятьсот.  Двухсот
долларов на две недели было катастрофически мало, а тут еще нужно платить за
ремонт и покраску машины,  которую  изуродовал  этот  псих  -  телохранитель
Белкиной...
   "Псих" немедленно  возник  на  горизонте,  словно  вызванный  из  небытия
мыслями Самсона. Самсон невольно выругался, сразу припомнив поговорку о том,
что не стоит поминать черта. Приятель Белкиной подрулил к подъезду редакции,
остановил свою машину через две машины от "жигулей", в которых сидели Самсон
и Борис, и вошел в здание.
   Вернулся он через каких-нибудь десять минут уже не один, а с Белкиной. За
время его отсутствия Самсон успел завести двигатель  и,  как  только  машина
Дорогина двинулась в путь, мягко тронул "копейку" с места.
   Преследовать  мощную  и  маневренную  иномарку  на   древних   "жигулях",
оставаясь при этом незамеченными, было чертовски тяжело. Самсон шипел сквозь
зубы  и  ругался  черными  словами,  все  время  путался  в  чересчур  тесно
поставленных педалях и поминутно сообщал Борису, что он в гробу видал  такую
работу. Впрочем, через  десять  минут  стало  ясно,  что  Белкину  везут  не
куда-нибудь, а домой,  и  Самсон  с  огромным  облегчением  отпустил  машину
Дорогина подальше.
   Они въехали во двор дома,  где  жила  Белкина,  как  раз  вовремя,  чтобы
увидеть, как ее приятель, торопясь изо всех сил, ворвался в подъезд.
   - Чего это он? - спросил Самсон у напарника. -Трахнуться забыли, что ли?
   Борис пожал плечами, и тут на лестничной площадке между вторым и  третьим
этажом со  звоном  и  грохотом  вылетело  окно.  Напарники  с  открытыми  от
удивления ртами наблюдали за тем, как из разбитого  окна  выпрыгнул  сначала
совершенно  незнакомый  тип  в  телогрейке  и  трикотажной  маске,   которая
полностью скрывала его лицо, а потом и приятель Белкиной.
   Тип в телогрейке бросился бежать вдоль стены дома,  заметно  припадая  на
левую  ногу.  Телохранитель  Белкиной  погнался  за  ним.  Он  нисколько  не
пострадал во время прыжка и быстро сокращал расстояние, которое отделяло его
от беглеца.
   - Сейчас заломает, - сказал Самсон.
   - Это еще бабушка надвое сказала, - возразил Борис. - Видал, что  у  того
хмыря в руке?
   - Не разберу что-то, - пробормотал Самсон. - Монтировка, что  ли?  Темно,
блин, и ведь не посветишь...
   Тип в телогрейке дохромал до угла дома, внезапно остановился  и  вдруг  с
разворота, совершенно неожиданно,  врезал  преследователю  по  черепу  своей
железякой.
   - Так его, козла! - обрадовался Борис.
   - Слушай, - задумчиво сказал Самсон, - а ведь Петровичу, наверное,  будет
интересно, что это за хмырь и  что  ему  понадобилось  от  нашей  журналюги.
Давай-ка за ним, только аккуратно. И трубу свою захвати! Если что,  звякнешь
мне. А я пока что отзвонюсь Петровичу, доложу обстановку и спрошу, как  быть
дальше.
   Борис без возражений вылез из машины и бесшумно  растворился  в  темноте.
Самсон проводил его взглядом, вынул из кармана трубку и быстро набрал  номер
телефона Петровича.  Больше  всего  он  боялся,  что  Мамонтов  не  ответит:
ситуация требовала принятия немедленного и однозначного решения, и брать  на
себя такую ответственность Самсон опасался.
   Петрович, хвала Всевышнему, оказался дома и ответил почти сразу.  Самсон,
как умел, коротко и ясно описал  ситуацию  и  спросил,  что  делать  дальше.
Разговаривая с Петровичем, он наблюдал за суетой на углу дома, где  валялся,
откинув копыта,  приятель  Белкиной.  Его  одолевало  беспокойство:  вот-вот
должна была подъехать "скорая", а там, глядишь, и менты подвалят...
   Петрович с ходу вник в ситуацию.
   - Так, - сказал он, - интересное кино... Говоришь, Борис  пошел  за  этим
фрайером? Это вы молодцы, хорошо сообразили. Вот что, Самсон. Делать вам там
больше нечего. Поговорить с этой бабой теперь  все  равно  не  удастся.  Она
сейчас у себя в квартире запрется и дверь,  наверное,  забаррикадирует,  так
что про разговоры с ней можно на время забыть. И вообще...  Пропасите-ка  вы
лучше этого фрайерка. Не наше дело, конечно, чего он там с  этой  телкой  не
поделил, но все-таки интересно. Расспросите его как  следует,  подробненько,
без спешки... Ты меня понял?
   - Понял, - ответил Самсон.
   - Тогда действуйте.
   По голосу Мамонтова чувствовалось,  что  он  доволен,  хотя  и  несколько
озадачен сообщением Самсона. Самсон воспрянул духом:  гроза,  к  которой  он
готовился, прошла стороной, да и двести пятьдесят  долларов,  приготовленные
для Белкиной, теперь были, можно сказать, в безопасности.
   Петрович действительно  был  доволен:  события,  о  которых  доложил  ему
Самсон, доказывали, что журналистка занялась каким-то новым  расследованием,
не имеющим  никакого  отношения  к  его  собственной  деятельности  на  ниве
отечественной порнографии.  Причем  расследование  это,  судя  по  последним
событиям, было весьма любопытным  и  результативным.  Утомленный  длительным
бездействием  Мамонтов  решил  разобраться  в  ситуации:  а  вдруг   Белкина
раскопала что-то, на чем можно погреть  руки?  А  если  для  этого  придется
кого-то потеснить, то Андрею Петровичу Мамонтову это не впервой...
   Через несколько минут Самсону позвонил Борис.
   - Заводи, -  скороговоркой  скомандовал  он.  -  Как  выедешь  на  улицу,
сворачивай налево. Только быстро, этот крендель уже садится в машину.
   Самсон подобрал напарника в сотне метров от выезда из двора.  Он  в  двух
словах передал Борису распоряжение Петровича,  прибавив  от  себя,  что  им,
похоже, удалось реабилитироваться. Борис в ответ  только  кивнул  головой  и
махнул рукой вдоль улицы.
   - Газу, - коротко скомандовал он. - Если не будешь  телиться,  догоним  в
два счета. У него желтый "запор". Старый, ушастый. Гони, Самсон!
   Самсон  удивленно  покрутил  головой  и  дал  газу.  Киллер  на   ушастом
"запорожце" - это ж надо! Телогрейка и древняя  непрестижная  машина  как-то
плохо вязались с  попыткой  убрать  известную  журналистку.  Это  было,  как
говорится, "не в уровень". Судя по всему, тип, который так  удачно  подвалил
крутого приятеля Белкиной, действовал на свой страх и риск, а это  означало,
что с ним можно не церемониться. Когда серьезный человек посылает одного  из
своих бойцов на мокрое дело, он должен позаботиться хотя бы о том,  чтобы  у
бойца был приличный транспорт, на  котором  в  случае  чего  можно  уйти  от
погони. Да и оружие в наше время не  проблема,  а  этот  тип  пришел  мочить
журналистку какой-то железякой... А раз за этим человеком никто не стоит,  с
ним можно беседовать, не опасаясь последствий.
   Они быстро нагнали желтый "запорожец"  и  сели  ему  на  хвост.  Водитель
"запорожца" явно не был  профессиональным  киллером:  он  даже  и  не  думал
петлять по городу, заметая следы и проверяя, нет ли за ним погони, а  просто
как ни в чем не бывало гнал по прямой, словно возвращался из  гостей  или  с
дачи, где занимался уборкой картофеля. Он не заметил слежки даже после того,
как свернул  с  оживленной  магистрали  на  тихую  улочку,  где,  кроме  его
"запорожца" и "жигулей" преследователей, не было ни одной движущейся машины.
Самсон даже немного заволновался, решив, что либо они погнались  не  за  той
машиной, либо водитель "запорожца" далеко  не  так  прост,  как  кажется,  и
старательно заманивает их в ловушку. Вот как заедет в  темный  двор  да  как
вынет из-под сиденья автомат - тут, как говорится, и сказочке конец...
   "Запорожец", не включая указателей поворота, нырнул в темный двор. Самсон
стиснул зубы и свернул следом. Это было рискованно, но Петрович платил им  с
Борисом именно за риск. Умнее было бы немного подождать на улице, но за  это
время  желтый  "запорожец"  мог  проехать  квартал  насквозь,  выскочить  на
параллельную улицу и безнадежно  потеряться  в  путанице  московских  дорог.
Поэтому Самсон лишь немного притормозил, переключился на вторую  передачу  и
вполз во двор следом за машиной Перельмана.
   Человек, за которым они следили, как раз выходил из машины. Телогрейки на
нем больше не было, так же как и  трикотажной  маски.  Самсон  с  удивлением
заметил, что на его переносице поблескивают очки, и  расслабился:  очкариков
он всерьез не воспринимал. Перельман был прав, полагая, что очки  превращают
их обладателя почти что в человека-невидимку,  от  которого  никто  не  ждет
никаких неприятностей.
   Самсон медленно проехал мимо  "запорожца"  и,  как  только  его  водитель
скрылся в подъезде, ударил по тормозам. Они выскочили из салона,  перебежали
узкую подъездную дорожку и тихо вошли  в  подъезд  как  раз  вовремя,  чтобы
услышать, как  наверху  звенят  ключи  и  щелкает  отпираемый  замок.  Борис
бесшумными прыжками взлетел по лестнице и, вытянув шею, посмотрел вверх.
   Наверху хлопнула дверь. Борис  удовлетворенно  кивнул  оставшемуся  внизу
Самсону и махнул рукой: пошли. Самсон с сомнением почесал в  затылке,  но  в
конце концов тоже кивнул и стал подниматься по  лестнице.  Борис  был  прав,
время терять не стоило. Похоже, они имели дело  со  стопроцентным  лохом,  с
дилетантом, которого шустрая журналистка просто довела до  ручки.  Возможно,
она мимоходом раскопала какой-то его мелкий грешок, а может быть, просто  не
захотела лезть к нему в постель. Самсон очень сомневался в том, что за  этим
нападением стоит что-то серьезное, но ему и в голову не приходило ослушаться
отданного Петровичем прямого приказа.
   Шедший впереди Борис остановился и указал на нужную дверь. Самсон коротко
мотнул головой, предлагая напарнику отойти в сторонку  и  не  торчать  перед
дверным глазком. Борис шагнул вправо и прижался  к  стене  рядом  с  дверью.
Самсон снова почесал в затылке, прикидывая, что  сказать  хозяину  квартиры,
решил, что это не так уж важно,  и  ткнул  толстым  указательным  пальцем  в
кнопку дверного звонка.
 
*** 
 
   Перельман вздрогнул всем телом. "Неужели за мной? -  подумал  он.  -  Так
быстро?"
   Стараясь не шуметь, он повернулся к  двери  лицом  и  прильнул  глазом  к
окуляру глазка. Он увидел искаженное выпуклой  линзой  абсолютно  незнакомое
лицо, на котором застыло туповатое сердитое выражение. Лицо было круглое как
блин, с маленькими темными глазами и со здоровенным синяком на левой  скуле.
Немного ниже лица виднелся воротник темной рубашки,  но  не  синевато-серой,
как у милиционера, а  скорее  темно-коричневой.  В  общем,  на  руководителя
группы захвата этот тип был совсем не похож, хотя кто  знает,  на  кого  они
похожи, эти руководители групп захвата? Сериалы про ментов  -  это  одно,  а
настоящие менты - это совсем другое,  хотя  те  же  сериалы  вовсю  пытаются
убедить зрителя, что менты - это не особая раса и даже не национальность,  а
точно такие же люди, как и все остальные...
   Звонок повторился - нетерпеливый,  резкий.  Пошел  ты  к  черту,  подумал
Перельман. Нет меня, и весь разговор. Хотя свет  в  прихожей  горит,  и  это
отлично видно и через глазок, и через  кухонное  окно.  И  соседи  наверняка
слышали, как я хлопнул дверью... И потом, всю жизнь в квартире все равно  не
просидишь. Да и не дадут отсидеться, просто вышибут дверь,  да  еще  и  бока
намнут, чтобы не умничал...
   - Кто там? - осторожно спросил он.
   - Конь  в  пальто!  -  грубо  ответил  стоявший  на  лестничной  площадке
круглолицый человек. - Где тебя носит, хозяин? У соседей снизу в  хате  воды
по колено, вот-вот потолок рухнет, а он где-то гуляет!  Открывай,  сантехник
я!
   - С-сантехник? -  переспросил  Перельман.  Это  уже  напоминало  какой-то
водевиль. Он сам полдня изображал сантехника И вот,  пожалуйста...  Вряд  ли
милиция стала бы работать так топорно, повторяя его собственный незатейливый
прием.  Так  что  скорее  всего  это  действительно  сантехник...  -  А  что
случилось?
   - Твою  мать!  -  прорычал  сантехник.  -  Весь  стояк  залило,  вот  что
случилось! Над тобой сухо, а под тобой мокро до первого этажа. Трубу у  тебя
прорвало, вот что случилось! Открывай, пока  я  ментов  не  вызвал!  Позовем
слесаря, взломаем дверь, тогда тебе мало не покажется!
   Перельман совсем растерялся. В квартире было тихо, вода нигде не  шумела,
но, с другой стороны, мало ли в каком месте  могло  прорвать  старую  ржавую
трубу? Он хотел сходить и проверить все самолично, но его остановила  угроза
сантехника вызвать милицию. Его упорное нежелание  открыть  дверь  работнику
аварийной службы покажется участковому подозрительным.., или не покажется?
   "Сантехник" опять надавил на кнопку звонка и на сей раз не  стал  убирать
палец. Непрерывное  электрическое  дребезжание  давило  Перельману  на  уши,
сверлило невыспавшийся перевозбужденный мозг, не давало думать.  Сейчас  ему
хотелось только одного: сделать так, чтобы это дребезжание прекратилось.
   Он повернул барабанчик замка,  приоткрыл  дверь,  и  в  то  же  мгновение
Самсон,   который   на   самом   деле   был   вовсе   не    штангистом,    а
боксером-разрядником, нанес ему  свой  коронный  удар  в  подбородок.  Перед
глазами у Михаила Александровича полыхнуло полотнище  ослепительного  белого
пламени, челюсти лязгнули. Он отлетел к противоположной  стене,  ударился  о
нее лопатками, приложился затылком и обрушился на пол, потеряв сознание.
   Первым, что он ощутил, придя в себя,  была  тупая  боль  в  затылке.  Еще
ничего не понимая и не помня,  что  с  ним  произошло,  Перельман  попытался
потрогать затылок и с изумлением обнаружил, что не может  пошевелить  рукой.
Вторая рука тоже отказывалась работать, хотя он чувствовал, как  напрягаются
мышцы, пытаясь преодолеть сопротивление непонятной силы, которая  удерживала
на месте его конечности.
   - Смотри-ка, - услышал он смутно знакомый голос, - очухался.
   Перельман напрягся и вспомнил, кому принадлежал  этот  голос.  Он  слышал
его, когда беседовал сквозь дверь с "сантехником". Потом он открыл дверь,  и
тут что-то произошло - что-то неожиданное  и,  судя  по  результатам,  очень
скверное.
   Ощущение большой беды окатило его, как ведро ледяной воды, разом вымыв из
головы обморочную муть. Он даже вздрогнул, будто на него и  впрямь  плеснули
водой. Происходило что-то непонятное и жуткое. Оставалось  только  выяснить,
что именно.
   Для этого было необходимо открыть глаза, но Михаил Александрович  немного
помедлил, прежде чем сделать это. Честно говоря, открывать глаза было просто
страшно.  На  ум  невольно  пришло  сравнение  с  дверью,  которую  он   так
опрометчиво распахнул, впустив в дом неприятности.
   Где-то совсем рядом послышался металлический  щелчок,  вжикнуло  колесико
зажигалки, и потянуло табачным дымом. Перельман собрался с  духом  и  открыл
глаза.
   То, что он увидел, превзошло самые худшие  его  ожидания.  Отвратительнее
всего было то, что увиденное нисколько не проясняло ситуацию.
   Он лежал животом на большом обеденном столе в собственной гостиной.  Край
стола упирался ему в живот, руки были вытянуты вперед, как у  ныряльщика,  и
стянуты веревкой, другой конец которой  исчезал  под  противоположным  краем
стола и был, по всей видимости, привязан к ножке. Веревка показалась Михаилу
Александровичу знакомой, и в следующее мгновение  он  узнал  бельевой  шнур,
который был натянут у него в ванной.
   Своих ног Перельман не видел, и ему потребовалось некоторое время,  чтобы
понять, что они широко расставлены в стороны и по одной примотаны  к  ножкам
стола - по всей видимости,  все  тем  же  бельевым  шнуром.  Ягодицы  слегка
замерзли, и Михаил Александрович с новым испугом понял, что  ниже  пояса  на
нем  ничего  нет.  Ему  мигом  вспомнились  его  собственные  размышления  о
прогрессивных методах ведения допроса,  которыми  он  развлекался,  сидя  на
подоконнике в подъезде Белкиной. Это было страшно и непонятно: кто-то словно
читал его мысли, с изуверской  последовательностью  претворяя  их  в  жизнь.
Сначала эта старая байка про сантехника, а теперь эта  унизительная  поза...
Но кто этот человек и зачем ему это нужно?!
   Он с трудом повернул зажатую между  вытянутыми  вперед  руками  голову  и
посмотрел через плечо в ту сторону, где недавно слышал щелчок зажигалки.  Он
увидел "сантехника", который сидел в его любимом кресле, развалившись в  нем
как хозяин и закинув ногу на ногу. "Кто вы такой?" - хотел  спросить  Михаил
Александрович, но вместо вопроса послышалось лишь нечленораздельное мычание.
Только теперь до Перельмана дошло, что рот у него заклеен - вероятнее всего,
клейкой лентой, которую он сам купил на прошлой неделе,  чтобы  заклеить  на
зиму окна, и которая валялась на подоконнике на самом видном месте.
   - С добрым утром, - сказал "сантехник". - Ты извини, мужик, что  мы  тебе
пасть залепили. Орать ты, конечно, не станешь, это не в твоих интересах,  но
береженого Бог бережет. Вдруг ты псих или просто не успеешь въехать,  что  к
чему... Ты не бойся, мы не менты. Мы - свои ребята, и ты нам сейчас ответишь
на парочку вопросов  -  честно,  без  гнилого  базара,  как  своим  корешам.
Говорить будем коротко и ясно, чисто по делу, понял? А если не понял, то  мы
тебя для  ясности  поимеем  по  разику.  Попка  у  тебя  крепенькая,  как  у
гимнасточки, так что кайф будет полный. Мне, братан, на зоне понимающие люди
объяснили, что пидора поиметь не в падлу.
   Перельман замычал.
   - Что, ты не пидор? - очень натурально удивился  "сантехник".  -  Ну  так
ведь это недолго поправить. Зато на зоне тебе проще будет. Тебя  там  примут
как родного, приласкают, обогреют... Тебе понравится,  поверь.  Ну  что,  мы
договоримся или сначала поиграем?
   Перельман стиснул зубы и ничего не ответил. Он понимал одно:  "сантехник"
и его невидимый приятель - или приятели?  -  не  имеют  к  милиции  никакого
отношения. Это были бандиты, и они не собирались шутить.  Сопротивляться  он
не мог, а плакать и просить  пощады  было  бесполезно:  что  захотят,  то  и
сделают, и наверняка изнасилование - не самое  страшное  из  того,  что  они
могут сотворить с беззащитной жертвой.
   - Молчит, падло, - удивленно сказал Самсон и посмотрел на  Бориса.  Борис
стоял  позади  распятого  в  унизительной  позе  Перельмана   и,   поигрывая
никелированной "зиппо", оценивающе разглядывал голый зад хозяина квартиры. -
Ну, кто первый?
   - Не знаю, - лениво сказал Борис. - Как-то мне... А вдруг он заразный?
   - А ты его продезинфицируй, - весело предложил Самсон.
   - Это мысль, - обрадовался Борис и со щелчком откинул крышечку зажигалки.
   Перельман услышал  этот  щелчок  и  почувствовал  слабое  тепло  в  самой
интимной части своего организма.
   Инстинктивно он попытался сдвинуть ноги, чтобы хоть как-то защититься, но
добился только того, что ножки старого стола протестующе  скрипнули.  Старый
стол был сработан на совесть.
   По мере того как  Борис  подносил  зажигалку  ближе,  тепло  усиливалось,
постепенно  переходя  в  жар,  в  жжение,   в   невыносимую   боль.   Михаил
Александрович  услышал  слабое  потрескивание,  и  его   ноздрей   коснулась
удушливая вонь паленых волос. Он рванулся изо всех сил и  отчаянно  замычал,
вертя головой из стороны в сторону. По его щекам струились  слезы,  из  носа
текло, но он этого не замечал. Им овладел животный ужас.  Воображение  вышло
из-под контроля и, набирая  обороты,  пошло  рисовать  ему  яркие  картинки,
иллюстрировавшие  предстоящие  пытки:  огонь,  железо,   ранящие   угловатые
предметы,  грубо  проталкиваемые   внутрь   беззащитного   организма   чужой
равнодушной рукой... Ожидание пыток было во сто крат страшнее реальной боли,
и Перельман чувствовал, что теряет рассудок.
   Потом боль прекратилась. Самсон лениво поднялся с кресла, подошел к столу
и, наклонившись, заглянул Перельману в лицо.
   - Ну, так как, - спросил он, - будем говорить или продолжим наши игры?
   Перельман кивнул так  энергично,  что  ударился  разбитым  подбородком  о
крышку стола. Он не обратил внимания на эту новую  боль,  купаясь  в  волнах
огромного облегчения. Все было предельно просто.  Избежать  предстоящих  мук
ничего не стоило, нужно было только говорить правду. Говорить правду  -  это
так легко! Не надо ничего  выдумывать,  не  надо  следить  за  своим  лицом,
изворачиваться, лгать и бояться  разоблачения.  Нужно  просто  открыть  рот,
расслабиться, дать себе волю, и правда выльется из тебя сама,  как  вода  из
перевернутого  кувшина.   Михаил   Александрович   понимал,   что   инстинкт
самосохранения окончательно подавил в нем разум, но не  мог  ничего  с  этим
поделать. Он знал, что этот инстинкт хорош для мыши или зайца. Он заставляет
их прятаться и убегать, чтобы не быть съеденными. Но отношения между  людьми
гораздо сложнее, чем между кошкой и мышью, и здесь древние  инстинкты  очень
часто подводят, оборачиваясь против тех, кто слепо ими  руководствуется.  Он
знал это,  но  его  воля  была  сломлена,  и  сил  сопротивляться  инстинкту
самосохранения просто не осталось.
   Самсон  рывком  освободил  его  рот   от   пластыря   и   сунул   Михаилу
Александровичу в самое лицо любовно отполированное узкое лезвие ножа.
   - Учти, козел, - без тени прежнего ленивого благодушия предупредил он,  -
вякнешь хоть раз - заткну пасть no-новой и больше разговаривать с  тобой  не
стану. Для начала отчекрыжу вот этой хреновиной твои висюльки, потом расклею
твой хавальник, засуну их туда и снова заклею. Понял?
   - По.., понял, - с трудом выдавил из себя Перельман.
   - Вот и молодец. Тогда давай рассказывай. Только не финти. Я же вижу, что
ты уже спекся. Не надо идти на попятную и наживать  новые  неприятности.  Мы
ведь на тебя только чуть-чуть нажали, а можем нажать и посильнее - так,  что
дерьмо из ушей полезет. Лучше давай  не  будем  ссориться.  Ты  зачем  хотел
журналистку замочить? Давай  излагай  по  порядку,  и  чтобы  без  наводящих
вопросов.
   Перельман предпринял последнюю попытку сопротивления.
   - Я не понимаю, о чем вы говорите, - дрожащим голосом пробормотал  он.  -
Какая жу...
   Договорить ему не  дали.  По-прежнему  стоявший  позади  него  Борис  без
предупреждения ударил его носком ботинка прямо в то место,  которое  сегодня
уже подверглось жестокому обращению со стороны Белкиной. Перельман  замычал,
извиваясь на столе и пытаясь сдержать крик. К  горлу  вдруг  подкатил  тугой
комок, рот наполнился горечью, и Михаила Александровича стошнило  желудочным
соком, благо он ничего не ел уже целые сутки.
   - Ну и свинья же ты, мужик, - сказал ему Самсон. - Тебя же предупреждали!
Вот и лежи теперь мордой в собственной блевотине, урод... А попробуешь опять
нам лапшу на уши вешать - зуб даю, сделаю, что обещал. Говори, животное!
   Рассказ Перельмана  был  коротким,  но  весьма  содержательным.  Пока  он
говорил, Борис сходил в прихожую и принес оттуда клетчатую сумку с сервизом.
Он раздернул "молнию", запустил в сумку руку, покопался там и извлек чашку -
ту самую, с которой Михаил Александрович когда-то пытался  счистить  толстую
пленку окисла. Слушая сбивчивый  рассказ  Перельмана,  он  продемонстрировал
Самсону сверкающее чистым солнечным блеском пятно на боку чашки. Самсон взял
у него чашку, повертел перед  глазами,  зачем-то  перевернул  и  внимательно
осмотрел донышко, словно рассчитывая обнаружить там клеймо с  пробой.  Потом
он потянул из-за пазухи висевшую у него на шее золотую цепь и приложил ее  к
отчищенному Перельманом пятну, сравнивая цвет и блеск металла.
   - Хрен его  знает,  -  сказал  он  Борису,  когда  Перельман  замолчал  и
обессиленно улегся щекой в кисло воняющую лужу собственной рвоты. -  Похоже,
что не врет, но я в этих делах мало что понимаю.
   Борис вынул из сумки еще одну чашку, осмотрел со всех сторон и взвесил на
ладони.
   - Тяжеловата для меди, - сказал он. -  Давай  решать,  братан.  Есть  два
варианта: либо мы сейчас звоним Петровичу и докладываем ему  все  как  есть,
либо тихо линяем и становимся богатыми.
   Самсон криво ухмыльнулся.
   - Ты мне брат, - с почти  комичной  серьезностью  сказал  он,  -  поэтому
добазаримся так: ты этого не говорил, я этого не слышал.  Богатыми-то  мы  с
этой хреновиной, может, и станем, но ненадолго.  Потратить  богатство  мы  с
тобой точно не успеем. Петрович нас из-под земли достанет, у него  ручищи  -
ого-го!
   Борис вздохнул. Мечта о  неожиданно  свалившемся  с  неба  богатстве  уже
успела отравить его мозг своими ядовитыми миазмами, но не  настолько,  чтобы
он не понимал, что Самсон прав. Петрович отыщет их рано или поздно, и  тогда
дело не ограничится угрозами. Умереть  легко  и  быстро  тоже,  пожалуй,  не
удастся. Он тяжело вздохнул и вынул из пачки сигарету.
   - Звони, - сказал он, прикуривая.
   Услышав щелчок зажигалки, Перельман вздрогнул  всем  телом.  Борис  убрал
зажигалку в карман, покосился на пленника и брезгливо поморщился. Он понятия
не имел, как повел бы себя на месте этого очкарика, возомнившего себя крутым
грабителем, но вид  сломленного,  раздавленного  животным  страхом  даже  не
смерти, а просто физической боли человека вызывал  у  него  отвращение,  как
будто на столе был распластан огромный отвратительный слизняк.
   Самсон тоже закурил и  набрал  номер  Мамонтова.  Вслушиваясь  в  длинные
гудки, он посмотрел на часы  и  вздохнул:  был  почти  час  ночи.  Петрович,
конечно, не спит, ждет звонка, но вот им с Борисом выспаться не помешало бы.
Все эти шпионские страсти  буквально  осточертели  Самсону,  тем  более  что
слежка за Белкиной поглощала практически все его время. Журналистка  жила  в
свое удовольствие, с утра до ночи носясь по городу или, наоборот, до полудня
не вылезая из постели, а они с Борисом вынуждены были повсюду  таскаться  за
ней, как будто у них не нашлось бы дел поинтереснее...
   Когда Петрович ответил на звонок, Самсон подробно и обстоятельно  изложил
ему все, что узнал у Перельмана.  Мамонтов,  который,  в  отличие  от  своих
бойцов, был в курсе  некоторых  новостей  культуры  и,  в  частности,  видел
телевизионный репортаж о басмановском чайнике, сразу оценил ситуацию  и  все
возникающие в связи с нею перспективы  -  как  приятные,  так  и  не  очень.
Поверить в то, что школьный учитель  нашел  и  похитил  драгоценный  сервиз,
которому, учитывая его происхождение и историю,  теперь  буквально  не  было
цены, было тяжело, а не поверить - глупо. Вдруг сервиз все-таки именно  тот?
Бывают же на свете чудеса... Если сервиз окажется подделкой, от  него  будет
очень легко избавиться, просто утопив в какой-нибудь реке,  но,  если  из-за
обыкновенной недоверчивости настоящее  сокровище  ускользнет  на  сторону  и
достанется кому-то другому, это будет настоящим ударом. Петрович  представил
себе, как однажды утром разворачивает  газету  и  читает  набранный  крупным
шрифтом заголовок: "Сервиз работы Фаберже обретает  вторую  жизнь"  или  еще
какую-нибудь глупость в этом же роде, и у него на лбу моментально  выступила
обильная испарина. На такую ошибку он просто не имел права,  тем  более  что
сейчас как никогда нуждался в живых деньгах.
   - Посуда там? - спросил он, хотя и без того  понимал,  что,  не  подержав
сервиз в руках,  Самсон  вряд  ли  решился  бы  рассказывать  ему  такие  не
правдоподобные байки.
   - Тут, - сказал Самсон. - Упакована в сумку, с какими челноки по  базарам
мотаются. Умора, Петрович! Этот лох ее в стенном шкафу держал, прямо у  себя
в прихожей. Даже ехать никуда не надо.
   - Угу, - сказал Петрович. - Тогда все очень просто. Берите сумку и  прямо
ко мне. Да не вздумайте потерять  ее  по  дороге!  Узнаю,  что  схитрили,  -
пеняйте на себя.
   - Как можно! - возмутился Самсон. - Да чтобы мы...
   - Не ври, я этого не люблю, - оборвал его Мамонтов. - Если вы об этом  не
думали, значит, вместо голов у вас  мясницкие  колоды.  А  если  подумали  и
решили не делать глупостей, значит, мозги у вас работают как надо, и я  вами
доволен. Только врать мне не надо, я по голосу слышу, когда врут.
   - Ясно, Петрович, - смиренно сказал Самсон. - А с этим что?
   - Это с лохом вашим, что ли? Мне он не нужен. Делайте что хотите,  только
чтобы я о нем больше не слышал. Мне не нужны проблемы, а от него,  по-моему,
проблем будет выше крыши. Он же дурак, его завтра прямо  с  утра  повяжут  и
расколют на первом же допросе... Улавливаешь?
   - Улавливаю, - вздохнул Самсон. В свое время он отсидел шесть лет за  то,
что изувечил своего приятеля, подравшись с ним по  пьяному  делу,  и  теперь
считал себя бывалым человеком. Но убивать людей ему еще не  приходилось,  и,
когда дошло до дела, он почувствовал себя крайне неуютно.
   Он выключил телефон, убрал его в карман и посмотрел на Бориса.  Перельман
тихо всхлипывал, упираясь мордой  в  стол,  и  Самсон,  пользуясь  тем,  что
пленник его не видит, указал на него глазами и сделал красноречивый  жест  -
чиркнул себя по кадыку отставленным в сторону большим пальцем.
   У Бориса округлились глаза: к такому  повороту  он  тоже  не  был  готов.
Самсон снова вздохнул и  оторвал  от  катушки  новый  кусок  клейкой  ленты.
Услышав знакомый звук, Перельман снова вздрогнул  и  поднял  голову.  Самсон
воспользовался этим и ловко  заклеил  ему  рот.  Теперь,  когда  беспомощная
жертва лишилась возможности кричать, можно было поговорить.
   - Петрович велел его убрать, - сказал Самсон.
   - Блин, - пробормотал Борис.
   - А ты чего хотел? - с насмешкой спросил Самсон, очень довольный тем, что
подельник трусит даже больше,  чем  он  сам.  -  После  такой  милой  беседы
отпускать  его  нам  не  резон.  Да  заткнись   ты,   петушина,   не   мешай
разговаривать! - прикрикнул он на Перельмана, который извивался и  мычал  на
столе.
   - Н-не знаю, - неуверенно промямлил Борис. - Ну, если надо, кончай его..,
как-нибудь.
   - И откуда ты такой умный? - удивился Самсон.  -  Кончать,  да?  А  ты  в
сторонке постоишь, посмотришь... Или, может быть, вообще домой пойдешь, чтоб
не мараться? Короче, братан, бери его за патлы и держи покрепче, чтоб башкой
не дергал. Щас мы его, муфлона, сделаем без шума и пыли...
   Позеленевший Борис навалился на Перельмана, схватил его  одной  рукой  за
волосы, а другой за подбородок и задрал его голову как  можно  выше.  Самсон
оторвал еще один кусок  пластыря,  но  посмотрел  на  Перельмана  и  отложил
пластырь в сторону. Пошарив глазами по сторонам, он подобрал  валявшиеся  на
полу трусы Михаила Александровича и тщательно,  сильно  нажимая,  вытер  ему
мокрые щеки и нос.
   - Пластырь не возьмется, - объяснил он Борису  и  тут  же  одним  быстрым
движением залепил Перельману ноздри.
   Перельман забился, как выброшенная на берег рыба.
   - Держи, сука! - зарычал Самсон на  приятеля,  увидев,  что  тот  ослабил
хватку. - Дело надо делать до конца, а то  потом  опять  начинать  придется.
Держи крепче!
   Он налепил на ноздри Перельмана еще три или четыре полосы клейкой  ленты,
прежде чем остался доволен результатами своей работы. К этому  времени  лицо
пленника приобрело фантастический  багровый  оттенок,  глаза  выкатились  из
орбит, а бился он так, что казалось,  еще  немного  -  и  не  выдержат  либо
веревки, либо стол.
   - Оставь его, - сказал Самсон. - Аида на кухню, перекурим. Потом вернемся
и оформим все как положено.
   Для верности они выкурили по две сигареты  подряд,  хотя  обоим  хотелось
поскорее  покончить  со  своим  неаппетитным  делом.  Лицо  Бориса  все  еще
сохраняло неприятный зеленоватый оттенок,  да  и  Самсон  выглядел  немногим
лучше. Доносившиеся из гостиной мычание и  глухая  возня  скоро  стихли,  но
приятели еще долго не решались войти в комнату, чтобы убедиться в  том,  что
дело сделано.
   - Пошли, - сказал наконец Борис. - Надо кончать  и  сваливать  отсюда  на
хрен, пока я с ним рядышком не лег.
   Они отвязали труп от стола, освободили его лицо от липкой  ленты,  одели,
брезгливо морщась, и отнесли на кухню,  положив  возле  газовой  плиты  так,
чтобы голова оказалась в открытой духовке. Самсон открыл все пять кранов,  и
газ со свистом начал растекаться по кухне. Борис  взял  в  гостиной  тяжелую
сумку, засунул в карман катушку с лентой и снятые с лица Перельмана  обрывки
и вместе с Самсоном покинул квартиру учителя, испытывая огромное облегчение.
Глава 13
 
   Дорогин открыл глаза, уперся  ладонями  в  шершавый  асфальт  и  сел.  Он
отлично помнил, где находится и что с  ним  произошло,  и  хотел  продолжать
погоню, но его голова явно была с этим не согласна.  Она  страшно  болела  и
кружилась так, что время от времени он переставал понимать, где у него верх,
а где низ. "Здорово он меня гвозданул", - подумал Муму и все-таки  попытался
встать. Эта неудачная попытка отняла у него остаток  сил,  и  он  привалился
спиной к шероховатой стене дома.
   - Эй, земляк, - позвал его кто-то, -  ты  как,  очухался?  "Скорую"  тебе
вызвать?
   Дорогин с трудом перекатил тяжелые, как свинцовые  шары,  глаза  влево  и
увидел сидевшего перед ним  на  корточках  мужчину  в  спортивных  брюках  с
лампасами, нательной майке без рукавов  и  в  домашних  шлепанцах.  Грудь  у
мужчины густо заросла жестким черным  волосом,  и  от  вида  этой  кучерявой
шерсти Дорогина почему-то замутило.  Он  отвел  взгляд  от  мужчины  и  стал
смотреть в землю, борясь с тошнотой.
   - Ты кто? - спросил он первое, что пришло в голову.
   - Да Белкиной сосед, - охотно сообщил мужчина. - Она как заорала, я и  не
заметил, как на лестнице оказался. Смотрю, на  площадке  никого,  все  двери
закрыты, а потом  внизу  стекло  посыпалось...  Крепкая  у  тебя  черепушка,
земляк. Знаешь, чем он тебя причесал? Глянь-ка.
   Дорогин услышал приглушенный металлический лязг  и  увидел  возле  самого
своего лица большой газовый ключ с тяжелой сизой  головкой.  Ему  вспомнился
тусклый отблеск уличного фонаря на каком-то металлическом предмете,  который
стремительно и неотвратимо приближался к нему из темноты, и он как-то  сразу
понял и ощутил, что болит у него не просто голова,  а  ее  правая  половина,
которая, как ему показалась,  целиком  превратилась  в  мерно  пульсирующую,
налитую кровью гулю.
   - Ой-е... - сказал он, морщась от  боли.  -  Вот  гад...  Давно  я  здесь
валяюсь?
   - Да минут десять уже,  -  ответил  мужчина,  зябко  ежась  от  вечернего
холодка. - Ну, может, не десять, а семь... Сиди,  сиди,  его  теперь  уж  не
догонишь. Я нарочно никуда звонить не стал, ждал, пока ты  очухаешься.  Мало
ли из-за чего под Варькиной дверью драка может случиться! Она баба приятная,
умная, но баба все ж таки, да и характер у нее веселый... Не поделили вы ее,
что ли?
   - Вроде того, - расплывчато ответил  Дорогин.  Он  понемногу  приходил  в
себя. - С Варварой все в порядке?
   - А что ей сделается? Да вон она сама, несется на всех парах!
   Сергей повернул голову и посмотрел вдоль стены дома в  сторону  подъезда,
где жила Варвара. Он увидел какой-то смутный силуэт, который  приближался  к
ним. Когда  бегущий  человек  попадал  в  падавшие  из  окон  полосы  света,
становилось видно, что это действительно Варвара и что  она  на  самом  деле
торопится изо всех сил.
   Варвара добежала наконец до места,  где  отдыхал  после  своей  неудачной
погони Дорогин, и присела на корточки. В  руке  у  нее  Сергей  с  некоторым
изумлением разглядел пистолет -  тот  самый,  который  он  отнял  у  Бориса,
казалось, сто лет назад и оставил Варваре для самообороны.
   - Живой? - выдохнула Варвара, хватая  его  за  руку.  -  Господи,  как  я
перепугалась!
   - Как ты перепугалась, слышал весь  дом,  -  сообщил  Варваре  ее  сосед,
который все еще не  заметил,  что  Белкина  вооружена.  -  Это  было  почище
пожарной сирены.
   Белкина открыла рот, чтобы ответить, но тут  Дорогин  крепко  стиснул  ее
ладонь и твердо взглянул ей прямо в лицо:  общительному  соседу  было  вовсе
необязательно знать подробности ночного происшествия. Этот многозначительный
взгляд остался без ответа, поскольку в темноте Варвара не  могла  разглядеть
выражения лица Дорогина, но его рукопожатие было достаточно красноречивым, и
Белкина, которая в силу своих профессиональных обязанностей не раз бывала  в
острых ситуациях, мгновенно сообразила, что к чему.
   - А, Юрик, - сказала она, делая вид, что только сейчас заметила соседа. -
Привет. Извини, что тебе из-за меня пришлось побегать.
   - Ради такой женщины можно  хоть  сто  километров  пробежать,  -  ответил
галантный Юрик, зябко потирая ладонями голые плечи. -  Ради  тебя,  Варвара,
можно даже железкой по кумполу получить. Я бы, например, не отказался,  лишь
бы цель оправдывала средства.
   - Хорошо, - сказала Варвара, - в следующий раз  получишь,  я  договорюсь.
Помоги мне его поднять.
   - Спокойно, - сказал Дорогин. - Не надо, ребята, я сам.
   В  голове  у  него  немного  прояснилось,   и   он   действительно   смог
самостоятельно  подняться  на  ноги,  придерживаясь  при  этом   за   стену.
Оказалось, что все не  так  страшно,  как  представлялось  поначалу.  Голова
болела по-прежнему, и на ней  повыше  правого  виска  вздулась  внушительная
шишка. Кожа в этом месте была рассечена и кровоточила,  но  череп,  судя  по
всему, был  цел  и  невредим,  и  никакой  опасности  для  жизни  полученная
Дорогиным травма не представляла.
   "Вот стервец, - подумал он о человеке,  который  наградил  его  увесистым
ударом. - Попади он сантиметра на три, на четыре ниже, и мне бы сейчас ни  о
чем не надо было думать..."
   - Ну что, Ромео, - спросил Юрик, который, похоже, окончательно замерз,  -
сам добредешь или все-таки помочь?
   - Сам, - сказал Муму. - Спасибо, друг. Дальше я сам.
   - Это понятно, - вздохнул Юрик. - Дальше-то поприятнее будет. Ну тогда  я
пошел, пока меня какая-нибудь инфлюэнца не одолела.
   - Хороший у  тебя  сосед,  -  сказал  Варваре  Дорогин,  когда  Юрик,  не
переставая растираться и  смешно  семеня  по  асфальту  обутыми  в  домашние
шлепанцы ногами, скрылся в подъезде.
   - Чем же это он такой хороший?  -  спросила  Белкина,  на  всякий  случай
придерживая его за талию.
   - Твой вопль наверняка слышал весь подъезд, - пояснил Муму, - а  выскочил
он один.
   - Просто он, во-первых, не женат, -  равнодушно  ответила  Варвара,  -  а
значит, поймать его за штаны и  не  пустить  на  поиски  неприятностей  было
просто некому. А во-вторых, он уже второй год пытается подбить мне клинья.
   - Его можно понять, - сказал Сергей. - Слушай, Варвара, можно  я  немного
посижу у тебя? До сих пор звездочки перед глазами  летают.  Хорошо  он  меня
долбанул, от всей души. Ты его разглядела?
   По дороге от угла дома до своего  подъезда  Варвара  подробно  рассказала
Сергею, что произошло на лестничной площадке перед ее дверью,  и  попыталась
описать внешность нападавшего. Это описание  не  дало  Дорогину  практически
ничего:  телогрейка,  трикотажная  маска  с  прорезями  для  глаз,   джинсы,
кроссовки, рост немного выше среднего, широкие плечи... Под  такое  описание
мог подойти кто угодно.
   - Подумай, Варвара, - сказал Дорогин, поднимаясь по лестнице. - У тебя же
профессиональная наблюдательность и память, как у компьютера. Должно же быть
что-то, что отличает этого типа от миллионов других. Цвет глаз, например...
   - Какой цвет глаз, когда он был в очках! - раздраженно ответила Варвара и
махнула рукой с зажатым в ней пистолетом. Дорогин заметил, что  на  сей  раз
оружие стоит на боевом взводе, и осторожно отобрал у Варвары пистолет.
   -  Очки,  говоришь?  -  задумчиво  переспросил  он,  ставя  пистолет   на
предохранитель и засовывая его за пояс. - А тебе не кажется,  что  очки  все
объясняют?
   - Что могут объяснять очки? - сердито проворчала Белкина,  отпирая  дверь
своей квартиры. - В этом городе черт знает сколько мужиков  носят  очки,  не
говоря уже о том, что телогрейку может надеть любой дурак.
   - Но только у одного из очкариков были причины  желать  твоей  смерти,  -
напомнил Дорогин,  входя  в  ярко  освещенную  прихожую.  В  квартире  стоял
знакомый запах. Пахло Варварой: дорогими духами,  табачным  дымом,  кофе.  -
Именно сегодня и  именно  твоей.  Или  ты  все-таки  думаешь,  что  это  был
сексуальный  маньяк   из   числа   твоих   поклонников?   Или   охотник   на
знаменитостей?
   Он с облегчением упал в кожаное кресло и  снова  пощупал  раскалывающуюся
голову. Когда после этого он посмотрел на свои пальцы, они были в крови.
   - Черт, - сказал он, - надо идти в ванную...
   - Сиди, - прикрикнула на него Варвара. - Я сама все сделаю. У Тамары  это
получилось бы профессиональнее, но я все-таки  баба.  У  баб  это  в  крови,
наверное.
   - Что именно?
   - Быть сестрами милосердия. Собирать вас, дураков, по  кускам,  когда  вы
встрянете в очередную драку.
   Она  сбегала  в  ванную,  громко  стуча  каблуками,  вернулась  с  мокрым
полотенцем и принялась осторожно убирать кровь со  щеки  и  виска  Дорогина.
Когда она коснулась гули, Муму вздрогнул и тихонько зашипел сквозь зубы.
   - В крови у вас не только это, - сказал он.  -  Ты  забыла  сказать,  что
зачастую драки, после которых нас, дураков, приходится собирать  по  кускам,
происходят, как пел Шуфутинский, "за милых  дам".  Слушай,  а  йодом  мазать
обязательно?
   - Трус, - презрительно сказала Варвара.  -  Сиди  и  не  дергайся.  Йодом
мазать обязательно, иначе начнется заражение крови. Это будет  уникальнейший
случай в медицинской практике - гангрена головы. Придется ампутировать. А на
что годен мужчина без головы? Ни поцеловать его, ни пощечину отвесить, когда
он руки распускает... Я сказала, не дергайся! Скажи лучше,  что  ты  имел  в
виду, когда говорил, что очки все объясняют.
   Она приложила к ране сложенный в  несколько  раз  кусок  марли,  покрытый
какой-то липкой и очень  холодной  мазью,  с  сомнением  повертела  в  руках
катушку пластыря, решительно бросила ее обратно в аптечку  и  вынула  оттуда
моток бинта в вощеной бумаге.
   - Не прикидывайся дурочкой, Варвара, - сказал Дорогин. Он закрыл глаза  и
откинулся на спинку кресла, целиком отдавшись во  власть  Белкиной,  которая
пыталась соорудить у него на  голове  повязку.  Видимо,  того,  что  было  у
Варвары в крови, оказалось недостаточно: повязка у нее никак не  получалась.
- Голова у тебя работает не хуже моей,  так  что  не  надо,  как  говорится,
лепить горбатого. Или ты тренируешься перед допросом в милиции?
   - Никакой милиции и никаких допросов не будет до тех пор, пока статья  не
будет опубликована, - железным голосом отчеканила Варвара. - А  если  будут,
то о сервизе Фаберже я не скажу ни слова. Я не скажу, и ты тоже не  скажешь,
иначе я тебя знать не желаю. Понял?
   - Понял, - ответил Муму. - Интересно, как бы ты себя повела, если  бы  он
все-таки проломил мне череп? Собственно, это уже неважно. Второго  покушения
не будет. Пока мы с тобой тут беседуем, этот тип уже гонит прочь  из  Москвы
со всей скоростью, на которую способен. И сервиз с ним. Он понимает, что  мы
его вычислили, понимает, что теперь сервиз ему не продать,  и  он  наверняка
решил распилить его на куски, переплавить и получить за свои  старания  хоть
что-нибудь...
   - Прекрати, - сказала Варвара, но было видно, что она слегка растерялась.
- Что ты каркаешь? Журналистка Белкина, забыв о гражданском долге  в  погоне
за сенсацией,  стала  пособницей  преступника...  Развел  здесь  профсоюзное
собрание! Ты и вправду считаешь, что на меня напали из-за сервиза?  Что  это
был Перельман?
   - А ты придерживаешься иного мнения? - спросил Дорогин. - Ты думаешь, что
ему была нужна твоя сумочка?
   Белкина не  ответила.  Она  затянула  бинт  узлом  на  затылке  Дорогина,
разогнулась  и  отошла  к  бару.  В  стуке  ее  каблуков   Сергею   чудилось
неодобрение. Ну еще бы, подумал он, борясь с наваливающейся дремотой. Я ведь
предлагаю ей отказаться от по-настоящему интересного расследования, передать
сенсацию в руки уголовного розыска. А в милиции, помимо сыскарей, есть еще и
пресс-служба,  и  просто   болтуны,   которые   могут   растрепать   новость
коллегам-журналистам...
   Перед  его  лицом  возник  широкий  бокал,  на  дне  которого  плескалась
прозрачная жидкость благородного коричневого оттенка. Дорогин потянул  носом
и удовлетворенно шевельнул бровями: Варвара знала толк в выпивке, и  деньги,
которые она выманила у Якубовского, были потрачены не напрасно - по  крайней
мере, какая-то их часть.
   Он принял бокал и сделал маленький глоток. Бренди был  отменным.  Варвара
не положила в бокал лед, и это тоже было хорошо.
   - А если ты ошибаешься? - спросила Белкина.
   - Тогда тем более нужно звонить в милицию, - сказал он и  снова  пригубил
бренди. - Если сервиз украл Перельман, нам хотя бы известно, кого искать.  А
если это кто-то другой, то на поиски понадобится больше времени,  а  значит,
шансов найти сервиз останется меньше. Ты рискуешь оставить свою  детективную
историю без  хэппи-энда,  Варвара.  Конечно,  она  и  так  будет  достаточно
увлекательной,  но  такие  вот  незавершенные  истории  оставляют   читателя
неудовлетворенным.
   Все знают, что в  реальной  жизни  счастливый  конец  -  довольно  редкое
явление,  но  всем  подсознательно  хочется,  чтобы  порок  был  наказан,  а
добродетель восторжествовала.
   - Наказывать порок - не мое дело, - сердито  сказала  Варвара  и  сделала
большой  глоток  из  своего  бокала.  -  Мое  дело  передавать   объективную
информацию.
   - Об этом я и говорю,  -  проворчал  Муму.  -  Наказывать  порок  -  дело
милиции. Вот и позволь ей заняться этим делом. Своим  делом.  А  ты  займись
своим.
   - Ты прав, наверное,  -  сказала  Варвара.  Она  сидела  на  подлокотнике
кресла, в  котором  полулежал  Муму,  и  задумчиво  покачивала  свой  бокал,
наблюдая за тем, как играет в нем жидкость цвета темного янтаря.  -  Ты  все
время прав, Дорогин, и это твой самый крупный недостаток. Хотя в твоих устах
призыв переложить ответственность на родную милицию  звучит,  мягко  говоря,
непривычно. Эх, вот бы взять этого  Перельмана  самим!  Помнишь,  был  такой
фильм - "Корона Российской империи"? Как они там входят в зал -  оборванные,
грязные, закопченные, все в крови, а в руках несут корону... Помнишь?
   - Помню, - сказал Дорогин. - Детский сад. Это я не про фильм, это  я  про
тебя. Приключенческие фильмы вне критики. Они бывают либо интересными,  либо
скучными. А вот взрослая тетенька, известная  журналистка,  на  моих  глазах
силой отобравшая  у  несчастного  главного  редактора  последний  полтинник,
выглядит немного странно, когда вслух мечтает найти  клад  и  таким  образом
прославиться.
   - Ясно, - сказала Белкина. Она залпом  осушила  свой  бокал  и  не  глядя
сунула его на захламленный журнальный столик.  -  Отдай  пистолет.  В  конце
концов, с этим очкариком я могу справиться и без тебя.
   Внутренне усмехаясь, Дорогин вынул из-за пояса пистолет  Бориса  и  отдал
его Варваре. Ну-ну, подумал он. Судя  по  всему,  Варвара  настроена  весьма
решительно. Одна она, естественно, никуда не пойдет, но не помешает  сделать
вид, что я об этом не догадываюсь.  Если  она  действительно  найдет  сервиз
сама, это будет настоящий фурор. Почему бы, черт подери, не сделать ей такой
подарок? Сейчас ночь, и, если позвонить в милицию,  пройдет  довольно  много
времени, прежде чем они начнут что-то делать. Дежурный  в  отделении  вполне
может решить, что какой-то там сервиз никуда не денется до утра,  тем  более
что утром можно будет переложить  ответственность  на  начальство...  Голова
болит, но терпеть можно. Нанести, что ли, и в самом деле визит этому умнику?
"Это не вы потеряли газовый ключ? Вот, возьмите и больше не теряйте..."
   Оскорбленно  стуча  каблуками  и  держась  неестественно  прямо,  Варвара
прошагала в спальню, и Дорогин услышал, как она пинками сбрасывает  туфли  -
сначала с одной ноги, потом с  другой.  Скрипнула  дверца  шкафа,  застучали
раздраженно выдвигаемые ящики, зашуршала одежда. Муму снова прикрыл глаза  и
глотнул бренди. Каждый глоток придавал ему сил, как будто в бокале плескался
какой-нибудь волшебный эликсир. "Молодец, Варвара, - подумал  он.  -  Знает,
что нужно контуженному..."
   Белкина вышла из спальни, одетая в черные джинсы и черную  же  водолазку.
Глаза ее сердито сверкали,  в  руке  грозно  поблескивал  вороненым  стволом
пистолет. Избегая смотреть на развалившегося в кресле Дорогина, она  уселась
за стол, бросила пистолет на ворох бумаг и включила компьютер.  Застрекотали
под умелыми пальцами клавиши: Белкина искала в телефонном справочнике  адрес
Перельмана точно так же, как сам Михаил Александрович несколько часов  назад
искал ее координаты. Потом коротко прожужжал принтер, распечатывая строку  с
необходимой Варваре информацией. Варвара вполголоса чертыхнулась  -  видимо,
Перельман жил неблизко - и встала из-за стола.
   - Отдыхай, - сказала она Дорогину.
   -  Постель  в  твоем  распоряжении,  так  же  как  и  все  остальное.   В
холодильнике есть какая-то жратва, проголодаешься -  сам  найдешь.  Если  не
вернусь до утра, можешь звонить  Терехову.  Статья  готова,  лежит  в  ящике
стола. Отдашь ее Якубовскому, пусть напечатает в ближайшем номере...
   - Посмертно, -  с  похоронным  видом  вставил  Дорогин  и,  не  выдержав,
рассмеялся.
   - Болван, - сердито сказала Белкина. - Что тут смешного?
   - Ты похожа на ниндзя,  -  ответил  Дорогин.  -  Или  надо  говорить  "на
ниндзю"? Так  вот,  в  этом  твоем  черном  облачении  ты  похожа  на  очень
симпатичную, отлично сложенную ниндзю. Тебе бы в кино сниматься.
   - Ах как смешно! -  язвительно  воскликнула  Варвара,  но,  посмотрев  на
Дорогина, тоже прыснула. - На себя-то погляди, умник. Голова обвязана, кровь
на рукаве... Получил по башке - ив кусты?
   - Удар ниже пояса, - отметил Дорогин.
   - А я не собираюсь с  тобой  боксировать,  -  снова  сводя  к  переносице
красивые брови, ответила Варвара.
   -  Правильно,  -  сказал  Дорогин.  -  Ты   собираешься   боксировать   с
Перельманом. Только имей в виду, что он тоже не утруждает  себя  соблюдением
правил. У  него  отвратительная  привычка  бить  людей  по  голове  тяжелыми
металлическими  предметами.  Фомку  и  газовый  ключ  он  уже  потерял,   но
какой-нибудь молоток у него дома наверняка найдется.
   Ты уверена, что сумеешь в него  выстрелить?  Особенно  если  учесть,  что
потом придется объяснять, откуда у тебя пистолет и  почему  ты  заявилась  с
этим пистолетом ночью в чужую квартиру. Тут тебя никакой  полковник  Терехов
не отмажет. И будешь ты редактировать тюремную стенгазету -  "На  свободу  с
чистой совестью" или, скажем, "Дорога к новой жизни"...
   Он допил бренди и встал, с удовольствием чувствуя,  что  утраченный  было
контроль  над  собственным  телом  вернулся  к   нему   почти   целиком.   С
разламывающей голову болью он ничего поделать не мог, но могло быть и  хуже.
Держись, Перельман, подумал он. Я тебе покажу, как бить меня по голове.
   - Давай сделаем так, - сказал  он  Варваре.  -  Сейчас  ты  положишь  эту
мортиру и, как примерная хозяйка,  угостишь  своего  гостя  плотным  ужином.
Потом мы выпьем кофе, чтобы  не  заснуть  прямо  посреди  нашей  благородной
миссии, и поедем к Перельману вместе. Если окажется, что  за  это  время  он
успел слинять вместе с сервизом, мы просто пустим  по  его  следам  милицию.
Ведь говорить им про сервиз нет никакой необходимости!  Просто  он  на  тебя
напал, а ты его узнала. Почему напал? Да  откуда  тебе  знать!  Свихнулся  и
напал, вот и весь разговор.
   Варвара оглядела его с головы до ног с явным сомнением, но в конце концов
кивнула, бросила пистолет на диван  и  молча  двинулась  на  кухню.  Дорогин
усмехнулся, но на сей раз потешался он вовсе не над Варварой. Улыбку у  него
вызвала мысль о том, что  так  или  иначе  Белкина  опять  добилась  своего,
приложив к этому минимум усилий.
   "Вот ведьма", - с улыбкой подумал он и тоже двинулся на  кухню,  где  уже
хлопала дверца холодильника и скворчало на сковороде сливочное масло.
 
*** 
 
   Сворачивая в изрытый трещинами и  колдобинами  междворовый  проезд,  Муму
вынужден был притормозить, чтобы не столкнуться с выезжавшей  ему  навстречу
из темного двора машиной. Это были основательно потрепанные "жигули"  первой
модели. "Не спится людям",  -  подумал  Дорогин,  пропуская  этого  ветерана
отечественного автомобилестроения мимо себя.
   Он нисколько не волновался по поводу  предстоящего  визита.  Застать  его
врасплох  Перельману  больше  не  удастся,  огнестрельного  оружия  у   него
наверняка нет, в противном случае он бы им давно  воспользовался...  А  если
Яхонтов ошибся в своих предположениях и учитель ни в чем не виноват,  они  с
Варварой извинятся, объяснят ему ситуацию и, вполне возможно,  приобретут  в
лице плечистого историка сильного союзника...
   Муму на мгновение прикрыл глаза и представил себе, как выглядит со  спины
Перельман, если его одеть в телогрейку и лыжную шапочку. Картина  получилась
до отвращения знакомая, и Дорогин  подумал,  что  извиняться  и  объясняться
скорее всего не придется. Просто не  перед  кем  будет  извиняться.  Учителя
наверняка уже и след простыл...
   "Черт подери, - подумал он, загоняя машину в неосвещенный двор. - А  если
за  рулем  "жигулей",  которые  только  что  выехали  отсюда,  сидел  именно
Перельман?"
   - Варвара, - позвал он, - ты не заметила, кто сидел в той машине?
   - У Перельмана "запорожец", - сказала Белкина.  -  Он  сам  мне  об  этом
говорил, когда я пыталась взять у него интервью. Упомянул между делом:  вот,
дескать, детишек в школу  подвозят  на  "порше"  и  шестисотых  "мерсах",  а
учитель катается на  "ушастом"...  Откуда  же,  мол,  взяться  авторитету  и
уважению к благородной профессии учителя?
   - А, - сказал Дорогин, - так  это  он  для  поднятия  авторитета  сторожа
кокнул... А вот, кстати, и "запорожец". Неужели наш историк до сих пор дома?
Что он, с ума сошел?
   Он припарковал машину рядом с автомобилем Перельмана.
   - Я же тебе говорила, - сказала Варвара, - что вы  с  Яхонтовым  выдумали
небылицу. Он учитель, а не убийца.
   - Сейчас посмотрим, какой это учитель, - перефразируя знаменитую  реплику
Верещагина из "Белого  солнца  пустыни",  сказал  Дорогин  и  открыл  дверцу
машины.
   На узкой лестнице было сумрачно и отчетливо воняло  кошками.  Под  ногами
валялся мусор, стены были покрыты надписями и незатейливыми  рисунками  -  в
основном анатомического  свойства.  Дорогин  покосился  на  Варвару,  но  та
смотрела по сторонам с абсолютно безмятежным видом: ей приходилось видеть  и
не такое, вся эта грязь оставляла ее абсолютно равнодушной.
   Кошачья вонь, казалось, усиливалась с каждым шагом,  и  к  концу  первого
лестничного марша Дорогин сообразил, что пахнет здесь вовсе не  кошками:  на
лестнице густо и недвусмысленно воняло газом. Краем глаза  он  заметил,  как
Варвара, брезгливо наморщив нос  от  неприятного  запаха,  привычным  жестом
сунула в угол рта сигарету и вынула из кармана  зажигалку.  Дорогин  схватил
Белкину за руку как раз в тот момент, когда она собиралась высечь искру.
   - Даже не думай, - сказал он. - Ты что, запаха не чувствуешь? Это же газ!
   Белкина округлившимися глазами посмотрела сначала на  него,  а  потом  на
зажигалку в своей руке.
   - Черт, - сказала она, комкая в кулаке сигарету. - Вот тебе и ниндзя...
   Зародившееся в душе Дорогина неприятное предчувствие крепло по мере того,
как усиливался запах газа. Когда  они  остановились  перед  дверью  квартиры
Перельмана и увидели, что та не заперта, а лишь прикрыта,  это  предчувствие
превратилось в твердую уверенность.
   Муму толкнул дверь, и та распахнулась настежь. Из темного дверного проема
хлынула густая волна удушливого  смрада.  Откуда-то  из  темноты  доносилось
характерное шипение.
   - Не включай свет, - предупредил  Дорогин  и  ощупью  двинулся  на  звук,
стараясь дышать через раз.
   На кухне было темно: судя по всему, окно выходило во двор, где не  горело
ни одного фонаря. Вытянув  руку,  Муму  двинулся  вперед  и  едва  не  упал,
споткнувшись обо что-то тяжелое, неохотно подавшееся под его ногой. Он сразу
понял, что это такое, перешагнул через препятствие, нашарил на стене кран  и
перекрыл газ. После этого он подошел к  окну,  которое  чуть  более  светлым
прямоугольником выделялось на фоне абсолютной черноты, и  распахнул  сначала
форточку, а потом и обе рамы.
   В оконный проем хлынул прохладный ночной  воздух,  показавшийся  Дорогину
кристально чистым, словно дело происходило не в Москве, а где-нибудь в тайге
или в горах. Запах газа, уже достигший угрожающей концентрации, начал быстро
рассеиваться. Выждав пару минут,  Дорогин  нашел  на  стене  выключатель  и,
заранее щурясь, включил свет.
   Перельман полулежал  на  полу  возле  плиты,  целиком  засунув  голову  в
открытую духовку, и, казалось, спал. "Вот только не бывает так,  чтобы  люди
спали с открытыми глазами, - подумал Муму. - С открытыми глазами и  с  таким
ужасным выражением лица..."
   Он  услышал  осторожный  щелчок  замка  и  тихие  нерешительные  шаги   и
обернулся. В кухню вошла Варвара и остановилась перед скорчившимся  у  плиты
Перельманом.
   - Вот и поговорили, - сказала она.
   - Да, - сказал  Дорогин.  -  Самоубийство.  Вот  кретин!  Обезумел  из-за
золота, напакостил, наследил, запутался и нашел самый простой выход...
   - Ты что? - удивилась Варвара. - О чем это ты? Ты  что,  слепой?  Это  же
убийство!
   - Брось, Варвара, - устало сказал Дорогин, присаживаясь на край кухонного
стола. - Не надо выдавать желаемое за действительное.
   - Слушай, - сказала Белкина, - ты вообще-то  хоть  раз  видел  самоубийц,
которые отравились газом? Нет? Я так и думала. Ты у нас по другой  части.  А
вот я, представь себе, видела, и не раз. Люди травятся газом потому, что это
один из самых легких способов. Ни боли, ни удушья - просто  заснул,  потерял
сознание и больше не проснулся. Понимаешь, заснул! А у этого глаза не просто
открыты, а вытаращены, и рожа перекошена так, будто он до последней  секунды
боролся за жизнь. Да ты на руки его посмотри! Как ты думаешь, что  он  делал
со своими запястьями?
   Она присела, как заправский судмедэксперт, без малейшего колебания  взяла
Перельмана за руку и подняла  ее  повыше,  чтобы  Дорогин  мог  как  следует
разглядеть глубокую красную борозду, которая кольцом охватывала запястье.
   - Его сначала задушили, - сказала Варвара, - а уж потом сунули головой  в
духовку. Это же ясно как день.
   Она встала с корточек, безотчетным движением вытирая о джинсы ладони, и в
последний раз с отвращением посмотрела на Перельмана.
   - У, гад, - сказала она, - выкрутился все-таки... А я-то мечтала взять  у
него интервью в зале суда. Ну, зато сервиз...
   Она осеклась и посмотрела на Дорогина расширенными глазами.
   - Вот именно, - сказал Муму. - И  не  говори,  что  я  тебя  об  этом  не
предупреждал. Сервиз уплыл, и один черт знает  где  его  теперь  искать.  Та
машина,  которую  мы  встретили  во  дворе...  Похоже,  сервиз  лежал  в  ее
багажнике.
   - О черт! - воскликнула Белкина и сделала странное незавершенное движение
правой ногой. Дорогину почудилось, что она хотела пнуть труп, но в последнее
мгновение сдержалась. - Черт, черт, черт! Ну  почему  ты  не  заставил  меня
послушаться? Ты же знаешь, что все бабы - дуры!
   - Не все, - закуривая, утешил ее Дорогин. - Только  некоторые,  да  и  то
далеко не во всех ситуациях.
   Белкина тоже закурила, не сразу попав кончиком сигареты в дрожащий огонек
зажигалки.
   - Вот ведь ерунда какая, - напряженным голосом пожаловалась она. - Кто бы
мог подумать, что меня это так заденет? Ну, увезли сервиз... Не мой же он, в
самом-то деле! Материал все равно убойный,  во  всем  этом  чертовом  городе
только мы с тобой знаем эту историю от начала до конца, но ты,  слава  Богу,
не из болтливых... Так что на сервиз по большому счету плевать, но все равно
почему-то обидно... Слушай, а давай мы его все-таки поищем!
   Дорогин вздохнул: Белкина  была  неисправима.  Спорить  с  ней  не  имело
смысла, тем более что лишние пять минут в этой ситуации ровным счетом ничего
не меняли. Он съехал со  стола,  на  котором  сидел,  и  вместе  с  Варварой
приступил к поискам, все время думая о том, что скажет наряду милиции,  если
их заметут шарящими по квартире, хозяин которой бездыханным лежит на кухне.
   Никакого сервиза здесь, разумеется, не было, зато на журнальном столике в
загроможденной давно вышедшей из моды обшарпанной мебелью  гостиной  Дорогин
обнаружил вскрытый узкий конверт с красно-синим бордюром авиапочты.  Конверт
был изрядно помят, словно его некоторое время таскали  в  кармане.  Обратный
адрес на конверте был израильским, а внутри обнаружилось оформленное по всем
правилам гостевое приглашение. Муму немедленно вспомнил Яхонтова, который  с
такой точностью просчитал ситуацию вплоть до наличия  этого  приглашения,  и
удивленно покачал головой. Старик оказался чертовски умен и проницателен.
   Дорогин окликнул Варвару и показал ей приглашение. Варвара взяла бумагу и
стала, хмурясь, вчитываться в текст, и тут на столике задребезжал телефон.
   Дорогин  переглянулся  с  Варварой  и  посмотрел  на  часы.  Время   было
совершенно неурочное. Интересно, подумал Муму, кому это  не  спится  посреди
ночи? И очень интересно, что теперь делать. Брать трубку или не брать?
   Пока он колебался, Белкина протянула руку и сняла трубку.
   - Слушаю, - сказала она и вдруг, заметно вздрогнув, метнула  на  Дорогина
испуганный взгляд. Видимо,  то,  что  она  услышала,  прозвучало  достаточно
неожиданно. - Д-да... А откуда, собственно...
   "Ого, - подумал Дорогин. - А  ведь  звоночек,  похоже,  адресован  именно
Варваре. Ах, как это любопытно..."
   Осторожно ступая, он сходил в прихожую, запер дверь на замок и вернулся в
гостиную, где бледная и хмурая Варвара, кусая губы, слушала то, что говорили
ей по телефону.
   - Послушайте, - сказала она  высоким  напряженным  голосом,  -  какое  вы
имеете...
   Она снова замолчала: видимо, голос  в  трубке  не  желал  отвлекаться  на
пустые препирательства и упрямо гнул свою  линию.  Дорогин  заметил,  что  у
Белкиной опасно раздуваются ноздри. Варвара сейчас  напоминала  разъяренного
быка, готовящегося атаковать неуязвимого тореро. Муму украдкой вздохнул:  он
знал, что быкам редко удается живыми уйти с арены.
   - Да, - резко сказала, почти  выкрикнула  Варвара.  -  Да,  черт  бы  вас
побрал, я все поняла! Да, знаю. Верю. Да пошел ты, ублюдок! С-скотина...
   Последнее слово она сказала уже в пространство, кладя трубку  обратно  на
рычаги.  Рука  ее  слепо  шарила   вокруг   телефонного   аппарата,   трубка
беспорядочно брякала о  пластмассовый  корпус.  Дорогин  отобрал  у  Варвары
трубку, поднес к уху, немного послушал короткие гудки и положил ее на место.
   - Ну, - сказал он, - похоже, что теперь  ты  знаешь  больше,  чем  я.  Не
хочешь поделиться?
   -  Мразь,  -  сказала  Варвара.  Ее  густо  накрашенные  губы   неприятно
выделялись  на  белом  как  мел,  странно  неподвижном  лице  с   огромными,
обращенными внутрь глазами. - Откуда он узнал, что мы здесь?
   - Как раз это проще всего,  -  сказал  Дорогин.  -  Помнишь  "жигули",  с
которыми мы разминулись? Если это были убийцы, то они нас тоже  видели.  Они
могли заметить и узнать тебя, но скорее всего они узнали мою машину. Значит,
это те самые люди, которые следили за тобой. Ситуация от  этого  только  еще
больше запутывается, но другого объяснения я просто  не  вижу.  А  что  тебе
сказали?
   - Что сказали... Сказали, что, если я хоть словечком обмолвлюсь о сервизе
Фаберже, со мной будет то же, что и с Перельманом. Сказали, чтобы  я  забыла
об этой истории, если хочу жить. Сказали, что им известно о каждом моем шаге
и что я умру через час после того, как о сервизе узнает кто-то еще. Особенно
милиция... Вот, собственно, и  все,  если  не  считать  эпитетов,  повторять
которые у меня просто язык не повернется. Ах да! Еще  мне  велели  убираться
отсюда поживее, пока меня тут не замели. Боятся, наверное, что на допросе  я
испугаюсь следователя больше, чем их, и скажу что-нибудь лишнее...
   - Насчет того, чтобы убраться  отсюда,  я  с  ними  целиком  и  полностью
согласен, - сказал Дорогин. - Делать нам здесь больше нечего. Как говорится,
суши весла...
   Они молчали почти всю дорогу. Белкина мрачно курила, глядя в боковое окно
на проносящиеся мимо огни. Центр города жил яркой ночной жизнью  в  мигающем
свете разноцветных реклам и ослепительном сиянии витрин  дорогих  магазинов.
Дорогин вел машину, то и дело поправляя свою повязку. Наверченная  неумелыми
руками Белкиной марлевая чалма ослабла  и  все  время  норовила  сползти  на
глаза, зато головная боль исчезла, словно ее и не было.  Правильно,  подумал
Дорогин. Клин клином вышибают. Перельману, бедолаге, сейчас наверняка хуже.
   - Ну, - нарушая затянувшееся молчание, спросил он, - и что ты решила?
   - В каком смысле? - после длинной паузы откликнулась Варвара.
   Дорогин промолчал. Вопрос Белкиной был чисто риторическим  и  преследовал
одну-единственную цель: немного  оттянуть  неизбежное  и  еще  раз  обдумать
слова, которые все равно должны быть сказаны.
   - А что тут решать? - подозрительно ровным  голосом  произнесла  Варвара,
нервным жестом гася в пепельнице сигарету и тут же вынимая из пачки новую. -
Живая собака лучше мертвого льва, и  уж  тем  более  живая  Варвара  Белкина
намного лучше мертвой. Если ты придерживаешься на этот счет другого  мнения,
лучше скажи об этом сейчас.
   - Мое мнение в данном случае стоит немного, - сказал Дорогин. - Это  твоя
жизнь и твоя история. Не все истории заканчиваются так, как нам хотелось бы.
Я бы советовал тебе посидеть несколько  дней  дома,  чтобы  все  это  как-то
улеглось. Скажись больной или просто возьми отпуск за свой счет. Может быть,
лучше даже уехать на какое-то время из города. Если тебе нужны деньги,  я  с
удовольствием помогу.
   - Я подумаю, - по-прежнему глядя в окно, сказала Варвара. - Все  это  еще
нужно кате следует обдумать... Спасибо тебе, Дорогин.
   - За что?
   - А за все, - сказала Варвара и больше не проронила ни  слова  до  самого
своего дома.
   Дорогин проводил ее до самой квартиры, отклонил  не  слишком  настойчивое
предложение выпить чашечку кофе и ушел только после того,  как  за  Варварой
захлопнулась дверь. Усевшись за руль, он в очередной раз поправил сползающую
на глаза повязку, запустил двигатель и стал думать о том, под  каким  соусом
преподнести эту историю Тамаре.
   Ночные приключения оставили у него на душе очень неприятный осадок.  Было
такое ощущение, словно кто-то очень большой и грубый уперся  грязной  потной
пятерней ему в лицо и презрительно оттолкнул: не лезь, сявка, не твоего  ума
дело... Он вертел  события  так  и  этак,  пытаясь  отыскать  хоть  какую-то
зацепку, но все было тщетно. У него все время выходило, что  кто-то  заранее
знал и  о  том,  что  сервиз  будет  найден,  и  о  том,  кто  и  при  каких
обстоятельствах его обнаружит, и даже о роли Варвары Белкиной в  этом  деле.
Ведь не зря же за ней следили те двое! Этого просто не могло быть, но  иного
истолкования имевших место событий Дорогин не находил, сколько ни пытался.
   Сворачивая на проселочную дорогу, которая вела к его  дому,  Муму  решил,
что эта история  еще  далеко  не  закончена,  и  дал  себе  слово  позвонить
Белкиной, как только проснется.
 
Глава 14 
 
   Петрович задумчиво  сложил  трубку  мобильного  телефона  и  не  торопясь
положил ее на край стола. Он позвонил на квартиру Перельмана сразу  же,  как
только Борис сообщил ему по мобильнику, что во двор дома, где  жил  учитель,
въехала машина Серого. Мамонтову повезло: трубку  взял  не  Серый,  который,
чего доброго, мог бы узнать его по голосу, а сама журналистка. Запугать бабу
ничего не стоило: она, похоже, и сама понимала, что влезла не в свое дело  и
зашла чересчур далеко. Под каким бы слоем земли и мусора ни  лежали  большие
деньги, они обязательно рано или поздно вылезут на поверхность, и у них  тут
же появится хозяин, который  будет  защищать  свою  собственность  от  любых
посягательств. А кому быть хозяином? Ответ прост: тому, у кого хватит сил  и
решимости им стать. Эта роль не для бабы-журналистки и  уж  подавно  не  для
очкастого учителишки. Это понятно любому, у кого в голове есть хотя бы  одна
извилина. Учитель сглупил, возомнив о себе лишнее, и  был  за  это  наказан,
зато Белкина, похоже, очень хорошо все поняла и больше  не  станет  путаться
под ногами.
   "Только не надо расслабляться, - сказал себе Петрович.  -  Кто  же  верит
бабе на слово? И потом, где-то рядом с ней все время болтается  этот  Серый.
Парень он крутой. Мне бы таких хоть десяток, я бы горя не знал. Но он не  со
мной, он сам по себе, и он наверняка в курсе всех подробностей  этого  дела.
То, что за ним никого нет, ничего не значит.  Все  мы  когда-то  начинали  с
нуля, и он может решить, что этот сервиз - его шанс стать человеком.  Он  не
учитель, у него хватит сил на то, чтобы потягаться со мной. Заломать меня  у
него не получится, но крови он мне попортит ох как  много...  Очень  опасная
компания - Серый и эта  журналистка.  Того  и  гляди,  уговорят  друг  друга
рискнуть... Серый опасен и сам по себе, а вот журналистка без него - тьфу  и
растереть... Значит, главный противник - Серый. И  нечего  ждать,  когда  он
сделает свой ход, надо бить первым, да так, чтобы больше не  встал.  С  этим
сервизом у меня хватит  забот  и  без  Серого.  Не  хватало  еще  все  время
оглядываться через плечо на этого неприкаянного быка. Убрать  его,  пока  не
успел напакостить, и спокойно заниматься своим делом."
   Петрович попытался  представить,  на  какую  суму  может  потянуть  такая
уникальная вещь, как сервиз работы Фаберже, и тут же поспешно одернул  себя:
торжествовать победу было рано. Он еще не видел сервиза, да и как определишь
его стоимость, не проконсультировавшись с надежным и компетентным человеком?
   Петрович взял стоявшую на столе початую бутылку водки и до краев наполнил
обыкновенный граненый стакан.  С  тех  пор  как  он  занялся  бизнесом,  ему
приходилось пить из самой различной,  порой  баснословно  дорогой  и  всегда
очень изящной посуды, но в глубине души он сохранил верность старому доброму
граненому стакану: эта тара лучше любой другой  подходила  для  того,  чтобы
настоящие мужчины пили из нее настоящий мужской напиток, а именно -  русскую
водку.
   Ему было за что  выпить.  Реализация  уникального  сервиза  сулила  такую
прибыль,  что  сама  по  себе  могла  считаться  вполне   солидным   деловым
предприятием. Петровичу безумно наскучило вынужденное бездействие, и он  был
рад возможности напрячь мозги и мускулы,  чтобы  в  очередной  раз  оставить
далеко позади всех конкурентов и натянуть нос ментовке. Да,  за  это  стоило
выпить!
   Он выпил водку не торопясь, как воду, до последней капли, не  дрогнув  ни
единым мускулом лица. Поставив стакан на стол,  он  какое-то  время  посидел
неподвижно, а, когда вызванное лошадиной дозой  жидкого  пламени  внутреннее
содрогание прошло, все  так  же  спокойно  и  неторопливо  взял  сигарету  и
закурил. Все, что  можно  было  сделать  на  данный  момент,  было  сделано.
Оставалось только ждать  и  надеяться,  что  эти  придурки  Борис  и  Самсон
благополучно доставят на место свой драгоценный груз, не угодив при  этом  в
лапы ментам. О том, что его бойцы могут попросту сбежать вместе с  сервизом,
Петрович даже не думал: нужно было очень хотеть  собственной  смерти,  чтобы
отважиться на такой поступок.
   Он успел выкурить еще три сигареты, прежде чем  его  бойцы,  успевшие  по
дороге сменить угнанный автомобиль на "опель" Батона, позвонили в дверь.  Он
открыл им сам и молча указал на свой кабинет.
   Бойцы выглядели неважно, и Петрович сразу вспомнил, что обоим ни разу  не
приходилось работать "по мокрому". Это было  хорошо:  теперь  оба  отморозка
были связаны с ним намертво. Лишь бы они не  слишком  наследили  в  квартире
этого Сухомлинского...
   Коротышка Самсон,  перекосившись  на  бок,  волок  за  ручки  здоровенную
клетчатую сумку. Внутри сумки при каждом его шаге что-то  глухо  брякало,  и
Петрович невольно поморщился:  разве  можно  так  обращаться  с  уникальными
вещами!
   - Вот, Петрович, - сказал Самсон, опуская свою ношу посреди  кабинета,  -
доставили, как вы велели.
   - Покажи, - потребовал Мамонтов.
   Самсон раздернул  "молнию"  сумки,  порылся  внутри  и  вынул  темную,  с
прозеленью медную чашку, на боку которой ярко горело, отражая  свет  мощного
потолочного светильника, пятно  чистого  золота.  Петрович  не  считал  себя
экспертом, но кое-что смыслил в драгоценных металлах. Он издали  узнал  этот
блеск, и сердце у него радостно дрогнуло: все-таки это не было уткой, как он
в глубине души побаивался, и ему удалось-таки снова оседлать удачу.
   Сохраняя недовольное выражение лица, он брезгливо,  двумя  пальцами  взял
чашку за украшенную какими-то листиками и завитками ручку и осмотрел со всех
сторон.
   - М-да, - неодобрительно промычал он и вернул чашку  Самсону.  -  Поставь
свой баул вон туда, в угол. Надо будет показать знающим людям. По  мне,  так
ничего особенного...
   Он  заметил,  как  вытянулись   украшенные   одинаковыми   кровоподтеками
физиономии бандитов, и лениво добавил:
   - За старание хвалю. А что этот ваш... Макаренко?
   - Кто? - удивился Самсон.
   - Учитель готов, - отрапортовал Борис, который, похоже, знал,  кто  такой
Макаренко. - Отравился газом. Типичное самоубийство.
   - Не вынес угрызений совести, - подхватил Самсон. - Мы его  отговаривали,
а он ни в какую. Сунул голову в духовку, пустил газ и дал дуба.  Так  что  с
ним проблем не будет.
   - Орлы, - с некоторым удивлением похвалил Петрович. - Ваши  бы  слова  да
Богу в уши... Ну, если так, то я вами доволен. До завтра можете отдыхать,  а
завтра... Ты, Самсон, меня спрашивал насчет того  фрайерка:  не  убрать  ли,
мол, его. Так вот, я тут подумал над твоим предложением и  понял,  что  этот
человек нам не нужен. Слишком много от него головной боли. Опыт у вас теперь
есть, портрет его вам знаком, так что... - Он сделал  паузу,  вглядываясь  в
лица своих подручных. Особенной радости на  этих  лицах  не  наблюдалось,  и
тогда Петрович не торопясь, как истинный художник, наложил последний  штрих.
- Это серьезный заказ, - сказал он,  -  серьезное  дело.  А  серьезные  дела
требуют серьезной оплаты. По три штуки на брата, ясно?  Наличными.  Половина
сейчас, - он выдвинул ящик стола и выложил оттуда стопку купюр, - а  вторая,
когда выполните заказ. Журналистку я передаю Каланче и Чижику, а ваше дело -
найти и угомонить этого фрайера. Он мне давно мешает, как заноза в  заднице.
Я вам этого не забуду. Только не расслабляйтесь, с ним шутить нельзя.
   Непрерывно кивая в такт его словам, Самсон сгреб со стола деньги и ловко,
словно карты сдавал, разбросал их на две одинаковые кучки,  которые  тут  же
исчезли в карманах подельников. Наблюдая  за  этой  процедурой,  Петрович  с
трудом сдерживал презрительную улыбку: и Самсон, и Борис отлично знали,  что
серьезный заказ стоит гораздо больше, но живые деньги загипнотизировали  их,
да и торговаться с хозяином они бы вряд ли  рискнули,  даже  если  бы  очень
захотели. Они были пушечным мясом, слепыми исполнителями его  воли,  которым
при любом раскладе была одна дорога:  на  два  метра  вглубь,  под  дерновое
одеяло. Они слишком много  знали  и  были  чересчур  глупы,  чтобы  Петрович
рискнул доверить им хранить эту тайну.
   Когда бойцы ушли отсыпаться перед полным забот  и  тягот  трудовым  днем,
Петрович снова расстегнул клетчатую сумку и по одному предмету выставил весь
сервиз на свой обширный дубовый стол. Вид у  посуды  был  такой,  словно  ей
самое  место  на  помойке:  грязная,  пятнистая,  исцарапанная  и   покрытая
зеленоватыми пятнами  медная  поверхность,  густо  забитое  зеленым  налетом
окисла  рельефное  кружево  растительного   орнамента,   до   неузнаваемости
залепленные  какой-то  засохшей  дрянью  царские  орлы...  Но   единственное
протертое в этом слое грязи крохотное окошечко сверкало  яростным  солнечным
блеском, и, стоило лишь слегка прикрыть глаза, как Петрович  начинал  словно
наяву видеть сервиз во  всем  его  сияющем  великолепии.  Он  был  абсолютно
равнодушен к антиквариату, - но стоявшее перед его внутренним взором зрелище
вызывало невольное восхищение.
   Петрович долго разглядывал сервиз, проклиная медлительное время:  ему  не
терпелось  поскорее  навести  справки  и  проконсультироваться  с  настоящим
экспертом, который развеет его сомнения и назовет  хотя  бы  приблизительную
стоимость  сервиза.  Но  поднимать  людей  с  постели  ему  не  хотелось,  и
деликатность  была  здесь  ни  при  чем:  Петрович  опасался,  что  внезапно
проснувшийся в нем посреди ночи интерес к экспертам-ювелирам может возбудить
еще чье-нибудь любопытство и породить ненужные вопросы и домыслы.
   Он все-таки заставил себя поспать несколько часов, а утром,  едва  приняв
душ и выпив чашечку кофе, принялся звонить по телефону. Через  два  часа  на
столе перед ним лежал список из десятка фамилий и адресов.  Это  были  имена
наиболее знающих ювелиров, про которых было известно, что они умеют  держать
язык за зубами. С дымящейся сигаретой в углу рта и щурясь от дыма,  Петрович
внимательно просматривал список, время от времени делая  на  полях  какие-то
пометки. Две или три фамилии он решительно вычеркнул из списка, а одну обвел
жирной чертой. Этот человек давно вышел на пенсию и жил уединенно, почти  ни
с  кем  не  общаясь,  в  частном  домике  на  окраине  Монино.  Возможностей
разболтать секреты Мамонтова у него было меньше, чем у других его коллег, да
и послужной  список  этого  человека  производил  определенное  впечатление:
тридцать лет в Алмазном  фонде  -  не  шутка.  Уж  кто-кто,  а  этот  старик
наверняка сумеет отличить царский сервиз от дешевой подделки.
   Андрей Петрович Мамонтов никогда не стал бы тем, кем  он  стал,  если  бы
имел дурную привычку откладывать дела в долгий ящик. Поэтому менее чем через
два часа его черный джип уже остановился рядом с калиткой  дома,  в  котором
жил со своей супругой Даниил Андреевич Яхонтов. Петрович  вышел  из  машины,
неторопливо одернул полы своего легкого осеннего пальто, закурил и не спеша,
с большим достоинством огляделся.
   Домишко, в котором проживал золотых дел мастер, не производил впечатления
зажиточного, но выглядел ухоженным и аккуратным.  Небольшой  огородик  перед
домом был тщательно перекопан на зиму,  в  штакетнике  не  усматривалось  ни
одной гнилой планки. Мамонтов даже  засомневался,  туда  ли  он  попал.  Его
сомнения многократно усилились, когда он увидел хозяина, который  возился  в
саду, обрезая сучья старых развесистых яблонь.  Это  был  крепкий  кряжистый
старикан, больше похожий  на  молотобойца  или  на  вальщика  леса,  чем  на
ювелира,  который  всю  жизнь  горбился   над   золотыми   финтифлюшками   и
закорючками. Мамонтов неплохо разбирался в людях и даже  издали  видел,  что
этот, с позволения сказать, старичок может одним  ударом  волосатого  кулака
сбить с ног годовалого бычка и легко даст сто очков вперед любому молодому.
   Один из охранников Мамонтова сунулся было вперед, но  Петрович  преградил
ему дорогу вытянутой рукой.
   - В машину, - негромко сказал он и неторопливо двинулся к калитке.
   Старик продолжал как ни в чем не бывало пилить сучья, словно  не  замечая
остановившегося за забором  джипа,  но  когда  калитка  хлопнула,  сразу  же
обернулся,  вперив  в  Мамонтова  взгляд  маленьких,  темных,  острых,   как
буравчики, глаз. В  этом  взгляде  не  было  ни  маразматической  старческой
приветливости, ни раздражительности.
   Это был цепкий, спокойный, изучающий и  оценивающий  взгляд,  и  Петрович
понял, что перед ним именно тот человек, которого он искал. Этот  не  станет
хитрить и ловчить, маскируя собственную жадность  утомительно  многословными
речами. Он либо сразу назовет свою цену и возьмется за дело, либо  с  порога
пошлет к черту, а то и куда-нибудь подальше. Петровичу, в характере которого
доминировали такие же черты, нравились прямые люди, а уж этот  старик,  судя
по всему, был таким прямым, что прямее просто некуда, - если,  конечно,  это
был именно тот старик, а не какой-нибудь другой.
   - Добрый день, -  поздоровался  Петрович.  -  Я  ищу  Даниила  Андреевича
Яхонтова.
   - Считай, что нашел, - ворчливо заявил старик. - Я буду  Яхонтов.  Ты  по
делу или опять дом торговать? Если насчет дома, говорю в последний раз:  дом
не продается, не дарится и не оставляется в наследство. Больше  говорить  не
буду, а буду бить прямо в рожу. Замучили, стервецы!  Мне  плевать,  что  вам
надо свои хоромы строить. Дайте хоть до смерти дожить по-человечески!
   - Я не насчет дома, - успокоил его  Петрович.  -  А  что,  вам  досаждают
потенциальные покупатели? Я мог бы помочь...
   - Сам пока справляюсь, - оборвал его Яхонтов. - Так что за дело?  Продать
мне нечего, а покупатель из меня, сам видишь, никакой...
   - У вас есть товар, который мне необходим,  -  сказал  Петрович.  -  Ваши
знания,  опыт...   В   общем,   мне   нужна   квалифицированная   и   сугубо
конфиденциальная консультация. Может оказаться, что дело не стоит выеденного
яйца, но при любом результате я плачу за экспертизу тысячу долларов США. Или
вы берете больше?
   - Я ничего не беру, потому что не даю консультаций,  -  спокойно  ответил
Яхонтов. - Тысяча долларов, говоришь? Многовато за консультацию, даже  самую
профессиональную.
   - Конфиденциальность, - терпеливо напомнил Мамонтов.
   - Ну, разве что... А ты кто такой - бандит?
   - Бизнесмен, - все так же терпеливо сказал Петрович.
   - Бизнесме-е-ен... Ну и что ты с.., сбизнесменил?
   Мамонтов неодобрительно  кашлянул  в  кулак.  Пожалуй,  старик  был  даже
немного прямее, чем хотелось бы  Андрею  Петровичу.  Мамонтов  предпочел  бы
иметь дело с  этаким  божьим  одуванчиком,  который,  понимая  все  не  хуже
Яхонтова, боялся бы собственной тени и на которого было бы достаточно просто
посмотреть построже, чтобы  он  без  возражений  занял  приличествующее  ему
место. Яхонтов, по мнению Петровича, был чересчур проницателен и явно никого
и ничего не боялся.
   - Виноват, - сказал Петрович, всем своим видом давая понять, что ни в чем
он не виноват и извиняться перед кем бы то ни было не привык, - мы  что  же,
так и будем беседовать во дворе? Дело у меня, может быть, и не очень важное,
особенно для вас, но посторонних глаз оно все равно не терпит.
   - Фу-ты ну-ты, - проворчал старый грубиян. - Ну, проходи  на  веранду.  В
доме у меня ремонт, печка разобрана, грязи по колено, а на веранде  будет  в
самый раз.
   Вслед за хозяином Мамонтов прошел на застекленную веранду,  где,  вопреки
его ожиданиям, действительно было чисто  и  уютно.  Старого  хлама,  который
обычно валяется на верандах таких вот  деревянных  одноэтажных  домиков,  не
было и в помине, зато посреди веранды стояли стол и пара очень удобных, хотя
и ветхих от старости, плетеных кресел. Дощатый  пол  сверкал  чистотой,  под
потолком висели пучки каких-то  сухих  трав,  от  которых  исходил  приятный
запах.
   Скрипя половицами, Мамонтов подошел к столу и без  приглашения  уселся  в
одно из плетеных кресел. Казавшееся на вид очень уютным  кресло  на  поверку
оказалось еще уютнее. Оно весьма располагало к тому, чтобы откинуться на его
спинку и так, полулежа, вести долгую неторопливую беседу под  чаек  или  под
водочку. Именно поэтому Мамонтов сел прямо, не касаясь лопатками  спинки,  и
положил на стол сильные короткопалые ладони, сцепив их в замок. Он посмотрел
в большое, во всю стену, окно с частым  переплетом  и  увидел  свой  джип  и
одного из охранников, который со скучающим видом курил, прислонившись  задом
к переднему крылу машины, и притворялся, что считает галок.
   - Ну? - требовательно сказал старик. - Говори свое дело,  у  меня  работы
выше крыши.
   - Прежде всего мне хотелось бы получить  гарантии  конфиденциальности,  -
сказал Петрович.
   - Мне болтать не с кем, - мрачно ответил Яхонтов. - Да и не люблю я это -
болтать. Не мужское это занятие. А насчет гарантий - это, брат, не ко мне. В
страховую компанию обратись. У них, говорят, с гарантиями все в  порядке.  И
не вздумай меня своими гориллами пугать. Напугать не получится,  а  разговор
наш на этом кончится раз и  навсегда.  Знаю,  что  на  мне  свет  клином  не
сошелся, и что не вечный я - тоже знаю, да еще и получше  тебя.  Только  мне
бояться поздно. Времена не те, возраст не тот... Да я  и  в  те  времена  не
больно-то боялся, особенно таких, как ты и твои мордовороты. Вот  такие  мои
гарантии. Устраивают они тебя -  говори,  с  чем  пришел.  Не  устраивают  -
проваливай, не отнимай у меня время.
   Мамонтов, не скрывая неудовольствия, хмыкнул в  нос  и  достал  сигареты.
Старик немедленно протянул  руку,  взял  с  подоконника  тяжелую  стеклянную
пепельницу и со стуком поставил ее на стол перед гостем.  Сделано  это  было
очень подчеркнуто: дескать, не думай, что это я из вежливости, мне просто не
нравится, когда пепел на пол стряхивают.
   Не обращая внимания  на  эту  демонстрацию,  Петрович  закурил,  нарочито
неторопливо порылся в кармане  пальто  и  выставил  на  стол  чашку.  Старик
шевельнул мохнатыми черными бровями, бережно взял чашку в  руки,  как  будто
она была сделана из тончайшего фарфора, и некоторое время вертел  ее  так  и
этак, внимательно оглядывая  со  всех  сторон.  Сверкавшее  золотым  блеском
отчищенное  пятно  он  удостоил  лишь  беглого   взгляда,   сосредоточившись
почему-то на рельефе. Он даже поскреб его желтым от никотина ногтем,  словно
надеялся счистить  копившуюся  десятилетиями  грязь,  после  чего  осторожно
поставил чашку на стол и  некоторое  время  молча  смотрел  в  окно,  шевеля
нахмуренными бровями и со скрипом потирая заросшие седой  щетиной  бульдожьи
щеки.
   - Ну,  -  сказал  он  наконец,  -  и  чего  ты  от  меня  хочешь?  Насчет
конфиденциальности  я  теперь  все  понял.  Уверен,  на  этой  вещице  крови
предостаточно. Но что тебе нужно от меня.., бизнесмен?
   - Например, рыночная цена, - сказал Петрович.
   - Рыночной цены у этой вещи нет, - ответил Яхонтов. - Ей вообще цены нет,
если хочешь знать мое мнение.  Здесь  ты  ее  продать  не  сможешь,  а  если
сможешь, так разве что по дешевке. Эта чашка  из  сервиза  Фаберже.  Сервиза
этого никто в глаза не видел, большинство ныне действующих экспертов  просто
рассмеются тебе в глаза: Фаберже, скажут, сроду такой ерундой не  занимался.
Серость кругом... Нет, если  ты,  скажем,  коллекционер,  то  это  настоящее
украшение твоей коллекции, поверь. А насчет продажи..,  не  знаю,  не  знаю.
Разве что за бугор ее вывезти. И потом, есть в этой  твоей  чашечке  парочка
сомнительных моментов... Объяснять не буду, ты все равно не  поймешь.  Скажу
так: я на девяносто девять процентов уверен, что это Фаберже, но если бы,  к
примеру, мне сейчас предложили подписать официальное заключение  -  дескать,
чашка работы Фаберже, изготовлена тогда-то и там-то  по  заказу  императрицы
Александры Федоровны, - я бы отказался. Не стал бы  я  своим  добрым  именем
рисковать из-за одного процента.
   - А есть ли способ  развеять  ваши  сомнения?  -  с  невольным  уважением
спросил заинтересованный и очень довольный Петрович. Манеры старика не имели
значения:  он  был  настоящим  специалистом,  а  специалистам  позволительны
некоторые отклонения от нормы.
   - Нет такого способа, - ответил старик, -  потому  что  сервиза  нет.  Но
спасибо тебе, что заглянул, порадовал старика. Деньги свои себе  оставь.  Не
думал я, что доведется на эту вещь хоть одним глазком взглянуть. А вот  поди
ж ты, даже в руках подержать посчастливилось...
   - Подождите, - остановил его Петрович. - А если представить  на  минутку,
что сервиз у меня... Смогли бы вы тогда с уверенностью утверждать,  что  это
именно тот сервиз, о котором мы с вами говорим?
   - После детального осмотра  и  некоторых  анализов  смог  бы,  -  ответил
Яхонтов. - Только ты извини, не люблю я пустых разговоров, всех  этих  "если
бы" да "кабы". Что толку переливать из пустого в порожнее?
   Петрович не спеша отставил в сторону чашку, расстегнул портмоне и выложил
на стол десять стодолларовых бумажек.
   - Я же сказал, что денег не возьму, -  напомнил  Яхонтов,  бросив  беглый
взгляд на стол. - И добавить к сказанному мне нечего.
   Петрович молча покачал головой и поднес к уху "трубу".
   - Принеси, - коротко распорядился он и выключил телефон.
   Через минуту на веранде возник охранник с большой  клетчатой  сумкой.  Он
поставил сумку на пол рядом с креслом Петровича и молча испарился.  Петрович
распустил "молнию" сумки и принялся расставлять  на  столе  сервиз.  Яхонтов
наблюдал  за  его  действиями  исподлобья,  барабаня  толстыми  пальцами   с
каменными ногтями по краю стола.
   - Чайника нет, - сказал старик, когда сумка опустела. - Неужели и  впрямь
тот самый?
   - Вот это мне и хотелось бы узнать, - заметил Петрович.
   - Где ты это взял, спрашивать не стану, - сказал Яхонтов. - Во-первых, не
мое дело, а во-вторых, все равно соврешь.
   И вообще, меньше знаешь - лучше спишь. Мне понадобится какое-то  время  -
час, два.., не знаю сколько.
   - Я подожду, - сказал Мамонтов. - Если хотите, могу подождать в машине.
   - Сиди тут, - проворчал старик. - А то ты будешь ждать в машине,  а  твои
орангутанги в это время будут мне  огород  вытаптывать,  чтобы  я  ненароком
через окно вместе  с  сервизом  не  утек.  Сейчас  кликну  жену,  пусть  чай
организует...
   - Ну-ну, - мягко остановил  его  Мамонтов.  -  Я  не  хочу  обижать  вашу
супругу, но, может быть, мы как-нибудь решим это дело без женщин? Бог с ним,
с чаем. Когда закончим, я его с удовольствием  выпью.  Очень  люблю  крепкий
чай.
   - Чифирь, - уточнил старик, который, похоже, видел Петровича насквозь.
   - Это что-то меняет? - не споря, спросил Петрович.
   - Да ни в жизнь, - ответил старик. - Пей ты хоть стрихнин,  мне-то  какое
дело?
   Он тяжело поднялся и, шаркая подошвами, направился к двери, которая  вела
в дом. У самой двери он остановился и  еще  раз  через  плечо  посмотрел  на
сервиз.
   - Лупу возьму, - бросил он Петровичу, - и еще кой-чего... Ты посиди пока.
   Петрович кивнул и, как только дверь за Яхонтовым закрылась,  снова  вынул
мобильник.
   - Будьте на стреме, - вполголоса сказал он охранникам. - Старик  шустрый.
Следите за верандой.
   Говоря, Петрович не  сидел  на  месте.  Старик  действительно  был  очень
шустрый и слишком хорошо ориентировался в ситуации.  Кто  его  знает,  гниду
старую, что у него на уме? Телефончик у него имеется, и кто  поручится,  что
этот боров по старой памяти не подрабатывает стукачом?
   Мамонтов подкрался к двери и приложил ухо к замочной скважине.  Он  давно
отвык  действовать  подобным  образом,  перекладывая  такие  дела  на  своих
охранников, но ситуация была  не  совсем  обычная,  и  попадать  в  дурацкое
положение только потому, что слишком стремился сохранить лицо,  Петрович  не
хотел.
   Он услышал обрывок какого-то разговора, происходившего,  судя  по  всему,
между хозяином и его женой. Слов он не  разобрал,  но  голосов  было  два  -
мужской и женский, а значит, Яхонтов не звонил по телефону. И  потом,  чтобы
растолковать суть происходящего тупому  дежурному  менту,  потребовалось  бы
гораздо больше времени.
   Потом  послышались  приближающиеся  тяжелые  шаги,  и  Мамонтов  поспешно
вернулся за стол. Дверь распахнулась, и на пороге появился Яхонтов.
   На какое-то время Петрович лишился дара речи. Он ожидал от старика любого
подвоха, но только не того, что увидел сейчас.
   Даниил Андреевич стоял в дверях, широко расставив ноги и держа  наперевес
охотничью двустволку, стволы  которой  смотрели  Петровичу  точно  в  живот.
Старческие  руки  ни  капельки  не  дрожали,  глаза-буравчики  смотрели   на
Мамонтова спокойно и твердо, а  на  левом  плече  висел  до  отказа  набитый
патронами патронташ. Чувствовалось, что  старик  хорошенько  подготовился  к
встрече и вовсе не собирается шутить.
   - Так я и знал, - спокойно сказал Яхонтов, - так  и  надеялся,  что,  раз
сервиз украли, мимо меня ему не пройти. Сиди, не дергайся! - прикрикнул  он,
увидев, что Мамонтов пытается встать. - Руки на стол! Вот так. В  стволах  у
меня картечь, и стреляю я  получше  твоих  обезьян  -  как-никак  сорок  лет
охочусь. Сейчас моя Сергеевна ментам позвонит, а мы с тобой их подождем...
   За стеклами  веранды  что-то  мелькнуло  и  тут  же  скрылось.  Не  меняя
выражения лица, старик  повернулся  в  ту  сторону  всем  корпусом,  немного
опустил ружье и нажал на спусковой крючок. Ружье подпрыгнуло у него в руках,
с диким грохотом выбросив из правого ствола длинный сноп огня и целое облако
кислого порохового дыма. В дощатой стене веранды чуть  пониже  оконной  рамы
возникла  огромная  дыра  с  ощетинившимися  острой  щепой  краями.  Снаружи
послышался сдавленный крик и глухой шум падения.
   - Я предупреждал, - сказал старик, снова наводя ружье на Петровича.
   Мамонтов закусил губу. Старик не шутил, и теперь, к  огромному  сожалению
Андрея Петровича, все зависело от второго охранника.  Если  тот  не  сделает
что-нибудь буквально сию же минуту, ничего делать уже не  понадобится:  все,
что нужно, доделают подоспевшие омоновцы.
   - Старый козел, - с ненавистью процедил Петрович.
   Старик, по всей видимости, собирался ответить,  но  тут  второй  охранник
пинком распахнул дверь и ворвался на веранду, держа пистолет обеими  руками,
как герой полицейского боевика. Громыхнул  еще  один  выстрел,  но  за  долю
секунды до этого охранник, наученный горьким опытом своего товарища,  плашмя
упал на пол. Картечь кучно ударила в дверной косяк, мигом  превратив  его  в
щепу, а охранник, не вставая с пола, одну за другой всадил в старика  четыре
пули.
   Яхонтов стоял еще как минимум две или три секунды,  а  потом  с  грохотом
упал на пол, как опрокинутый шкаф, - тяжело, неуклюже, совсем не  драматично
и очень некрасиво. Из глубины дома  послышался  тихий,  но  полный  отчаяния
женский крик.
   - Канистру с бензином, живо, - скомандовал Петрович охраннику.  -  Что  с
Бегемотом?
   - Замочил наглухо, сука, - слегка дрожащим голосом доложил охранник.
   - Бегемота на веранду, - продолжал Петрович, торопливо, кое-как  сваливая
в сумку драгоценный сервиз. - Берлогу поджечь - и ходу. Живо,  живо,  мусора
на подходе!
   Охранник заметался. Петрович подхватил сумку, но  помедлил  еще  секунду,
задумчиво ощупывая сквозь ткань пальто лежавший в кармане пистолет и  косясь
на приоткрытую дверь, что вела с веранды в дом.
   А, черт с ней, с этой старой сукой, решил он наконец. И так поджарится. А
если уцелеет, значит, так ей на роду написано. Все равно она меня не видела,
так что толку от ее рассказа ментам не будет никакого. Зато на  мне,  может,
одним грехом меньше будет...
   Через минуту черный джип уже отъехал от весело разгоравшегося дома, а еще
через четверть часа уцелевший охранник остановил машину  на  обочине  шоссе,
выбрался на дорогу,  сорвал  с  бамперов  картонные  таблички  с  фальшивыми
номерами, обнажив настоящие, зашвырнул их в лес,  вернулся  за  руль  и  дал
полный газ, увозя хозяина подальше от места преступления.
   Не въезжая в город, они свернули в один  из  многочисленных  подмосковных
поселков, где у Петровича был надежный,  проверенный  знакомый,  и  оставили
сумку с сервизом и  все  имевшееся  в  машине  оружие  в  подвале,  присыпав
импровизированный тайник заготовленной на  зиму  картошкой.  Теперь  никакие
милицейские операции по перехвату им были не  страшны,  и  Петрович  немного
расслабился.
   Реакция Яхонтова на сервиз яснее любых слов говорила о  том,  что  сервиз
самый что  ни  на  есть  подлинный  -  тот  самый,  о  котором  говорили  по
телевизору, называя его безвозвратно  утраченным  и  вообще  гипотетическим.
Старый ювелир был прав: продать сервиз в России будет, пожалуй,  трудновато,
и дело вовсе не в цене. В России множество богатых людей - богатых по любым,
самым строгим мировым стандартам. И деньги свои они тратят  совсем  не  так,
как эти западные скопидомы. У русского человека и натура все-таки пошире,  и
вообще... Так что при прочих равных условиях продать  сервиз  внутри  страны
можно было бы даже выгоднее, чем на Западе. Но на нем, черт его подери, и  в
самом деле слишком много крови, и выставлять эту штуковину напоказ  было  бы
безумием: всех журналистов не запугаешь, всех ментов не купишь, и  рано  или
поздно если не  Белкина,  то  какой-нибудь  другой  щелкопер  раскрутит  эту
историю, дав прокуратуре богатую пищу для размышлений и выводов.
   Вспомнив о  Белкиной,  Петрович  досадливо  поморщился:  журналистка  ему
безумно мешала, но принимать в отношении  нее  радикальные  меры  было  пока
рановато.  В  последние  два  дня  он  и  так   развил   чересчур   активную
деятельность. "Слишком много трупов, - с неудовольствием думал  Мамонтов.  -
Слишком быстро все происходит - до  неприличия  быстро,  как  после  хорошей
клизмы. Время поджимает, и приходится спешить, а когда  спешишь,  возрастает
вероятность ошибки. Того и гляди, кто-нибудь лоханется по-крупному - если не
сам, то кто-нибудь из твоих подчиненных. А в нашем деле выговоров не выносят
и квартальных премий не лишают. В нашем  деле  выносят  приговоры  и  лишают
свободы, а если очень не повезет, то и жизни... Нужно поднять старые  связи.
Навестить старых друзей, посидеть  вечерок  за  бутылкой  хорошего  коньяка,
вспомнить былые дни, тактично напомнить этим солидным  дядям  про  некоторые
грехи молодости, чтобы были посговорчивее. В  особенности  это  относится  к
некоторым чинам из таможенного комитета."
   С тех пор как Петрович имел с ними общие  интересы,  утекло  много  воды.
Кто-то погорел, кто-то ушел в тень, но кое-кто очень неплохо продвинулся  за
это время - настолько неплохо, что месяц назад Петрович был  очень  удивлен,
увидев на экране телевизора знакомую физиономию. Физиономия выглядела  сытой
и всем довольной, а ниже  физиономии  располагался  китель  с  генеральскими
звездами на плечах. "Вот тебя мы и достанем, - решил Мамонтов. - С тобой  мы
и проконсультируемся, как бы нам половчее вывезти за границу  доставшийся  в
наследство от бабушки-старушки набор медной посуды. И  ты  у  меня  сделаешь
все, о чем я попрошу, иначе в газетах появятся очень интересные  публикации.
Купить журналиста в  наше  время  не  проблема,  да  и  покупать  никого  не
придется. Подкинуть эту кость той же Белкиной - она же ее до самой смерти из
зубов не выпустит. Разгрызет на куски и высосет мозг, и тебе,  генерал,  это
отлично известно. Небось холодным потом обливался, когда читал статейки этой
Белкиной о том бедняге-прокуроре..."
   Домой Петрович вернулся в прекрасном расположении духа, больше  не  думая
ни об убитом Яхонтове, ни о загадочном Сером, который зловещей тенью  маячил
где-то поблизости. С Серым должны были разобраться Самсон и Борис, а если им
вдруг не повезет, то под рукой всегда найдется десяток быков, которые только
и умеют, что  ломать  морды  и  стрелять  из-за  угла.  У  Андрея  Петровича
Мамонтова были дела поважнее.
   С аппетитом пообедав, он сел на телефон и стал наводить  справки.  Вскоре
он уже набрал заветный номер, знать который  ему  было  не  положено  (и  не
только ему,  но  и  вообще  простым  смертным),  и,  дождавшись  ответа,  со
сдержанной иронией проговорил в трубку:
   - Александр Григорьевич? Мамонтов беспокоит. Что, удивлен? У меня к  тебе
дело, генерал...
 
Глава 15 
 
   Борис остановился на широком бетонном крыльце, не спеша, с  удовольствием
закурил и стал неторопливо  спускаться  по  ступенькам,  с  беспечным  видом
глазея по сторонам и попыхивая зажатой в зубах сигаретой. "Сигарета  торчала
вверх и вбок под залихватским углом, придавая Борису необыкновенно разбитной
и довольный вид, и поджидавший приятеля в  машине  Самсон  понял,  что  дело
выгорело.
   Польщенные похвалой Петровича, который до случая  с  Перельманом  если  и
разговаривал с ними, то только сквозь зубы, приятели не стали ждать милостей
от природы и развили бурную деятельность, направленную на то, чтобы отыскать
приятеля Белкиной. Для начала они  по  собственной  инициативе  связались  с
Каланчой и  Чижиком,  которые  теперь  вместо  них  "пасли"  журналистку,  и
попросили сразу же сообщить, если на горизонте возникнет этот тип  на  своей
тачке. Исходя  из  собственного  опыта,  они  предполагали,  что  звонок  не
заставит себя долго ждать, но  Каланча  и  Чижик  молчали,  а  когда  Самсон
позвонил им  сам,  Каланча  довольно  неприветливо  ответил,  что  помнит  о
просьбе, и предложил оставить его в покое и не мешать работать. По его  тону
было ясно, что они с Чижиком убивают время при помощи засаленной колоды карт
и что Каланча,  как  и  Самсон  незадолго  до  этого,  уже  успел  проиграть
напарнику довольно солидную сумму.
   После полудня стало ясно,  что  таинственный  Серый  сегодня  не  намерен
появляться  у  Белкиной.  Приятели  поняли,  что  ждать  у  моря  погоды  не
приходится, и принялись действовать по собственному усмотрению.
   Все, что им было известно  о  человеке,  которого  заказал  им  Петрович,
сводилось к марке и номеру его автомобиля. Самсон предложил  было  позвонить
Петровичу и поинтересоваться, не знает ли  тот  каких-нибудь  координат,  по
которым можно было бы выйти на  интересующее  его  лицо,  но  Борис  резонно
возразил, что, если бы Петрович располагал  информацией,  которая  могла  им
пригодиться, он поделился бы ею сразу, не дожидаясь вопросов. А  раз  уж  он
этого не сделал, сказал Борис, то звонить ему сейчас бесполезно - только зря
облажаемся...
   У Бориса возникла идея, и после краткого обсуждения  напарники  пришли  к
выводу, что есть смысл попытаться претворить ее в жизнь.
   Дело было в том, что до того, как поступить на работу к Петровичу,  Борис
несколько лет подряд занимался тем, что он  громко  именовал  "автомобильным
бизнесом". Бизнес этот заключался по  преимуществу  в  перепродаже  краденых
машин по поддельным документам и приносил Борису неплохой доход. Но это была
нервная работа, подделывать документы становилось все труднее с каждым днем,
на постах ГИБДД, как поганые грибы после дождя, один за другим появлялись до
отказа набитые информацией об угнанных машинах компьютеры, а  после  громких
террористических актов  на  дорогах  стало  и  вовсе  не  повернуться  из-за
обремененных  автоматами  и  бронежилетами  ментов.  Доходы   падали,   риск
возрастал, дорогостоящие связи в ГИБДД и среди судей  практически  перестали
себя оправдывать, и Борис ушел на более спокойную, как ему казалось, работу.
   Как бы то ни было, знакомых в ГИБДД  у  него  осталось  предостаточно,  и
предусмотрительный Борис время от времени навещал их, не забывая  прихватить
с собой бутылочку-другую.  Он  пользовался  среди  своих  теперешних  коллег
некоторой популярностью именно потому, что мог, как  никто,  утрясти  мелкие
неприятности  с  дорожной  милицией,  выцарапав  из  когтей   гибэдэдэшников
отобранные у  кого-нибудь  из  "братков"  права  или  снятые  за  стоянку  в
неположенном  месте  номерные  знаки.  Когда  кто-то  из  братвы   собирался
приобрести машину,  обращались  опять  же  к  Борису,  который  через  своих
знакомых оперативно проверял, не числится ли та в розыске.
   Вывод из  всего  этого  напрашивался  сам  собой,  и  сразу  после  обеда
напарники отправились в  районный  отдел  ГИБДД,  где  за  одной  из  обитых
обшарпанным пластиком дверей сидел некий  капитан  Соловец.  Чем  занимается
капитан Соловец по долгу службы, Борис представлял  себе  очень  смутно,  но
зато ему было доподлинно известно, с какой  стороны  к  капитану  подойти  и
каким образом дать ему на лапу так, чтобы он, во-первых, принял  подношение,
а во-вторых, сделал то, о чем его просят.
   Самсон остался ждать напарника в машине, где ему пришлось просидеть почти
два часа, переводя взгляд с висевшего на приборном щитке мобильника на дверь
райотдела. Каланча и Чижик  не  подавали  признаков  жизни.  Борис  тоже  не
появлялся, и к исходу второго часа ожидания Самсон  совсем  извелся,  решив,
что "мусора поганые" замели его напарника и тот уже  дает  им  признательные
показания, с хлюпаньем втягивая в себя кровавые сопли. Нервы у Самсона  были
напряжены, воображение совсем разыгралось, и он уже подумывал, не рвануть ли
ему отсюда на все четыре стороны, пока не стало совсем поздно,  когда  Борис
наконец появился на крыльце.
   Наблюдая за  тем,  как  напарник  фланирующей  походочкой  спускается  по
ступенькам ментовки, словно переодетый в штатское генерал, Самсон  несколько
раз крепко стиснул и разжал литые кулаки, борясь  с  желанием  выскочить  из
машины и накостылять этому фрайеру по шее.
   Борис подошел к машине и  непринужденно  плюхнулся  на  переднее  сиденье
справа от сидевшего за рулем Самсона. Он не спеша опустил  стекло  со  своей
стороны, отлепил от нижней губы сигарету, сбил с нее пепел и длинно  сплюнул
в открытое окно. Самсон отлично видел, что напарник ломается,  набивая  себе
цену, но все-таки не выдержал и спросил:
   - Ну?
   - Хрен гну, - ответил Борис,  затягиваясь  сигаретой.  -  Для  настоящего
профессионала преград не бывает - ни в море, ни, как говорится, на суше. Наш
фрайерок у нас в кармане, осталось только  вынуть  его  оттуда,  скомкать  и
выбросить - вот так.
   Он вынул  из  кармана  какую-то  бумажку  (Самсону  показалось,  что  это
квитанция об оплате охраняемой стоянки), небрежно смял в кулаке и еще  более
небрежно уронил за окошко.
   - Герой, - проворчал  Самсон  и  тоже  закурил,  чтобы  успокоить  нервы.
Почему-то сообщение о том, что клиент найден, не  вызвало  у  него  никакого
энтузиазма. Самсон вдруг поймал себя на мысли, что он с удовольствием  искал
бы приятеля Белкиной хоть сто лет, лишь бы быть уверенным,  что  эти  поиски
все равно не увенчаются успехом. - Ты что там делал, герой? - спросил он.
   - Да в основном торчал, как хрен в огороде, -  ответил  Борис.  -  Ты  же
знаешь ментов! Они быстро только бабки в карман прятать умеют. Все остальное
у них происходит медленно и скорбно. Сначала он будет полчаса ходить  вокруг
да около, потом еще двадцать минут  станет  расспрашивать,  зачем  тебе  это
надо, потом еще десять минут чесать  яйца...  А  потом  скажет,  что  пойдет
посмотреть, не вертится ли поблизости начальство, пропадет на час и вернется
уже бухой.
   - Коз-з-злы, - сквозь зубы процедил Самсон. - Так куда поедем-то?
   Борис не глядя сунул ему бумажку  с  адресом.  -  Клин,  -  вслух  прочел
Самсон. - Это даже хорошо, что за городом, вот только надо бы заправиться.
   На заправке их почти одновременно осенила еще одна идея, и они поехали не
в Клин, как намеревались, а к одному из своих "коллег".
   "Коллегу" звали Степашкой за весьма отдаленное внешнее сходство с  бывшим
премьер-министром Степашиным. Жил Степашка в Северном Бутово в двухкомнатной
квартире вместе с женой и дочкой, которых, как ни  странно,  очень  любил  и
которые видели в нем только временный источник финансовых  средств.  Черпали
они из этого источника, не стесняясь и не  особенно  церемонясь  при  выборе
средств. Например, Степашка старался не приходить домой пьяным. Делал он это
вовсе не потому, что боялся огорчить семью, а потому, что твердо знал:  пока
он будет спать пьяным сном, жена и дочь вывернут все его карманы  и  заберут
деньги до последней копейки, а утром скажут,  что  так  и  было.  Да  еще  и
потребуют компенсации морального ущерба - разумеется, денежной.
   Пытаться открыть Степашке глаза было бесполезно. Самсон  отлично  помнил,
как однажды Батон сказал Степашке, что его жена и дочь просто два  паразита,
которые не угомонятся, пока не выпьют из него всю кровь.  "А  когда  высосут
досуха, - говорил Батон, жестикулируя зажатой в руке бутылкой  пива,  -  вот
тогда они вытрут об тебя ноги и пойдут искать, к кому бы  еще  присосаться."
Степашка пожал плечами, молча взял у Батона бутылку (тот не возражал, решив,
что братан просто хочет глоточек пива), коротко размахнулся и разбил бутылку
вдребезги о голову Батона. С тех пор Батон ходил со шрамом на лбу и  избегал
общаться со Степашкой.
   Но Батон был прав, как бы ни  относился  к  этому  сам  Степашка.  Лучшим
доказательством его правоты служило то, что Степашка  постоянно  нуждался  в
деньгах, хотя очень редко кутил, сторонился казино и вообще азартных игр,  а
одевался так, что над ним уже давно  перестали  даже  подшучивать  по  этому
поводу. Самсон и Борис решили, что двухсот долларов -  по  сотне  с  носа  -
будет вполне достаточно для того, чтобы подвигнуть  Степашку  на  участие  в
задуманном ими мероприятии.
   Как  и  ожидалось,  Степашка  поначалу  заколебался,  но,  когда   Самсон
похрустел перед его лицом двумя новенькими портретами президента  Франклина,
от колебаний не осталось и следа. Тем более что,  как  объяснил  ему  Борис,
ничего особенного от него не требовалось.
   Втроем они подъехали на  платную  стоянку  и  сменили  приметную  красную
"девятку" Самсона на незнакомую Дорогину "мазду" Степашки. То,  что  "мазда"
оказалась на стоянке, можно было считать чудом:  супруга  Степашки,  которую
все, кроме ее мужа, за глаза называли клопихой, никогда не  скрывала  своего
отвращения к общественному транспорту. Сегодня она не  взяла  машину  только
потому, что накануне помяла переднее крыло и разбила подфарник. Поврежденный
автомобиль нанес бы  непоправимый  урон  ее  тщательно  создаваемому  имиджу
респектабельной дамы. Зато Степашка в своих растоптанных кроссовках, линялых
джинсах и обтерханной замшевой курточке никак не тянул  на  респектабельного
господина, чем и остался в данном случае весьма доволен.
   Чижик  и  Каланча  все  еще  не  подавали  признаков  жизни,  и  приятели
отправились в Клин. Самсона всю дорогу  терзали  нехорошие  предчувствия,  и
даже тяжесть лежавшего за пазухой пистолета на сей раз не успокаивала:  один
раз они уже пытались угрожать  Дорогину  пистолетом.  Где  он  теперь,  этот
пистолет? То-то и оно, что у Дорогина... Впрочем, Самсон  не  подавал  виду,
что боится Муму, по той простой причине, что Петровича он боялся сильнее.
   Борис  всю  дорогу  развлекался  тем,  что  пускал   солнечных   зайчиков
отполированным лезвием  своего  охотничьего  ножа,  безумно  раздражая  этим
Самсона. Нож этот был,  по  словам  Бориса,  изготовлен  по  индивидуальному
чертежу из какой-то особенной стали и мог  Перерубить  любое  другое  лезвие
пополам. Нож и вправду был хорош: длинный, широкий, с хищно вытянутым вперед
и вверх острым, как игла, кончиком, с зазубринами на спинке и, разумеется, с
желобком для  стока  крови,  который  Борис  именовал  неприятным  словечком
"кровоспуск". Но насчет стали и индивидуального чертежа Борис  беззастенчиво
врал: Самсону было  хорошо  известно,  что  Борис  выиграл  нож  у  Клеща  в
"железку", а Клещ в свое время купил его по дешевке у зека, который  выточил
этот тесак чуть ли не из автомобильной рессоры.
   Когда они наконец отыскали на некотором  удалении  от  города  просторный
особняк, солнце  уже  опустилось  за  лес  и  начало  понемногу  смеркаться.
Никакого плана на тот случай, если Дорогин окажется дома, у них не  было,  и
Самсон вздохнул с огромным облегчением, когда увидел, что все окна огромного
дома темны, несмотря на сгущающиеся сумерки. Перспектива  втроем  штурмовать
эту крепость Самсону ничуть не улыбалась.
   - Может, подождем хозяина внутри? - предложил легкомысленный Борис.
   - Дверь ломать придется, - опередив  Самсона,  ответил  Степашка.  -  Или
окно. А если хата на сигнализации? От ментов отстреливаться  будем?  Я  вам,
конечно, не указ, но сам за  двести  тугриков  под  ментовские  автоматы  не
полезу. Мне бабки нужны, но не до такой степени. Вернуть вам баксы?
   - Ладно, - проворчал Борис, - чего ты  завелся?  Не  хочешь  -  не  надо.
Разворачивай свою телегу. Сделаем, как договорились.
   Степашка развернулся, зацепив колесами  обочину  и  подняв  облако  пыли.
Самсон обернулся и посмотрел на дом. Дом был чертовски  хорош.  Кто  бы  мог
подумать, что такой невзрачный и никому  не  известный  тип  живет  в  таких
хоромах! Или он  чей-нибудь  телохранитель,  а  Белкиной  помогал  в  рамках
художественной самодеятельности?
   Так или иначе, при виде этого удаляющегося дома Самсон испытывал чувство,
похожее на то, которое испытывает, наверное, приговоренный к смерти, узнав о
помиловании.  Хотя  какое  там,  к  черту,  помилование!  Так,   коротенькая
отсрочка, но и это приятно...
   Степашка остановил машину на обочине. Кругом  шумел  сосновый  лес,  тень
которого уже целиком накрыла дорогу и густела прямо на  глазах,  сливаясь  с
наползающими сумерками. Асфальтированный проселок  был  совершенно  пуст,  а
лесной шум должен был бесследно  поглотить  звуки  выстрелов.  Найти  лучшее
место было бы очень трудно, и Самсон, которому до сих пор было немного не по
себе, одобрительно похлопал по плечу сидевшего за рулем Степашку.
   Степашка вышел из машины, поднял  капот,  чтобы  было  сразу  видно,  что
человек терпит бедствие, достал  из  багажника  кусок  резинового  шланга  и
вернулся на свое место, положив шланг на колени. Борис  немедленно  принялся
недовольно вертеть носом: от шланга со страшной силой разило бензином.
   - Эх, - сказал Самсон, - бараны мы, бля буду!
   - Говори за себя, - продолжая недовольно принюхиваться, проворчал  Борис.
- Какая муха тебя укусила?
   - Нам бы еще одного бойца, - сказал Самсон. - Чтобы сидел за поворотом  с
"трубой" и следил за дорогой. Вдруг этот тип поедет домой в темноте?  Мы  же
его пропустим! А так все-таки лишняя пара глаз,  и  предупредил  бы  он  нас
заранее...
   - Это не лишняя пара глаз, а лишний рот. Если  пропустим,  значит,  будем
ждать до утра, - сказал Борис. - А то бойца ему, видите ли, подавай!  Может,
роту мотострелков вызовем? У нас бабок немеряно, чего их экономить!
   Степашка вынул из чехла прихваченный из дому бинокль, поднес его к глазам
и стал разглядывать дорогу, которая на этом участке была прямой как стрела.
   - Во, - сказал он через несколько минут, -  едет  кто-то.  Быстро  валит,
гонщик! Ну-ка, ну-ка, поближе давай, чтобы  я  номерок  рассмотрел...  -  Он
немного помолчал, вглядываясь, а потом опустил бинокль и сказал:
   - Эй, братки! А ведь это, похоже, наш человек.
   Когда  отдаленный  шум  двигателя  приблизился  и   машина   с   горящими
габаритными огнями выскочила  из  неглубокой  ложбинки,  Степашка  шагнул  с
обочины на асфальт, голосуя высоко поднятой рукой с  зажатым  в  ней  куском
резинового шланга.
 
*** 
 
   Сергей остановил машину перед главным входом в больницу. Тамара  положила
ладонь на дверную ручку, но выходить почему-то не торопилась, хотя до начала
ее дежурства оставалось чуть больше пятнадцати минут. Дорогин поймал на себе
ее беспокойный испытующий взгляд и  улыбнулся  самой  открытой  улыбкой,  на
которую был сейчас способен. Сделать это было довольно  трудно:  голову  все
еще ломило, да и мысли, которые  как  белка  в  колесе  крутились  в  тесном
пространстве черепной коробки, тоже не располагали к веселью. Но Тамаре было
вовсе не обязательно об  этом  знать.  Дорогин  старался  как  можно  меньше
беспокоить ее рассказами о своих похождениях, хотя  временами  ему  начинало
казаться, что он делает это напрасно: у Тамары было богатое воображение,  и,
не обладая достоверной информацией, она могла насочинять себе ужасов, во сто
крат превосходящих самые крупные неприятности Дорогина.
   Он ни секунды не заблуждался, думая, что Тамара поверила  байке,  которую
он рассказал, вернувшись домой с разбитой головой. Она  слишком  хорошо  его
знала, чтобы поверить,  будто  он,  помогая  Варваре  Белкиной  в  очередном
расследовании, мог случайно рассечь висок о какую-то там трубу.  Но  так  же
хорошо ей было известно и другое: расспросы ни к чему не  приведут,  а  если
продолжать настаивать, Дорогин просто сделает глупое лицо и примется мычать,
изображая глухонемого. Теперь он делал это лишь изредка и в шутку, но Тамара
очень хорошо  помнила  времена,  когда  не  знала  Сергея  Дорогина,  будучи
знакомой лишь с глухонемым пациентом доктора Рычагова.
   "До чего же сложно все складывается, - думал  Дорогин,  продолжая  широко
улыбаться Тамаре. - Ничто в этой жизни не бывает просто, и ничто  или  почти
ничто не происходит так, как  тебе  хотелось  бы.  Почему,  спрашивается,  я
должен мучить Тамару? Почему большинство из нас всю жизнь, изо  дня  в  день
мучают не своих врагов, не подлецов каких-нибудь, а самых близких и  дорогих
людей, изобретая для них все новые и новые пытки? Почему, черт возьми, я  не
махну рукой на эту историю? Я же вижу,  что  Тамара  мучается.  Из-за  чего,
спрашивается? Из-за золотого сервиза? Да пропади он пропадом!  Тысяча  таких
сервизов не стоит одной ее слезинки. И, уж конечно,  я  мучаю  свою  любимую
женщину не ради серии статей, которую собиралась написать, но, похоже, так и
не напишет Варвара. И на абстрактные  понятия  вроде  справедливости  и  так
называемого добра мне, строго говоря, наплевать.  Абстрактное  добро  -  это
что-то чересчур расплывчатое, никем и никогда не виданное. Да и я  сам  мало
похож на ангелочка. Тогда что мешает мне угомониться  и  просто  постараться
сделать так, чтобы моя женщина была со мной счастлива?"
   - Сложная штука - жизнь, правда? - с улыбкой сказал он Тамаре.
   - Это медицинский факт, - согласилась Тамара. - Еще я как-то слышала, что
жизнь  -  это  самая  страшная  и  неизлечимая  болезнь   со   стопроцентной
смертностью.
   - Это сказал грубый циник и мизантроп,  -  заявил  Дорогин.  -  Я  с  ним
абсолютно не согласен. Ну его к черту!
   - В самом деле, - улыбнулась Тамара. - Слушай, давай покурим.  Ужасно  не
хочется на работу. Все врачи до единого - грубые циники, а больные -  просто
банда нытиков, ипохондриков и злостных симулянтов.
   Дорогин прикурил две сигареты и протянул одну из них Тамаре,  внимательно
вглядываясь в ее лицо. Слова Тамары  его  несколько  озадачили:  раньше  она
придерживалась прямо противоположного мнения.
   - Я сто раз тебе говорил, - сказал он, ничем не выдавая своего удивления,
- бросай свою работу. Зачем она тебе?
   - Знаешь, - глядя в окно, сказала Тамара, -  у  меня  тоже  есть  любимые
высказывания, которые я повторяю чуть ли  не  при  каждом  нашем  разговоре.
Например, что когда-нибудь ты споткнешься слишком сильно и ударишься головой
слишком крепко... И что прикажешь делать мне? Сидеть дома и ждать, когда это
случится?
   - Я тебя люблю, - сказал Дорогин.
   - Ну и что? - ответила Тамара и вышла из машины, сильно хлопнув дверцей.
   Она  поднялась  по  ступенькам  крыльца,  швырнула  в  урну  недокуренную
сигарету и скрылась за тяжелой  стеклянной  дверью  вестибюля,  ни  разу  не
обернувшись.
   Дорогин проводил ее взглядом,  щелкнул  чучело  рыбы-попугая  пальцем  по
желтому клюву и сказал:
   - Хорошо тебе, рыба. В море было хорошо, а теперь еще лучше. Ни  забот  у
тебя, ни хлопот...
   Рыба молчала, раскачиваясь из стороны в сторону на тонкой леске  и  глядя
мимо Дорогина стеклянными бусинками глаз. У нее был глупый  и  самодовольный
вид, и Муму некстати вспомнилось, что рыбы-попугаи пользуются своим  птичьим
клювом не только для того, чтобы отщипывать кусочки водорослей:  при  случае
эти симпатичные создания не прочь закусить кем-нибудь  из  своих  собратьев.
Советоваться с рыбой-попугаем было бесполезно: она жила за гранью понятий  о
добре и зле - и тогда, когда свободно плавала в теплом  прозрачном  море,  и
теперь, когда от нее ничего не  осталось,  кроме  пустой,  покрытой  толстым
слоем блестящего лака оболочки.
   Он завел двигатель и перестал обращать на  рыбу  внимание.  Дома  у  него
накопилась масса дел, которые он основательно запустил, сначала  отдыхая  на
Адриатике, а потом мотаясь по городу в компании Белкиной. Дела  эти  были  в
основном чисто хозяйственными,  мелкими  и  неважными,  и  это  было  просто
отлично: хотя бы ненадолго сосредоточиться на мелочах, из которых в итоге  и
складывается жизнь.
   Вернувшись домой, он заставил себя позвонить Варваре и справиться, все ли
у нее в порядке. Белкина сообщила ему, что у нее все о'кей: она  только  что
проснулась, выпила  кофейку,  позвонила  в  редакцию,  чтобы  сообщить,  что
оставленное для ее статьи место можно считать свободным, выдержала по  этому
поводу бурное объяснение с главным редактором и теперь валяется на диване  и
перечитывает Мопассана, чтобы, как она выразилась, вернуть  себе  интерес  к
жизни.
   - Ну и как интерес? - спросил Дорогин. - Возвращается?
   - Представь себе, - ответила  Варвара.  -  Искусство  обладает  волшебной
силой... Так бы и прыгнула на кого-нибудь.
   - У тебя что, Мопассан с картинками?
   - Тундра ты, Дорогин. Мопассану никакие картинки не  нужны.  Приезжай  ко
мне. Я тебе почитаю вслух, и ты сам в этом убедишься.
   - Тьфу, - сказал Дорогин, и они распрощались. Голос Варвары показался ему
чересчур ровным и спокойным - совсем как накануне вечером, после телефонного
звонка, который застал их на квартире Перельмана. Дорогин пожал  плечами:  в
конце концов, если в этом и было что-то удивительное,  так  только  то,  что
Варвара до сих пор ухитрялась держать себя в руках.
   Любая женщина на ее месте (да и многие из знакомых Дорогину мужчин) давно
билась бы в истерике или ушла в беспробудный запой, стаканами  хлеща  адскую
смесь водки с валерьянкой, а Варвара всего-навсего перечитывала Мопассана  и
казалась при этом чересчур спокойной.  Оставалось  только  гадать,  чего  ей
стоило это видимое спокойствие.
   "Ничего,  -  подумал  Дорогин,  кладя  телефонную  трубку  на  рычаги.  -
Оклемается.  Ведь  нельзя  все  время  выигрывать.  Это  расслабляет,  и  ты
понемножечку утрачиваешь такую необходимую в наше время способность  держать
удар. А потом судьба щелкает тебя по носу, и с непривычки это  кажется  тебе
полным крушением, катастрофой...  Нет,  все-таки  Варвара  молодец.  Она  не
привыкла проигрывать, но при этом держится  на  удивление  хорошо.  Достойно
держится... Надо же - Мопассан!"
   Он переоделся в домашнее и отправился в  санузел  на  первом  этаже,  где
почти полтора часа провозился с забарахлившим смывным бачком. Сантехника,  в
особенности импортная,  никогда  не  была  его  стихией,  и,  когда  упрямый
механизм наконец сдался, уступив его усилиям, Дорогин был с  головы  до  ног
перемазан мокрой ржавчиной и вдобавок зол как черт. Поэтому, когда  в  холле
зазвонил  телефон,  его  "слушаю"  прозвучало,  мягко  говоря,  не   слишком
приветливо.
   - Так я и знала, - сказала Тамара. - Ты все-таки обиделся.  Не  обижайся,
ладно? Подумай, каково мне. Ну хочешь, я извинюсь?
   - Елки-палки, - сказал Дорогин, - конечно  хочу!  Очень  приятно  слышать
твой голос, какие бы глупости он ни говорил. Давай извиняйся.
   - Ну вот, - огорчилась Тамара, - мне уже расхотелось...  Но  если  ты  на
меня не сердишься, то почему рычишь в трубку, как медведь?
   - Понимаешь, -  сказал  Дорогин,  -  какой-то  кретин  так  спроектировал
смывной бачок, что разобраться в его устройстве сложнее, чем  в  конструкции
реактивного двигателя...
   - Подожди, - перебила его Тамара, - ты что, ремонтируешь бачок?
   - Уже, - с гордостью сказал Дорогин.
   - Что "уже"? Уже сломал?
   - Уже отремонтировал. Пользуйтесь на здоровье. С вас бутылка, хозяюшка.
   - Возьми в холодильнике, алкаш, - сварливо ответила Тамара. - Что  это  с
тобой? - добавила она уже обычным  голосом,  в  котором  сквозило  искреннее
изумление.
   - Есть о чем подумать, - с раскаянием сказал Дорогин. -  Если  муж  решил
заняться домашней работой, а жена вместо благодарности интересуется,  здоров
ли он, то мужу есть о чем подумать. Вот я тут подумал и решил  начать  новую
жизнь...
   - Со смывного бачка, - закончила за него Тамара.  -  Хорошенькая  же  это
будет жизнь. Увлекательная.
   - Опять она недовольна, - проворчал Муму. - Ей кажется, что  в  исправном
смывном бачке маловато романтики. Уверяю тебя,  в  засорившейся  канализации
романтики еще меньше.
   Но бывают исключения.
   Если взять, например, полное собрание сочинений  Александра  Грина  и  по
одной странице спустить его в унитаз, то канализация непременно засорится, и
при этом в трубе не будет ничего, кроме романтики  и  некоторого  количества
грязной воды...
   - Фу, - сказала  Тамара.  -  Вот  так  шутка...  Кажется,  даже  запашком
потянуло.
   - Это кто-то из твоих больных не дождался  тебя  с  уткой,  -  поддел  ее
Дорогин.
   - Очень может быть. Я ведь вовсе не собиралась с  тобой  болтать.  Просто
хотелось узнать, как ты там.
   - И тут ли я вообще, - подсказал Муму. - Я тут, и у меня все  в  порядке.
Беспокоиться не о чем. Бросай своих больных и приезжай. Полезем латать крышу
на сарае. Если повезет, кто-нибудь из нас свалится оттуда  и  сломает  ногу.
Будет весело. Приезжай!
   - Что-то мне не нравится твое настроение, - сказала Тамара.
   - Мне тоже, - признался Муму. - Но  к  твоему  возвращению  я  постараюсь
исправиться. Идет?
   - Договорились, - сказала Тамара. - Все, мне нужно бежать.
   - Все так все, - вздохнул Дорогин. - Целую.
   Распрощавшись с Тамарой, он сразу  отправился  латать  протекающую  крышу
сарая. Работы оказалось совсем немного, и он управился с нею за какой-нибудь
час. Сидя на пологом шиферном скате, он закурил и стал смотреть  на  дорогу,
как будто ждал гостей.
   "Вот оно, - подумал Дорогин, глубоко затягиваясь сигаретой. - Вот чего  я
жду с самого утра: гостей. Гостей или телефонного звонка с сообщением, что в
Белкину стреляли и она лежит в реанимации, а то и в морге. Уж  очень  просто
все получается: мы с Варварой впутались в историю,  где  людей  прихлопывают
одного за другим, как мух; потом кто-то позвонил и велел Варваре бросить это
дело... Варвара  послушалась  и...  И  что?  Что  дальше?  Дальше  я  должен
поверить, что нас с ней оставили в покое, и заняться своими  делами:  чинить
смывные бачки и протекающие крыши, думать, чем порадовать Тамару, когда  она
вернется с дежурства, и пересчитывать дурацкие деньги в дурацком тайнике...
   Давай-ка немного подумаем. Для разнообразия стоит подумать не  о  смывном
бачке, а об этом учителе - Перельмане. Ясно,  что  сервиз  из  своего  музея
украл он, и сторожа убил он же - просто у него не было  другого  выхода.  Он
пытался убить Варвару, чтобы она никому не  успела  рассказать  про  сервиз.
Потом сервиз у него отобрали, а его убили. Зачем его убили, вот  вопрос!  Уж
кто-кто, а Перельман не побежал бы  в  милицию  жаловаться.  Правда,  он  по
неопытности наследил так, что рано или поздно милиция пришла бы к нему сама,
но все равно убивать его, да еще таким зверским способом,  не  было  никакой
необходимости. Тут действовал кто-то, кто привык решать возникающие проблемы
быстро и радикально.
   Этот человек не тратит времени на развязывание узлов, он их просто рубит.
Зачем все время оглядываться на Белкину, помнить о ней и  бояться,  что  она
все-таки заговорит, если можно ее просто  шлепнуть?  Между  прочим,  это  же
касается и меня...
   Надо бы съездить к Яхонтову. У старика удивительно  ясная  голова,  да  и
смотрит он на это дело со стороны. Может быть,  он  заметит  что-то,  что  я
проглядел, и подскажет, что делать. А делать что-то нужно, и делать  быстро,
пока чего-нибудь не сделали со мной."
   Додумав эту мысль до конца, он с некоторым удивлением обнаружил, что  уже
не сидит на крыше, а стоит на земле, придерживаясь левой рукой за  ступеньку
приставной лестницы, по которой, судя по всему, только что  спустился.  Пока
мозг  колебался,  принимая  решение,  тело  почуяло  слабину   и   принялось
действовать самостоятельно. Это не удивило Дорогина и тем более не испугало:
в экстремальных ситуациях он давно привык больше полагаться на рефлексы, чем
на логическое мышление. К этому его приучила профессия каскадера.  И  потом,
если подумать, чем была вся  его  последующая  жизнь,  если  не  бесконечным
каскадом смертельно опасных трюков? Когда ты уже оттолкнулся от края крыши и
камнем падаешь в пятиэтажную пропасть,  поздно  думать  о  том,  как  именно
следует приземлиться, чтобы не переломать ноги.  Думать  об  этом  нужно  до
прыжка, а  в  момент  приземления  тебя  может  спасти  только  выработанный
упорными тренировками рефлекс. Когда в тебя стреляют, ты не  думаешь,  какие
мышцы и в какой последовательности нужно напрячь, чтобы увернуться от верной
смерти. Ты просто бросаешься на пол и принимаешься палить в ответ, даже и не
пытаясь выстраивать в уме баллистическую кривую полета пули.
   "Все нормально, - сказал он себе, идя через двор к дому и  незаметно  для
себя самого ускоряя шаг. Я не слышал выстрела и не видел вспышки, но я знаю,
что пуля уже вылетела из ствола.  Она  уже  на  подлете  -  вот-вот  вышибет
мозги... Черт меня дернул опять связаться с Варварой! Она,  конечно,  влезла
бы в эту историю и без меня, но в одиночку ей не удалось бы увязнуть  в  ней
так глубоко. Вот и выходит, что на  мне  лежат  определенные  обязательства.
Перед Тамарой у меня тоже есть обязательства,  но  Тамаре  в  данный  момент
ничто не угрожает, да и я собираюсь-то всего-навсего  съездить  в  Монино  и
навестить старика, который мне  очень  симпатичен.  Тамара  теперь  вряд  ли
позвонит до самого вечера - просто не захочет отвлекать меня от дел и злить.
Кажется, я ее немного напугал своим тоном... Видит бог, я  этого  не  хотел.
Или это тоже был рефлекс? Я-то думал,  что  собираюсь  весь  день  просидеть
дома, но организм имел на этот счет свое собственное мнение  и  между  делом
обеспечил мне алиби."
   Он быстро принял душ, смыв с себя трудовой пот и грязь,  оделся  и  почти
выбежал из дома, хотя особенно торопиться  было,  в  сущности,  некуда.  Уже
закрывая ворота, он вспомнил, что опять не взял  никакого  оружия,  но  лишь
досадливо махнул рукой: у него не было намерения принимать участие в  боевых
действиях.
 
Глава 16 
 
   Чтобы сэкономить время, он не стал заезжать в город  и  с  Ленинградского
шоссе свернул на кольцевую,  оставив  в  стороне  Москву  с  ее  сумасшедшим
движением и пробками, которым мог бы позавидовать любой мегаполис.  Он  гнал
по  третьей  полосе,  бросая  лишь  короткие  взгляды  на  фанерные   чучела
гибэдэдэшников, укоризненно махавшие ему вслед  своими  полосатыми  жезлами.
Снедавшее его смутное беспокойство заставляло Дорогина все сильнее давить на
педаль газа.
   Он свернул на Щелковское шоссе и после поста ГИБДД еще немного увеличил и
без того высокую скорость. Подвешенная к зеркалу заднего  вида  рыба-попугай
смотрела на бешено несущуюся навстречу дорогу испуганными круглыми  глазами,
а когда машину трясло на выбоинах, поворачивалась вокруг  оси  и  переводила
немигающий удивленный взгляд на Муму, словно  хотела  спросить,  куда,  черт
подери, он так торопится.
   Дорогин не смог бы ответить на этот вопрос за все сокровища мира. Он знал
лишь одно: нужно начинать действовать. Как действовать, он не знал, и именно
поэтому хотел посоветоваться  с  Даниилом  Андреевичем.  Старый  ювелир,  по
крайней мере, мог перечислить ему имена коллекционеров, у которых хватило бы
средств и смелости приобрести украденный  сервиз.  Он  всю  жизнь  провел  в
среде, о которой сам Дорогин имел весьма туманное  представление.  Перельман
говорил что-то о музейных работниках, которые посещали в свое время школьный
музей. Возможно, всю эту операцию провернул кто-то из  них.  Возможно  даже,
что Перельман действовал не самостоятельно, а по заказу,  и  его  смерть,  в
таком случае,  была  всего-навсего  своеобразной  формой  оплаты  за  хорошо
выполненную работу. Если так, то Яхонтов с  его  отличной  памятью,  широким
кругом знакомств и умением разбираться  в  людях  мог  бы  вывести  Муму  на
заказчика. Так или иначе,  Дорогин  видел  только  одну  альтернативу  этому
визиту: немедленный звонок полковнику Терехову и передачу дела в его руки.
   "Поздновато, - подумал он. - В милицию обращаться надо было сразу же, как
только я понял, что именно украли из школьного музея. Тогда речь шла  только
о поимке преступника и возвращении похищенного. Теперь на  карту  поставлены
жизни Варвары и моя собственная, и я не настолько наивен, чтобы надеяться на
милицейскую защиту. Вряд ли они найдут заказчика раньше меня. Если  быть  до
конца честным, то надо признать, что они его скорее всего никогда не найдут,
а если все-таки найдут, то уже после того, как  нас  с  Варварой  похоронят.
Нанимать охрану бесполезно - ее просто перекупят. А самое смешное  вот  что:
как бы ни кончилось дело, полковник Терехов наверняка доберется до  меня  и,
как и  обещал  неоднократно,  спустит  с  меня  шкуру.  А  потом  посадит  -
голенького, без шкуры..."
   Он въехал в Монино и почти сразу  вынужден  был  прижаться  к  обочине  и
затормозить.  Мимо  него,  сверкая  синими  мигалками   и   издавая   сиплые
пронзительные вопли, одна за  другой  на  бешеной  скорости  проскочили  три
пожарные машины. "В магазин поехали, - подумал Муму, - за водкой." Но  вслед
за пожарниками мимо пропылила машина "скорой помощи", и он понял,  что  дело
вовсе не в водке.
   Он проводил кортеж взглядом, пошарил глазами поверх серых шиферных крыш и
без труда отыскал в безоблачном  небе  столб  густого  серого  дыма.  Горело
где-то впереди, совсем неподалеку, а если уж быть совсем  точным,  то  прямо
там, куда ехал Дорогин, - если не дом Яхонтова, то один из соседних.
   Муму включил передачу и газанул с места так, что покрышки издали короткий
протестующий визг. Дважды повернув - сначала налево, а потом  направо,  Муму
выбрался на улицу, где жил Яхонтов, и затормозил.
   Торопиться было некуда. Все три пожарные машины и  "скорая  помощь"  были
здесь. Пожарники уже повалили забор и заканчивали разматывать  свои  рукава.
Дом Яхонтова пылал, как пионерский костер, и, когда тугие струи воды ударили
наконец в черно-оранжевый  водоворот  огня  и  дыма,  Дорогин  лишь  покачал
головой: что толку?
   Пожарники поняли это без его подсказки и сосредоточились на том, чтобы не
дать огню перекинуться на соседние дома. Дорогин наблюдал за их  действиями,
сидя в машине. Потом он заметил, что двое крепких ребят в  форме  спасателей
грузят в машину "скорой помощи" носилки. Лежавший на  носилках  человек  был
укрыт простыней только по грудь. Еще один  спасатель  держал  в  одной  руке
капельницу,  а  другой  прижимал  к  лицу  лежавшего  на  носилках  человека
кислородную маску.
   Дорогин подбежал к машине уже после того, как носилки оказались внутри.
   - Кто там? - спросил он, поймав за рукав одного из спасателей. - Хозяин?
   - Хозяйка, - ответил спасатель и  дернул  локтем,  высвобождая  рукав.  -
Извини, старик, нам работать надо.
   Дорогин отступил  на  шаг  и  буквально  налетел  на  сердитого  сержанта
милиции, который предложил ему разойтись и не скапливаться.  Оказалось,  что
он, сам  того  не  заметив,  ухитрился  просочиться  через  оцепление.  Муму
вернулся в свою машину, приняв твердое решение досмотреть  все  до  конца  и
узнать, жив ли Яхонтов.
   Вокруг быстро собирались любопытные, и вскоре машина  Дорогина  очутилась
почти в центре довольно  густой  толпы.  Смотреть  сделалось  невозможно,  и
Дорогин стал слушать. Сквозь приглушенный гул пересудов, горестных вздохов и
предположений о том, что пожар  возник  по  вине  неумелого  печника,  вдруг
пробился дребезжащий старческий тенорок. Дорогин поморщился: этот назойливый
голос резал слух, как скрежет железа по  стеклу.  От  него  невозможно  было
отвлечься.  Муму  невольно  прислушался  и  вдруг  насторожился:   невидимый
обладатель старческого тенора рассказывал любопытные вещи.
   - Печка, печка, - язвительно, явно кого-то передразнивая, проблеял голос.
- Сама ты как печка, особенно с кормы. Ты молчи, ежели не знаешь. Я  аккурат
по нужде вышел, когда заварушка-то началась. Стреляли в дому, ясно тебе  или
нет? Говорил я вам, что Андреич - мужик непростой. Говорил?  Ну  то-то.  Вот
меня или, скажем, тебя бандиты  на  джипе  кончать  не  приедут.  А  к  нему
приехали. Начала-то, я не видал. Говорю же: вышел до  ветру,  гляжу  -  джип
перед Андреича домом. Здоровенный, черный... И два хмыря каких-то по огороду
шастают.  Один  у  крыльца  топчется,  а  другой,  значит,  возле   веранды.
Скрючился, мать его, в три погибели - крадется...
   Толпа мало-помалу притихла, прислушиваясь к  рассказу  очевидца.  Дорогин
выбрался из  машины  и  протолкался  поближе  к  рассказчику.  Это  оказался
тщедушный старикан с окруженной седым пухом загорелой плешью и взлохмаченной
козлиной бороденкой, из которой торчал какой-то мусор. Он стоял  в  памятной
Дорогину по фильму "Ленин в Октябре" позе: отставив далеко  в  сторону  одну
ногу в кирзовом сапоге и заложив большой палец левой руки за пройму  меховой
безрукавки. Говоря, он оживленно жестикулировал правой рукой, в которой была
зажата засаленная кепка. Даже тембр голоса был  немного  похож,  не  хватало
только легкой картавости.
   - Крадется, говорю, - повторил старик. - Ну тут я  грешным  делом  и  про
нужду свою забыл. Что же это, думаю,  они  затеяли?  И  ведь  в  милицию  не
позвонишь, телефон-то один на весь квартал, да и тот у  Андреича  в  доме...
Хотел было топор взять, в сенях у меня топор... Чего это? Кто  брешет  -  я?
Собака брешет, а я рассказываю. А кому не нравится,  пущай  не  слушает.  Ну
вот... Хотел было я за топором  в  сени  пойти,  а  тут  этот,  который  под
верандой, возьми в окошко-то и загляни. И ведь всего  на  секундочку  голову
поднял, а Андреич изнутри как жахнет! Прямо через стенку. Картечью,  видать,
стрелял. В стенке дыра с кулак, а бандюк этот, как стоял крюком, так  мордой
в землю и ткнулся.
   Дорогин  дослушал  историю  до  самого  конца  и,  когда   старик   начал
повторяться, заходя на второй  круг  и  украшая  свой  рассказ  невероятными
подробностями, стал боком выбираться из толпы. "Старый  дурак,  -  мимоходом
подумал он о рассказчике. - Жизнь прожил, а ума  не  нажил.  Кто  же  такими
вещами хвастается? Да тебе же надо в землю зарыться, не дышать и только Бога
молить, чтобы никто не узнал, что ты все видел от начала до конца.  До  утра
ведь не доживешь! А впрочем, старик прав: Яхонтова убили  не  местные.  Сюда
убийцы больше не вернутся, делать им здесь нечего. И потом,  рассказав  свою
историю еще три или  четыре  раза,  болтливый  старикан  попутно  насочиняет
столько небылиц, что его совершенно перестанут слушать. Зерно  истины  будет
надежно похоронено под толстым слоем словесной шелухи,  и  никто  не  станет
копаться в этой маразматической болтовне,  чтобы  узнать  правду.  Версия  о
несчастном случае устраивает  всех:  и  милицию,  и  бандитов,  так  что  на
трепотню старика вряд ли обратят внимание."
   "Да, Даниил Андреевич, - думал он, поворачивая ключ в замке  зажигания  и
осторожно давая задний ход. - Да, дорогой мой. А ведь я  вас  подозревал  до
самого последнего дня. Вот и развеялись мои подозрения - сгорели, улетели  с
дымом, растаяли... Столько лет вы с женой прожили вместе, столько  повидали,
столько вождей пережили, а погибнуть довелось теперь,  когда  казалось,  что
все уже позади и можно жить спокойно и тихо. Что же здесь было? Неужели дело
в этом проклятом сервизе?"
   "А в чем же еще, - с горечью ответил себе  Муму.  -  В  чем  же  еще?  Не
картошку же воровать они сюда приехали. Уж слишком хорошо все  совпадает  по
времени, слишком густо, одна за другой, идут  смерти.  Кто-то  очень  спешит
замести следы. Как эти сволочи вышли на Яхонтова, еще предстоит выяснить, но
в том, что здесь замешан сервиз короля Негоша, можно не сомневаться. Будь он
проклят, этот сервиз! Было бы гораздо лучше, если бы он пошел  в  переплавку
вместе с другим металлоломом.
   А каков был старик! Не зря он мне сразу понравился, несмотря на  все  мои
подозрения. Ведь мог же, наверное, избежать того, что случилось. Уж не знаю,
чего они от него хотели, но ясно одно: ничего у них  не  вышло.  Прямой  был
старик, без камня за пазухой, и хитрить не стал, хотя и  мог  бы,  наверное,
как-то сманеврировать. А он взял ружье и устроил  пальбу.  Картечью...  Если
верить этому старому болтуну, то один из них получил свое  сполна,  и  скоро
его горелые кости отыщут среди головешек. Ах, какой был старик!"
   Он вспомнил о Варваре и решил, что ее необходимо  предупредить.  Ситуация
развивалась слишком быстро, и направление этого развития вызывало у Дорогина
сильнейшее беспокойство.
   Он потянулся за телефоном и обнаружил, что трубки на месте  нет.  Дорогин
притормозил и тщательно обыскал  салон.  Мобильник  исчез  бесследно.  Кроме
телефона, из машины пропали все аудиокассеты с любимыми  записями  Тамары  и
Дорогина. Магнитолу воры не тронули - не то  не  успели,  не  то  просто  не
знали, как ее снять.
   "Вот сволочи, - подумал Муму. - Это они провернули, пока  я  слушал  того
старикана. Оперативно, ничего не скажешь. Черт с ним,  с  телефоном,  и  тем
более с кассетами. Но Белкину необходимо  предупредить.  Ей  теперь  даже  в
булочную выходить опасно."
   Дорогин  оглянулся  назад,  прикидывая,  не  вернуться   ли   в   Монино.
Далековато, черт... Он включил передачу и двинулся вперед.
   В Щелково он остановил машину возле газетного киоска и  купил  телефонную
карточку. Найти исправный таксофон оказалось немного  труднее,  но  в  конце
концов он все же дозвонился до Варвары.
   - Дорогин? -  в  голосе  журналистки  звучало  удивление  и  едва  ли  не
раздражение, как будто Сергей оторвал ее от срочной работы. - Это опять  ты?
Решил все-таки приехать и почитать со мной Мопассана?
   - Никуда не выходи, -  без  предисловий  сказал  ей  Муму.  -  Никому  не
открывай. Насчет милиции решай сама, тут  я  тебе  больше  не  советчик.  На
мобильник мне не звони, его сперли.
   - Что это с тобой? - с любопытством спросила Белкина. - Тебя  что,  опять
по голове стукнули?
   - Варвара, шутки кончились. Яхонтов убит.
   - Нет! - выдохнула Белкина.
   - Да, - жестко произнес Муму. - Да, Варвара. И  убили  его  те  же  люди,
которые следят за тобой.
   - Из-за сервиза?
   - Думаю, да.
   - Значит, это я виновата, - тихо сказала Белкина.
   - Ты его не убивала, - твердо  возразил  Дорогин.  -  Ты  не  желала  ему
смерти. Его убили не обстоятельства и не слова, а  вполне  конкретные  люди,
которые ездят на черном джипе и  стреляют  из  пистолетов.  И  у  меня  есть
предчувствие, что это дорого им обойдется. Только ты сиди дома и ни  во  что
больше не впутывайся, хорошо?
   - Хорошего мало, - проговорила Белкина, - но я  сделаю,  как  ты  сказал.
Будь осторожнее, Дорогин. Удачи тебе.
   - Да, удача мне не помешает, - согласился Муму и повесил трубку.
   "Ну и что теперь? - думал он, садясь за  руль.  -  Единственный  человек,
который хотя бы теоретически мог мне помочь, умер. Что  мне  делать  теперь?
Куда мчаться, кого хватать за глотку и бить затылком о  стену?  Передо  мной
десятимиллионный город, а времени в обрез. Его просто  нет.  Если  охота  на
меня и Варвару еще не началась, то начнется в самое ближайшее время..."
   "Стоп, - сказал он себе. - Осади-ка назад, приятель. Охота,  говоришь?  А
ведь это твой единственный шанс добраться  до  того,  кто  все  это  затеял.
Охотник выслеживает тигра, а тигр тем временем подкрадывается к нему сзади и
прыгает на плечи. Это отличная тактика, особенно с точки зрения тигра. Да  и
охотнику, если разобраться, жаловаться не на что: у него ружье и он  считает
себя умнее. Не говоря уже о том, что он, как  говорят  дети,  первый  начал.
Тигр его не трогал, он просто защищается..."
   "Вот мы все и решили, -  подумал  он,  начиная  успокаиваться.  -  Вот  и
славно. Устроим засаду возле дома Белкиной. Вот только  тигру  сначала  надо
наведаться к себе в логово и захватить когти,  которые  он  по  рассеянности
оставил дома. У Варвары тоже есть пистолет,  но  соваться  к  Варваре  домой
нельзя: заметят и сядут на хвост, и никакого неожиданного прыжка на спину  у
нас не получится. А получится у нас полная ерунда - пуля в брюхе и  тигриная
шкура на полу перед камином."
   Он посмотрел  на  часы.  День  прошел  как-то  незаметно,  и  солнце  уже
клонилось к закату. Каким бы теплым  и  непривычно  солнечным  ни  был  этот
октябрь, это все-таки был  октябрь,  а  не  апрель,  и  дни  становились  не
длиннее, а короче. Еще полчаса, и будет совсем темно. "Хорошо  бы  добраться
домой засветло,  -  подумал  он.  -  Гонять  по  загородным  шоссе  ночью  -
удовольствие ниже среднего.
   Ни черта не видно, кроме встречных фар. Да еще эта идиотская мода никогда
не выключать дальний свет, появившаяся в последнее время у некоторых излишне
крутых водителей..."
   Ехал он, как всегда, быстро  и,  миновав  знакомый  поворот,  понял,  что
успеет засветло не только добраться до  дома,  но  и  выехать  в  Москву.  О
возможности застать у себя дома засаду он подумал лишь мимоходом и сразу  же
отбросил эту мысль: откуда бандитам было знать, где он живет?
   В десяти минутах езды от  дома  он  увидел  замерший  на  противоположной
обочине  легковой  автомобиль  с  беспомощно  задранным  капотом.  Водитель,
молодой парень в потертых джинсах  и  старой  замшевой  курточке,  шагнул  с
обочины на асфальт, голосуя рукой, в  которой  был  зажат  кусок  резинового
шланга. Машина, еще совсем не  старая  "мазда",  щеголяла  помятым  передним
крылом и разбитой фарой. "Все ясно, - с невольной улыбкой подумал Дорогин. -
Осторожно,  за  рулем  "чайник"...  Успел,  наверное,   половину   двигателя
разобрать, пока заметил, что на приборном щитке горит красная лампочка. Да и
то скорее всего не  сразу  понял,  что  это  означает.  Извини,  парень,  но
возиться с тобой мне сейчас некогда..."
   У молодого человека, который стоял возле "мазды", было  такое  несчастное
лицо, что Дорогин невольно снял ногу с акселератора, замедляя ход. Ему вдруг
вспомнилось, что по этой дороге очень мало ездят. Парень может прождать  всю
ночь. А у него в багажнике канистра бензина на всякий пожарный случай...
   Он затормозил и  задним  ходом  вернулся  к  тому  месту,  где  "загорал"
владелец "мазды". Тот уже бежал навстречу, размахивая своим шлангом.
   - Вот спасибо, - задыхаясь после пробежки,  торопливо  сказал  он,  когда
Дорогин опустил стекло. - Выручай, земляк. Эта зараза, - он кивнул в сторону
машины, - жрет бензин, как реактивный истребитель. Не заметил, как весь  бак
высосала до последней капли. Выручишь, а?
   - Выручу, - сказал Дорогин. - Убери свой  шланг,  возьми  лучше  воронку.
Воронка есть у тебя?
   - Есть, есть, - радостно закивал парень. -  Давай  доставай  канистру,  я
сейчас, мигом.
   Он вприпрыжку бросился через дорогу к своей машине,  даже  не  подумав  о
том, что было бы гораздо логичнее самому отнести туда канистру  с  бензином.
"Совсем ошалел от радости, сосунок", - подумал  Дорогин  и,  пожав  плечами,
выбрался из машины. Водителя "мазды" можно было понять: перспектива провести
здесь ночь или шагать с канистрой в  руке  десять  километров  до  ближайшей
бензоколонки вряд ли могла показаться привлекательной кому бы то ни было. Да
и есть ли она у него, эта канистра...
   Муму открыл багажник и вдруг  услышал  металлический  щелчок.  Этот  звук
долетел не с противоположной стороны дороги, где стояла "мазда",  а  справа,
где вплотную к дороге подступали какие-то полуоблетевшие кусты.  Щелчок  был
совсем негромкий и до боли знакомый.  В  голове  Дорогина  словно  полыхнула
молния,  разом  высветив  всю  картину:  и  то,  что  незнакомой  "мазде"  с
московскими номерами  было  совершенно  нечего  делать  на  дороге,  которая
заканчивалась у дома доктора Рычагова, и то, что прием с якобы закончившимся
бензином уже  затерт  до  дыр  от  частого  употребления,  и  даже  то,  что
прятаться, в сущности, некуда - впереди  были  кусты  и  затаившийся  в  них
стрелок, а позади остался водитель "мазды", тоже наверняка вооруженный.
   Он нырнул вперед, прямо под выстрел, и пуля прошла у  него  над  головой,
безобидно щелкнув в сосновый ствол на другой стороне дороги. Муму вскочил на
ноги и сразу же резко вильнул в сторону, на  долю  секунды  опередив  второй
выстрел.  Он  засек  вспышку,  которая  сверкнула  в  кустах  немного  левее
первоначально избранного им направления, и бросился  туда.  Сознание  криком
кричало о том, что такая тактика гибельна и что выхода  все  равно  нет,  но
тело опять, как всегда в подобных случаях, действовало само по себе.
   Третья пуля свистнула в сантиметре от его щеки, и Муму понял, что стрелку
не хватает опыта: он целился в голову, вместо того,  чтобы  сначала  свалить
противника выстрелом в корпус. Пальнуть в голову можно  было  бы  позднее  -
спокойно, без помех... "Это называется  "контрольный  выстрел"",  -  подумал
Дорогин и с треском вломился в кусты.
   Засевший в кустах с пистолетом "Макаров" Самсон не ожидал такого поворота
событий. Ему никогда не приходилось слышать о жертве, которая очертя  голову
бросалась бы прямо на пистолет киллера. Самсон хорошо  помнил,  как  Дорогин
умеет работать руками на ближней дистанции. Он понял, что начинают сбываться
самые плохие его предчувствия, и запаниковал.
   Он дико заорал, чтобы заглушить собственный страх, и  бросился  навстречу
Дорогину. На бегу он еще дважды выпалил из пистолета почти в упор и оба раза
промазал - второй раз из-за того, что споткнулся о какой-то  корень.  Корень
сидел в земле крепко и  не  подался  даже  на  миллиметр.  Самсона  швырнуло
головой вперед, и он понял, что сейчас произойдет, за секунду до  того,  как
кулак Дорогина соприкоснулся с его переносицей.
   Свалив стрелка, Дорогин остановился, схватившись рукой за какую-то ветку.
Со всех сторон с громким шелестом сыпались потревоженные  листья,  цеплялись
за одежду, застревали в  волосах.  Муму  тряхнул  головой,  и  в  это  время
затаившийся в путанице густых ветвей Борис коротко и неумело ткнул его в бок
своим страшным ножом.
   Острое, как бритва, лезвие, которым никогда  не  точили  карандаши  и  не
резали замороженное мясо, беззвучно проникло сквозь одежду, рассекло кожу и,
впиваясь в кость,  скользнуло  вдоль  ребер.  Это  прикосновение  напоминало
ледяной ожог, но на смену холоду тут же пришел жар. Дорогин резко  обернулся
и успел перехватить руку Бориса прежде, чем нож вонзился ему в живот.
   Борис рванулся, но это было равносильно попытке разжать  стальные  тиски.
Они тяжело топтались в густом подлеске,  хрустя  сухими  ветвями,  осыпаемые
водопадами шуршащих серовато-желтых листьев. Дорогин видел перекошенное лицо
противника, его расширенные глаза, слышал его тяжелое дыхание. Перед глазами
маячило блестящее лезвие, запачканное кровью, правый  бок  жгло,  и  горячая
влага стекала по нему вниз, скапливаясь  у  пояса  джинсов.  Направленный  в
темнеющее небо кончик ножа дрогнул и  начал  медленно  клониться  в  сторону
Бориса. Глаза бандита распахнулись  еще  шире:  он  понял,  что  проигрывает
схватку. Лишь теперь до него дошло, что это была не игра, а  именно  схватка
не на жизнь, а на смерть.
   - Убью пидора! - прохрипел он.
   Усилие, которое потребовалось ему,  чтобы  произнести  эту  бессмысленную
угрозу, оказалось решающим. Сломив остатки сопротивления,  Дорогин  завладел
ножом и нанес Борису короткий и страшный удар под нижнюю челюсть.  Блестящее
лезвие вошло в гортань по самую рукоятку, и темневшая на нем кровь  Дорогина
смешалась с кровью Бориса.
   Муму отступил в сторону, одновременно опустив руку с ножом.  Тело  Бориса
соскользнуло с лезвия и, с тяжелым треском ломая кусты, опустилось на землю.
Светлый ковер листвы под ногами мгновенно покраснел.
   - Тварь, - выдохнул Муму, переводя дыхание.
   Он услышал шорох и без раздумий метнул тяжелый нож. Послышался неприятный
плотный хруст. Дорогин увидел в двух шагах от себя Самсона, который стоял на
коленях, все еще держа в вытянутой руке пистолет. Наведенное  в  грудь  Муму
дуло "Макарова" дрогнуло, когда Самсон, опустив голову,  тупо  уставился  на
торчавший из-под его грудины охотничий нож Бориса. Рука с пистолетом по дуге
ушла в сторону. Изо рта Самсона толчком выплеснулась темная кровь. Он  успел
еще раз выстрелить куда-то в лес и упал лицом вниз, загнав нож  еще  глубже.
Дорогин отвел глаза, увидев торчащий из его спины кончик длинного лезвия.
   Он  оглянулся,  не  понимая,  почему  водитель  "мазды"  до  сих  пор  не
набросился на него  сзади.  Откровенно  говоря,  он  совсем  забыл  об  этом
мерзавце с его шлангом. Это была очень опасная забывчивость,  но,  посмотрев
на дорогу, Муму понял, чем она вызвана: "мазда" исчезла без  следа.  Видимо,
ее водитель служил лишь приманкой и предпочел унести ноги от греха подальше,
как только  понял,  что  дело  оборачивается  неожиданной  стороной.  Теперь
Дорогин вспомнил, что за секунду до того, как  Борис  произнес  историческую
фразу, стоившую ему жизни, с шоссе  как  будто  долетел  шум  автомобильного
двигателя. Борис стоял лицом к дороге, так что его слова скорее  всего  были
адресованы не Муму, а водителю.
   - Тварь, - повторил Дорогин и, тяжело пробираясь через кустарник, пошел к
своей машине.
   Он выбрался на асфальт, зажимая  ладонью  широкую  рану  в  правом  боку,
захлопнул багажник, оставив на нем кровавый отпечаток ладони, сел за руль и,
мучительно изогнувшись, ухитрился  вставить  ключ  в  замок  зажигания.  Ему
удалось завести машину, хотя перед глазами все гуще  плавали  черные  пятна.
Чтобы включить передачу, нужно было отнять правую руку от ставшего  холодным
и скользким бока. Он сделал это стиснув зубы, и тут темнота,  словно  только
того и дожидалась, набросилась на него со всех  сторон  и  целиком  затопила
мозг.
 
*** 
 
   Тамара вышла из палаты, держась очень прямо. С того момента, как  Дорогин
пришел в себя и увидел ее у своей постели, она не произнесла ни слова  -  во
всяком случае, ни одного слова, обращенного к нему  лично.  Проводив  Тамару
взглядом,  Сергей  вздохнул:  похоже,  они  поменялись  ролями,   и   теперь
глухонемую изображала она. Да, дела, подумал  он  с  неловкостью.  А  что  я
сделал-то?
   Он сел в постели и пощупал бок. Бок был туго забинтован и  тупо  ныл  под
повязкой. Муму припомнил подробности недавнего сражения  и  поморщился:  все
вышло как-то очень второпях, неожиданно и бестолково. Хуже  всего  было  то,
что он так и не узнал, на кого работали и чего добивались те двое.  Ниточка,
которая была ему так нужна, сама далась ему в руки, а он взял и оборвал  ее,
даже не успев подумать, стоит ли это делать.
   Дверь палаты снова  открылась.  Муму  придал  лицу  выражение  дурашливой
виноватости, но в следующее мгновение ему  сделалось  не  до  шуток:  вместо
Тамары в палате появился полковник Терехов, из-за плеча которого  выглядывал
еще какой-то невзрачный и  смутно  знакомый  тип  в  штатском.  "Круглое,  -
вспомнил Дорогин. - Майор Круглов. Тот  самый,  который  не  захотел  давать
интервью Белкиной и подсунул  ей  вместо  себя  Перельмана.  Он  так  спешил
повязать этих школьников... Теперь небось локти  кусает.  Он  кусает  локти,
Терехов кусает его, а сейчас они вдвоем начнут кусать меня..."
   Кулек с апельсинами, который с торжественным видом  положил  на  тумбочку
полковник, ни на секунду не ввел Дорогина в заблуждение.
   - Допрыгался? - вместо приветствия холодно осведомился полковник. -  Врач
сказал, что, если бы тебя подобрали часом позже, ты был бы уже трупом.
   - Бывает, - осторожно сказал Муму.
   Майор Круглов скромно прошел к окну  и  примостился  на  табуреточке.  Он
достал сигареты, сунул одну в зубы, но тут же, спохватившись, смущенно вынул
ее изо рта и начал заталкивать обратно в пачку.
   - Курите, курите, майор, - сказал ему Дорогин. - Какой смысл иметь блат в
больнице, если не можешь нарушать режим? И мне дайте, а то не допросишься...
   Круглов подошел к постели, угостил его сигаретой и щелкнул зажигалкой. Он
продолжал молчать, предоставив,  по  всей  видимости,  право  разбираться  в
ситуации полковнику Терехову. Дорогин с удовольствием затянулся  дымом  и  с
несколько преувеличенной доброжелательностью уставился  на  полковника.  Его
немного беспокоило присутствие в палате Круглова. Оно означало, что  милиции
каким-то образом  стало  известно  о  его  участии  в  поисках  исчезнувшего
сервиза. Дорогину вспомнился вычитанный в  каком-то  американском  детективе
афоризм, гласивший, что страшны не улики, а их неверная  интерпретация.  "Ну
давай,  -  думал  он,  улыбаясь   полковнику.   -   Чего   тянешь?   Начинай
интерпретировать, черт бы тебя подрал..."
   Полковник заговорил, но сказал он совсем  не  то,  чего  ожидал  от  него
Дорогин.
   - Перестань скалиться, как череп неандертальца, -  проворчал  Терехов.  -
Скажи лучше, что мне теперь с вами делать?
   - С нами? - удивился Дорогин.
   - С тобой и Белкиной. Вы ведете себя как пара  клинических  идиотов.  Вам
что, жить надоело? Я уж не говорю о том, что вы  водите  за  нос  милицию  и
покрываете преступников...
   Ого, подумал Муму. Откуда он все это знает?
   - На, - словно  прочитав  его  мысли,  с  непонятным  отвращением  сказал
полковник. - Ознакомься.
   Он швырнул на одеяло сложенную  газету.  Дорогин  развернул  ее  и  сразу
увидел знакомую фотографию - вернее, целую подборку. Здесь было старое фото,
изображавшее знаменитый сервиз во всей красе, и фото басмановского  чайника,
и даже фотокопия акварельного натюрморта с изображением самовара. Еще  здесь
была фотография скорчившегося на полу  в  луже  крови  школьного  сторожа  и
выведенной на перегородке повыше его головы пентаграммы. Вместе с  набранным
мелким шрифтом текстом все это занимало целый разворот, и  в  конце  статьи,
конечно же, стояло интригующее: "Продолжение следует"...
   Дорогин наискосок пробежал статью глазами, в сердцах скатал газету в  ком
и зашвырнул в дальний угол палаты. Теперь ему  стало  ясно,  почему  Варвара
была такой покладистой и разговаривала с ним таким  подозрительно  спокойным
голосом.
   - Елки-палки, - сказал он. - Какой сегодня день?
   - Четверг, - ответил полковник,  который  разглядывал  его  с  выражением
неодобрительного  любопытства.  -  Газета  только  что  вышла,   если   тебя
интересует именно это.
   - Это, это, - проворчал Дорогин, отбрасывая одеяло и спуская ноги на пол.
   Он встал, прислушиваясь к своим ощущениям. В боку неприятно тянуло, и  он
отзывался на каждое движение резкой болью, как  будто  там  что-то  рвалось.
Голова кружилась - видимо, от потери крови. В остальном все было  нормально,
если  не  считать  отсутствия  брюк.  Из  одежды  на  Дорогине  были  только
застиранные больничные трусы  со  слабой  резинкой  и  желтоватая  нательная
рубаха с черным казенным штампом на подоле.
   - И далеко ты собрался в таком виде? - иронически осведомился Терехов.  -
В следственный изолятор торопишься?
   - Мужики, - сказал Муму, - нужны штаны. Я быстренько. Надо только вывезти
эту сумасшедшую из города. А потом хоть в изолятор, хоть сразу в лагерь.
   - Как тебе  это  нравится?  -  обернувшись  к  майору  Круглову,  спросил
полковник. - Его пришли допрашивать, а он требует организовать ему побег  из
больницы. Это инопланетянин какой-то, ей-богу. Может, тебе  еще  и  пистолет
дать? - осведомился он у Дорогина.
   - Обойдусь, - проворчал Муму, не став упоминать о  том,  что  пистолет  у
него имеется. - Лучше подбросьте меня до дома. А что касается  допроса...  В
статье все написано. Можете рассматривать ее  как  свидетельские  показания.
Подробности, которых там нет, я вам изложу после того, как  вытащу  Варвару.
Могу письменно изложить, а могу и устно.
   В коридоре они, конечно же,  столкнулись  с  Тамарой.  Демонстративно  не
глядя  на  Дорогина,  Солодкина  очень  сухо  и  официально  осведомилась  у
полковника, куда они ведут больного. Полковник попытался отделаться  шуткой,
сказав, что больного ведут в тюрьму, и немедленно  пожалел  об  этом.  "Врач
назначил больному постельный режим, - сказала Тамара,  -  и  если  полковник
Терехов думает, что я позволю кому бы то ни было нарушить  это  предписание,
то он глубоко заблуждается. Полковник  милиции  -  это  не  Господь  Бог,  а
всего-навсего полковник милиции. Вот и командуйте у себя в отделении или где
вы там работаете, пока вас оттуда не уволили за нарушение прав человека..."
   Полковнику пришлось долго  извиняться,  прикладывая  ладонь  к  сердцу  и
разводя руками, прежде  чем  Тамара  немного  успокоилась.  Убедившись,  что
Дорогин вернулся в постель и укрылся  одеялом  до  самого  носа,  она  резко
развернулась на каблуках и вышла из палаты.
   - Ну, Дорогин, - сказал полковник, - я тебе этого не забуду.
   - На каком мы этаже? - спросил Муму.
   - На втором, - ответил  Терехов.  -  Ты  знаешь,  что  по  тебе  психушка
плачет?
   - Все лучше, чем тюрьма, - сказал Дорогин. - Подгоните машину под окно. А
то, если я начну в октябре месяце без штанов вокруг  больницы  бегать,  меня
могут и впрямь в психушку закатать...
   - Обалдеть можно, - сказал молчавший до сих пор майор  Круглов  и  первым
двинулся к выходу из палаты.
   ...Свернув с кольцевой на дорогу, которая вела в сторону Медвежьих  Озер,
Сергей посмотрел в зеркало заднего вида. Дорога позади была  пуста.  Похоже,
ему удалось избавиться от обоих "хвостов" - и милицейского, который следовал
за ним от самого Клина, и того, который  увязался  за  его  машиной  в  двух
кварталах от дома Белкиной. Для этого ему пришлось попотеть, вертя баранку и
ожесточенно работая педалями. Рана в  боку,  судя  по  всему,  открылась,  и
теперь под тугой повязкой было горячо и влажно. Дорогин незаметно дотронулся
до бока и бросил быстрый взгляд на руку. Ладонь была  чистой  -  по  крайней
мере, пока.
   "Да, дела, - в который уже раз за сегодняшний день подумал он. - Опять  я
набезобразничал. Тамара, наверное, рвет и мечет, обнаружив" что я смылся.  И
Терехов тоже рвет и мечет, и по той же причине. А уж как  рвут  и  мечут  те
типы, что "пасли" Варвару, мне даже и подумать страшно. Я сегодня прямо  как
Колобок - и от бабушки ушел, и от дедушки... От зайца ушел, от медведя ушел,
а от лисы уходить не собираюсь. Я ее, рыжую, мордатую,  все  равно  найду  и
слопаю, пока она не слопала меня."
   Бок уже не болел - видимо, все, что могло порваться, там  уже  порвалось.
"Ничего, - подумал Дорогин. - Доберусь до места - отлежусь часок, оклемаюсь.
Антон мужик бывалый. Он мне повязочку поправит, отвара какого-нибудь даст...
Да чего там - отвара! Хороший кусок мяса,  краюха  хлеба  и,  пожалуй,  даже
граммов пятьдесят водочки - вот и все лекарства, которые мне нужны. Даже  не
пятьдесят граммов,  а  сто.  Или  сто  пятьдесят.  Неприятности  с  дорожной
милицией самые мелкие из тех, которые могут мне сейчас угрожать."
   "Чертова баба, -  снова  подумал  он,  покосившись  на  Варвару.  Белкина
выглядела виноватой и испуганной, хотя в тот момент, когда открыла  Дорогину
дверь своей квартиры, никакого испуга на ее лице не было  и  в  помине.  Она
смотрела Дорогину в лицо с дерзким  вызовом,  словно  говорила:  "А  ты  как
думал? Ты что же, поверил, что я сдалась, испугалась? Не тут-то  было!  Нас,
знаете ли, не запугаешь, нам одним телефонным звоночком рот не  заткнешь..."
Этот взгляд вызвал у Сергея острое  желание  съездить  ей  по  шее,  но  его
остановило  сознание  того,  что  Варвара,  в  сущности,  права.  Какими  бы
соображениями  она  ни  руководствовалась,  публикуя  эту  опасную   статью,
объективно ее опус служил борьбе со злом. "Не друг человечества, но враг его
врагов..." Те, кто занимается темными делами, боятся света, а Варвара  взяла
и включила у них под носом даже не фонарик,  а  целый  прожектор.  Стоит  ли
удивляться, что они этим недовольны...
   Поэтому  он  только  вздохнул  и   сказал:   "Собирайся.   Возьми   самое
необходимое. И побыстрее, пожалуйста, у нас  очень  мало  времени".  Варвара
попыталась спорить, говоря, что она ни от кого не собирается бегать, что  ей
некогда бегать и  прятаться,  что  ей  нужно  работать,  писать  продолжение
статьи, что теперь, после публикации, беспокоиться не о чем, потому, что все
отныне в надежных руках полковника Терехова  и  Господа  Бога,  и  что  она,
наконец, никуда не хочет ехать. Дорогин в ответ лишь посмотрел  на  часы,  и
Варвара поняла, что спорить бесполезно.
   Она спустилась вниз и вышла из дома, сохраняя все  то  же  недовольное  и
дерзкое выражение лица. Это выражение сменилось испугом, когда  она  села  в
машину и увидела сплошь покрытое бурой коркой  высохшей  крови  водительское
сиденье. "Пристегнись", - коротко приказал ей Дорогин,  и  началась  бешеная
гонка по городу, во время которой Варвара несколько раз вспомнила о том, что
ее  спутник  когда-то  был  профессиональным  каскадером.   Оказалось,   что
смертельные трюки в кино выглядят гораздо интереснее и привлекательнее,  чем
в реальной жизни, и  теперь,  когда  эта  карусель  давно  осталась  позади,
Варвару все еще слегка подташнивало. В памяти у  нее  сохранилось  немногое.
Она помнила путаницу каких-то улиц и проходных дворов, в которых никогда  не
была и даже не подозревала об их существовании,  хотя  они  располагались  в
двух шагах от ее дома. Дорогин бросал машину  в  узкие  щели  между  домами,
обшарпанные стены со страшной скоростью неслись в паре сантиметров от  окна,
внезапно вспучиваясь какими-то уродливыми выступами и пристройками.  Варвара
зажмуривала глаза, ожидая страшного удара, ослепительной вспышки и  темноты,
но машина в самый последний миг уклонялась от  столкновения,  порой  задевая
серые  кирпичи  крылом,  и  устремлялась  в  очередной  мрачный  проход,  на
сумасшедшей скорости несясь  прямо  в  тупик,  который  заканчивался  глухой
стеной; потом слева или справа  распахивалась  арка,  и  Дорогин  сворачивал
туда, заставляя автомобиль опасно крениться и визжать покрышками.
   Варвара запомнила какой-то проспект (кажется, Новый  Арбат,  хотя  теперь
она даже в этом не была уверена),  по  которому  они  неслись,  нарушая  все
мыслимые и немыслимые правила дорожного движения. Потом в  ее  воспоминаниях
был провал, а после этого провала помнилась какая-то железнодорожная  ветка,
через которую Муму переполз наискосок, безжалостно  убивая  подвеску  своего
автомобиля и громко скрежеща днищем по рельсам. На последнем  рельсе  машина
застряла, казалось, намертво, и Варвара совсем испугалась,  увидев  страшный
оскал своего спутника и его превратившиеся в темные щелочки глаза. Он сдавал
назад и снова бросал машину вперед,  штурмуя  препятствие,  и  они  все-таки
проскочили, а через секунду после этого у них за  спиной  с  диким  ревом  и
лязгом прошел грузовой состав, которого Варвара до сих пор даже  не  видела.
Это стало последней каплей. Варвара зажмурила глаза и не открывала их до тех
пор, пока Дорогин не сказал, что опасность миновала.
   - Слушай, - сказала Белкина, - а ведь Тамара тебя убьет.
   - Боюсь, ей для этого придется стать в очередь,  -  откликнулся  Муму.  -
Благодаря тебе желающих меня убить  в  последнее  время  развелось  чересчур
много. На всех меня может просто не хватить..
   - Я ведь уже извинилась, - обиделась Варвара.
   - Я же не упрекаю тебя, - мягко сказал Дорогин. -  Я  просто  констатирую
факт.
   - Неутешительный факт, - вздохнула Белкина. - А куда мы все-таки едем?
   - Помнишь студию, которая выпускала порнофильмы? Ну, ту, что сгорела этим
летом?
   - Такое не забудешь, - сказала Варвара, зябко передернув плечами.
   - Вот туда мы и едем.
   - Куда?!
   - На Медвежьи Озера. Там тебя никто не станет искать.
 
Глава 17 
 
   Отопление еще не включили, и  в  квартире  было  довольно  прохладно,  но
Петрович потел так обильно, словно сидел на верхней полке в финской бане. Он
уже дважды принял душ, но это не помогало. Он и не  надеялся,  что  поможет:
никакая вода и никакое мыло не могли смыть то, что его  беспокоило.  Причина
беспокойства находилась  не  снаружи,  а  внутри  него,  и  он  мог  лишь  в
бессильной ярости расхаживать по квартире, то и дело возвращаясь в  кабинет,
где на столе, на самом видном месте, лежала эта паршивая желтая газетенка со
статьей Белкиной.
   Петрович  очень  внимательно  прочел  статью  и  должным  образом  изучил
прилагавшиеся к ней фотографии. Ничего не скажешь, статья была состряпана на
очень высоком профессиональном уровне. О, это  Белкина  умела!  На  газетной
странице в точно выверенных пропорциях были перемешаны факты и  эмоции,  так
что статья не могла оставить равнодушным никого. За обычную газетную  "утку"
эта информация сойти не могла тоже: фотографии и ссылки на специалистов  как
дважды два доказывали правдивость изложенной информации.
   Вспомнив о специалистах, Петрович издал сдержанное рычание.  Специалисты!
Эта писака ухитрилась из сотен специалистов выбрать  единственного,  который
мог ей помочь, - Яхонтова. Теперь Петрович понимал, почему старик повел себя
так странно, увидев сервиз. Ювелира подвело воспитание - другого  объяснения
его дикой выходке Мамонтов не видел. Старик знал, что сервиз украден,  знал,
видимо, и имя похитителя, и обстоятельства, при которых произошла кража. Все
это ему рассказала Белкина. Вот он и решил вернуть народу его достояние,  не
придумав ничего лучшего, чем угрожать Петровичу своей  берданкой...  Но  нет
худа без добра. Теперь, по  крайней  мере,  Яхонтов  не  сможет  подтвердить
писанину Белкиной.
   "А, -  подумал  Петрович  с  досадой,  -  кой  черт  не  сможет!  Яхонтов
подтвердил информацию Белкиной самим фактом своей смерти. Ни одна сволочь не
поверит, что убили его из-за чего-то другого. Слишком точно все совпадает по
времени'."
   Да, Белкина настоящий профессионал. Теперь нужно сделать  так,  чтобы  ее
профессионализм вместе с нею  самой  так  и  остался  в  прошедшем  времени.
Белкину необходимо убрать, пока она не вылила на  головы  публики  очередной
ушат помоев. Продолжение, видите ли, следует! Как будто того,  что  она  уже
успела накатать, недостаточно! Тварь! Ах, какая же она тварь! И  что  теперь
делать - брать ее квартиру штурмом? Посылать туда снайпера? Но ведь  это  не
решит проблему. Вернее, решит ее не до конца, Останутся  собранные  Белкиной
материалы, останутся файлы,  записанные  на  жестком  диске  ее  компьютера.
Снайперу до них не добраться, а их просто необходимо уничтожить.  Ведь  там,
чем черт ни шутит, среди других имен может значиться и мое имя.  Кто  знает,
как далеко могла продвинуться в своем расследовании эта чокнутая?  Она  ведь
из тех, кому все время надо больше всех, у нее шило  в  заднице,  и  она  не
остановится, пока не распутает все до конца, не разложит по  полочкам  и  не
поднесет читателю на блюдечке: нате, жрите! И  они  с  удовольствием  сожрут
любое дерьмо, и среди тех, кто  будет  жрать,  непременно  окажется  парочка
сволочей в погонах, которые скажут:  ба,  вот  так  удача!  А  мы-то  голову
ломали! Срочно выслать группу захвата!"
   Петрович поймал себя на том,  что  громко  хрустит  сцепленными  в  замок
пальцами, скрипнул  зубами  и  спрятал  руки  в  карманы.  Кулаки  лежали  в
карманах, как два булыжника, и пользы от них сейчас было, как от булыжников.
"К дьяволу, - сказал он себе. - Ко всем чертям в пекло! Ломать руки и бегать
по квартире должен не я, а эта сучка.  Никакие  замки  и  никакие  менты  ее
теперь не спасут. Она - мелочь, ее  судьба  уже  решена.  Конечно,  придется
потратиться,  нанять  настоящего  специалиста,  но   Белкину   можно   смело
сбрасывать со счетов. После того, что она  сделала,  ей  не  жить.  Как  это
произойдет, что это будет - пуля, взрыв, нож или удавка, - дело  десятое,  и
думать сейчас нужно не об этом. Думать нужно о том, что делать с сервизом."
   Собственно, думать об этом было нечего. Сервиз лежал  в  надежном  месте,
спрятанный под слоем мелкой картошки. Об этом месте  не  знал  никто,  кроме
самого Петровича и  охранника,  который  вместе  с  ним  ездил  к  Яхонтову.
"Охранник болтать не станет, да и  хозяин  дома  -  человек  проверенный,  и
проверяла  его   не   какая-нибудь   занюханная   служба   безопасности,   а
зона-матушка. В ней, родимой, каждый виден на просвет, как стеклянный.  А  у
Антона еще и фамилия такая, прозрачная, - Хрусталев. Хрусталев - он  и  есть
Хрусталев. До блатного,  конечно,  не  дотягивает,  в  зоне  таких  мужиками
кличут, но нет в нем ни гнильцы, ни  червоточинки.  Этот  не  выдаст,  будет
молчать как могила. Правда, дружок у него..."
   Петрович снова поморщился, вспомнив о Сером. Борис и Самсон со вчерашнего
дня не подавали признаков  жизни,  хотя  он  строго  приказал  им  ежедневно
докладывать о ходе поисков. Неужели Серый их замочил? Туда им и  дорога.  Но
вот что с самим Серым? Степашка, этот трусливый  подкаблучник,  сказал,  что
Самсон выстрелил в Серого пять раз, а Борис пырнул его ножом. И после  всего
этого дела пошли так, что сам Степашка бросил корешей и рванул в  город.  Он
клялся и божился, что именно так они договорились: он должен был  остановить
Серого и сразу же уехать, оставив его наедине с Самсоном и Борисом, которые,
замочив клиента, собирались вернуться в Москву на его тачке. Петровичу в это
как-то не очень верилось, но он отложил разбирательство  до  лучших  времен.
Если Степашка бросил товарищей в беде, его нужно будет  наказать  так,  чтоб
другим неповадно было. Но не сейчас, попозже...
   Петрович вернулся в кабинет, раздраженно смахнул со стола газету  и  снял
телефонную  трубку.  В  справочной  ему  дали  номер   приемного   отделения
расположенной  в  Клину  районной  больницы,   и   через   несколько   минут
неторопливая сестра на  другом  конце  провода  сообщила,  что  интересующий
Петровича больной поступил вчера в двадцать три ноль пять и  был  помещен  в
палату интенсивной терапии - говоря попросту в реанимацию.
   "Реанимация-это еще куда ни шло, - подумал Петрович, вешая трубку. - Даст
Бог, этот козел подохнет  сам,  без  посторонней  помощи.  А  если  даже  не
подохнет, то в ближайшее время проблем с ним все равно не будет. Пусть  себе
загорает под капельницей, бычара, а мы тем временем закончим наши дела с его
приятельницей..."
   Тут он вспомнил про генерала таможенной службы, с которым, можно сказать,
уже достиг договоренности по поводу сервиза, и его  снова  охватила  ярость.
Прочтя писанину Белкиной, генерал сразу  сообразит,  с  какой  стороны  дует
ветер, и ни за что не возьмет на себя такую ответственность.  Петрович  знал
про генерала кое-что не слишком лестное, но для того, чтобы толкнуть его  на
настоящее преступление, этого компромата было недостаточно. Значит, придется
искать другие пути, понял Петрович. И вообще,  с  вывозом  сервиза,  похоже,
придется повременить. Пусть  сначала  уляжется  поднятая  Белкиной  пыль.  В
ближайшие несколько недель все таможенники на всех  границах  будут  скрести
каждую медную вещь напильником, рассчитывая обнаружить под тонким слоем меди
червонное золото. Тут  не  помогут  никакие  протекции,  потому  что  всегда
найдется честный  дурак,  готовый  упереться  рогом  и  идти  напролом  ради
соблюдения так называемой законности. Ну и черт с ними. В самом  деле,  куда
спешить?
   Он  снова  позвонил  в  Клин,  узнал   в   справочной   номер   морга   и
поинтересовался, не гостят ли там Самсон и Борис. Фамилии  своих  бойцов  он
вспомнил с трудом, а когда  ему  сообщили,  что  такие  постояльцы  в  морге
имеются, решил, что теперь  эти  фамилии  можно  с  чистой  совестью  забыть
начисто.
   Он  покосился  на  пол,  где  лежала  газета  со  статьей   Белкиной,   и
презрительно хмыкнул. Подумаешь, статья!
   Про него лично в ней ни слова. Все, кто мог пролить на это дело свет, уже
умерли или вот-вот умрут. Яхонтов сгорел в своем доме,  Перельмана  задушили
Самсон  и  Борис,  которые,  в  свою  очередь,  отдыхают   в   морге.   Даже
непредсказуемый и опасный Серый, нейтрализован - на время, а может  быть,  и
навсегда. Осталась только Белкина, но и она долго не протянет. Нужно  просто
обрезать ей телефон, лишив ее способа связаться с внешним миром, и тогда  ей
волей-неволей придется выйти за дверь - хотя бы для  того,  чтобы  позвонить
ремонтникам из соседней квартиры. А как только  она  отопрет  замки,  о  ней
можно будет забыть.
   Петрович пощупал лоб. Лоб был  сухим,  из  чего  следовало,  что  приступ
неконтролируемой ярости прошел словно бы сам собой. На  самом-то  деле  один
Петрович  знал,  чего  ему  стоило  в  очередной  раз  справиться  со  своим
темпераментом.
   Он сходил на кухню, вскипятил воду  и  собственноручно  заварил  огромную
порцию  по-тюремному  крепкого  чая.  Для  этого  он   высыпал   в   большую
керамическую кружку чуть ли не полпачки цейлонского, залил  его  кипятком  и
накрыл чашку блюдцем. Дожидаясь, пока  чай  будет  готов,  Мамонтов  выкурил
сигарету. Он стоял у кухонного окна, разглядывая поредевшие  кроны  деревьев
внизу, и думал о том, что первый же настоящий дождь собьет остатки листвы на
землю, и тогда только и останется, что ждать зимы. Петрович не любил позднюю
осень с ее грязью и слякотью, да и зиму не очень-то жаловал. Он любил  весну
начиная со второй половины апреля, лето и самое начало  осени.  В  этом  его
пристрастии к теплому времени года было что-то от  отношения,  свойственного
дворникам, солдатам и зекам. Петрович знал об этом и не переживал  по  этому
поводу, поскольку в свое время отведал всего понемножку.
   Он потушил  в  пепельнице  окурок  и  вернулся  к  столу.  Снял  с  чашки
запотевшее блюдце, помешал темно-коричневый  настой  ложечкой,  чтобы  осели
чаинки. Не присаживаясь, поднес чашку к губам, подул.
   В  кабинете   раздался   телефонный   звонок.   Петрович   вздрогнул   от
неожиданности, по инерции хватанул кипятка, обжегся, зашипел  и  с  грохотом
поставил, почти бросил чашку на стол, расплескав часть ее содержимого.
   - Вашу м-мать! - выругался он и поспешил в кабинет.
   Звонил Чижик, и по его голосу Петрович  понял,  что  успокаиваться  рано:
неприятности продолжаются. Чижик говорил  торопливо,  задыхаясь,  как  после
быстрого бега.
   - У нас проблемы, Петрович, - выпалил он первым делом.
   - Об этом не трудно догадаться, - проворчал Мамонтов. - Если бы ты  нашел
на улице чемодан с баксами, ты бы не стал звонить. Что там у вас стряслось?
   - Петрович, эта баба от нас ушла.
   - Что?!
   Мамонтов не мог поверить своим  ушам.  В  голове  метались  беспорядочные
мысли. Что значит - ушла? Как ушла? Это же не  спецназовец,  это  же  просто
баба...
   - Ушла, Петрович. Не сама ушла конечно, увезли ее...
   - Менты, что ли?
   - Да какие менты! Похоже, это тот самый крендель, которым вчера  Борис  и
Самсон интересовались. Просиди,  как  только  он  на  горизонте  засветится,
звякнуть им на мобильник. Ну как он приехал, я им сразу позвонил. А  они  не
отвечают, козлы...
   - Погоди, - сказал Петрович и присел на стул, чувствуя, что ноги  вот-вот
откажутся его держать. - Что ты мне гонишь? Этого просто не может быть.
   - Ну как же не может, - обиженно сказал  Чижик,  -  когда  я  его  своими
глазами видел! Посадил бабу в машину и увез.
   - Путаешь, - сказал Петрович, уже понимая, что Чижик ничего не путает.  -
Я же только что звонил в больницу. Мне сказали, что он в реанимации...
   - В психиатрии он, а не в реанимации, - непочтительно перебил его  Чижик.
- Да и оттуда, видать, сбежал. Как он машину водит - это же что-то с чем-то!
Я такого даже в кино не видел. Таскал он нас по городу, таскал, пока Каланча
на всем скаку в витрину не вломился. Хорошо, в  булочной  обед  был,  не  то
натворили бы дел... Так и проехали юзом от самой витрины до  прилавка  через
весь торговый зал. Кассу, блин, своротили... Я оттуда  подорвал,  чтобы  вам
позвонить, а Каланчу гибе.., де.., в общем, мусора повязали.  Он  им  сейчас
втирает, что у него рулевое отказало вместе с  тормозами,  а  у  самого  под
мышкой ствол, а в кармане пакетик  с  кокой.  В  общем,  гавкнулся  Каланча.
Мне-то чего теперь делать?
   - Вешайся,  кретин,  -  сказал  Петрович.  -  Недоумки,  лоханы,  пальцем
деланные! Подвели под монастырь, животные!
   Он с грохотом обрушил трубку на рычаги  и  крепко  потер  ладонями  щеки.
Оснований подозревать Чижика во лжи у него не было. Значит, Серый жив  и  до
сих пор сохранил способность активно путаться под ногами. До чего же  живуч,
мерзавец! Живуч, быстр и непредсказуем. Никогда  не  знаешь,  чего  от  него
ожидать. А что, если Самсон и Борис умерли не  сразу?  Что,  если  он  успел
поговорить с ними по душам и вытянуть из них имя Петровича? Это  было  очень
возможно. Сам Петрович, оказавшись на месте Серого, поступил бы именно так.
   Он вернулся на кухню и стал  большими  медленными  глотками  пить  слегка
остывший чифирь, чтобы сосредоточиться  и  не  пороть  горячку.  Он  пытался
поставить себя на место Серого, чтобы предугадать следующий ход  противника.
Теперь речь шла не о деньгах, а о личной безопасности Петровича, и он не мог
передоверить это дело кому-то  из  своих  подчиненных.  Хватит,  надоверялся
уже...
   Итак, сказал он себе, предположим, он знает, кого искать. Если  Самсон  и
Борис сказали ему, где меня можно найти, то он явится прямо  сюда.  Если  не
сказали, то разыскать  меня  он  может  только  через  Хрусталева:  это  наш
единственный общий знакомый. Как бы, кстати, заодно с  моим  адресом  он  не
нашел у Антона и сервиз... Но это вряд ли.  Вообще-то  на  его  месте  я  бы
просто стуканул ментам. Западло, конечно, но цель оправдывает средства. Я бы
обязательно стуканул. Только сначала он где-нибудь скинет  эту  бабу.  Может
быть, он ее уже скинул, и тогда времени у меня совсем не остается.
   Нужно  гнать  на  Медвежьи,  понял  он.   Забрать   сервиз   и   спрятать
по-настоящему. Сейф в банке арендовать? Не влезет он в  сейф,  самоварище-то
наверняка не влезет... Да хоть в землю зарыть, лишь бы не  нашли!  А  самому
рвануть за бугор, полежать на солнышке пару месяцев.  Нанять  спецов,  чтобы
убрали эту парочку, - ив  отпуск.  Заодно  можно  будет  начать  потихонечку
искать покупателя  для  сервиза.  Фаберже  нынче  в  большой  цене,  и  надо
хорошенько  осмотреться  на  месте,  чтобы  не  продешевить.  Только   нужно
шевелиться по-быстрому, пока этот  псих  не  нагрянул  прямо  сюда  с  ротой
ОМОНа...
   Он снова взял телефонную трубку, набрал номер  и  повелительно  бросил  в
микрофон:
   - Машину.
 
*** 
 
   Дорогин проехал мимо дома Антона Хрусталева, не  снижая  скорости,  потом
свернул в переулок и только после этого  остановил  машину,  загнав  ее  под
раскидистый куст не то бузины, не то сирени, - в ботанике он был  не  силен.
Несколько последних серовато-желтых листьев, кружась  и  танцуя  в  воздухе,
слетели с ветвей и опустились на капот.
   Ему очень хотелось откинуться на спинку сиденья, закрыть глаза и хотя  бы
немного посидеть расслабленно и неподвижно, отдыхая после безумной гонки. Он
непременно так и поступил бы, но повязка на боку набрякла  кровью  до  такой
степени,  что  обрела  собственный  вес,  словно  в  нее  завернули  парочку
свинцовых блямб. Было очень трудно с уверенностью сказать, когда  количество
снова перейдет в качество, свалив обескровленное  тело  с  ног,  но  Дорогин
подозревал, что  это  неприятное  событие  не  заставит  себя  долго  ждать.
Сказать, что он сбежал из больницы рано, значило ничего не сказать. Это было
ясно хотя бы по тому, что Дорогин сейчас больше  всего  на  свете  хотел  бы
снова оказаться на мягкой постели в больничной палате, с капельницей в  вене
и под присмотром сердитой и неприступной Тамары. Как это было бы здорово!  И
ни забот ни хлопот...
   Он открыл дверцу машины, спустил на  землю  левую  ногу  и  повернулся  к
Варваре.
   - Посиди здесь, - сказал он. - Я схожу проверю обстановку, договорюсь,  и
вообще...
   Варвара молча, с готовностью кивнула головой. Она снова была  покладистой
- на сей раз непритворно. Ей было отлично  известно,  что  Муму  никогда  не
паникует, и если он говорит, что надо уносить ноги, значит, то на самом деле
уносить ноги нужно было еще вчера или  позавчера.  Она  еще  раз  кивнула  и
запустила руку в лежавшую у нее на коленях сумочку.  Ладонь  сразу  нащупала
рубчатую рукоятку пистолета и вцепилась в нее, как в спасительную соломинку.
Варваре Белкиной было страшно.
   - Ну-ну, - сказал Дорогин, который уже стоял  возле  открытой  дверцы  и,
наклонившись, заглядывал в салон. - Это тебе  вряд  ли  понадобится.  Просто
посиди здесь и подожди меня, ладно? Если боишься, запри дверцы.  Но  бояться
нечего. Мы, кажется, все-таки оторвались. До сих пор поверить не могу...
   Он оборвал себя, захлопнул дверцу  и  зашагал  вдоль  улицы  неторопливой
походкой прогуливающегося человека, стараясь дышать поглубже, чтобы  не  так
кружилась голова. Ноги были как бы не совсем своими,  ватными,  потяжелевшая
повязка оттягивала бок, и пистолет в  кармане  куртки  весил,  казалось,  не
меньше пуда. Его тяжесть на этот раз не вселяла привычной  уверенности,  она
раздражала, как ненужная помеха, и Дорогину стоило немалых усилий избавиться
от желания зашвырнуть проклятую железку через забор в чей-нибудь огород.
   Закопченная  кирпичная  коробка  -  все,  что  осталось   от   подпольной
видеостудии  Петровича,  -  по-прежнему  торчала  за  покосившимся  забором.
Участок  уже  успел  порасти   довольно   высоким   татарником   и   ядреной
темно-зеленой крапивой, от одного взгляда на  которую  начинало  жечь  кожу.
Дорогин подумал, что сорняки всегда  и  везде  сопутствуют  человеку  и  его
жилью. Где-нибудь в лесу  крапива  почти  не  растет,  а  стоит  кому-нибудь
построить дом или вскопать огород, как на  нем  появляются  первые  ядовитые
ростки. Бурьян и крапива словно только и ждут момента, когда человек уйдет с
занятой им земли, чтобы скрыть следы его пребывания.
   Хрусталев был дома. Из-за  сарая  доносились  трескучие  удары  топора  и
звонкий, почти мелодичный стук ударяющихся друг о  друга  поленьев.  Дорогин
вошел во двор. Через перекопанный  огород,  высоко  задрав  пушистый  хвост,
длинными прыжками проскакал тощий молодой кот  -  серый  в  черную  полоску.
Видимо, это был один из многочисленных  питомцев  Хрусталева,  которых  Муму
видел летом. Жизнь шла своим чередом,  и  казалось,  что  в  ней  нет  места
мрачным тайнам и убийствам из-за угла.
   Он обогнул сарай и  увидел  Хусталева,  который  умело  орудовал  тяжелым
колуном,  стоя  на  заваленной   расколотыми   поленьями   площадке.   Груда
напиленного соснового кругляка лежала у него за спиной. На  Хрусталеве  были
линялые и сильно растянутые спортивные штаны с лампасами, старые,  лопнувшие
по швам кроссовки и слишком просторная, явно не по размеру  нательная  майка
без рукавов, которая открывала незагорелую безволосую грудь и тощие жилистые
руки. Знакомый засаленный пиджак висел на козлах для пилки дров,  из  левого
кармана торчала надорванная пачка "Примы".
   Заметив гостя, Хрусталев громко сказал: "Ва!.." и картинным жестом вогнал
топор в толстую колоду,  на  которой  колол  дрова.  Он  все  делал  немного
картинно, напоказ, словно играл роль в бесконечном  любительском  спектакле.
Дорогин знал за Антоном эту слабость, но она его не  раздражала.  Каждый  из
нас имеет недостатки, и приверженность красивым жестам - не  самый  страшный
из существующих пороков. Что плохого в том, что человек, которому крупно  не
повезло в жизни, хочет выглядеть немного значительнее и красивее,  чем  есть
на самом деле?
   Хрусталев вразвалочку двинулся к  нему,  заранее  протягивая  ладонь  для
рукопожатия. Муму сосредоточился и ответил на пожатие как должно. Их  ладони
встретились  с   отчетливым   сухим   треском,   похожим   на   выстрел   из
мелкокалиберной винтовки, и на  мгновение  застыли,  пробуя  друг  друга  на
прочность.
   - Силен, бродяга! -  радостно  воскликнул  Хрусталев  и  свободной  рукой
хлопнул старого приятеля по плечу.
   Дорогина качнуло. Радость встречи на лице Хрусталева немедленно сменилась
озабоченным выражением.
   - Ты чего, Серый? - встревоженно спросил он. -  С  бодуна  или  случилось
чего?
   - Надо поговорить, Антон, - сказал Муму. - Дело есть. Вернее, просьба.
   - Для тебя - все, что душа пожелает, - серьезно сказал Хрусталев, подавив
минутное разочарование. Он-то надеялся, что Серый, как и обещал во время  их
последней встречи, приехал просто посидеть, выпить водочки и вспомнить былые
деньки. А у него, видите ли, дело... Знаем мы  эти  дела,  видали,  чем  они
кончаются...  Но  отказать  Дорогину,  когда  тот  просил  о  помощи,  Антон
Хрусталев просто не мог. - Пойдем в дом, - продолжал он,  беря  Дорогина  за
локоть. - Сядем как люди, а  то  чего  мы  тут,  как  эти,  между  сараем  и
нужником...
   Он сдернул с козел пиджак, привычно накинул его на плечи, как  кавказскую
бурку, и первым двинулся к крыльцу,  не  переставая  говорить.  Несмотря  на
тревожные предчувствия, которые его одолевали, Антон был  очень  рад  видеть
старого товарища по лагерному бараку. Зона - это даже не армия. Уж если  там
дружат, так до конца и в драке за кореша зубами глотки рвут. Хотя  было  бы,
конечно, очень даже хорошо, если бы обошлось без драки.
   В дом Муму не пошел, а уселся, как и в прошлый свой  визит,  на  веранде.
Антон заметил, что его приятель двигается тяжело, как бы через силу,  и  его
тревога усилилась. Серый явно угодил в переделку, а это могло означать,  что
спокойной жизни Антона Хрусталева настал конец.
   Антон подошел к холодильнику, отпихнул ногой неизвестно откуда возникшего
кота - не серого, в полоску, а черного, с замысловатыми белыми разводами  на
морде и лапах, - и вынул оттуда початую бутылку водки.
   - Дернем за встречу? - неуверенно спросил он. - Или ты опять за рулем? Да
замолчи ты, утроба ненасытная! - гаркнул он на кота,  который  терся  о  его
ноги, издавая протяжные скрипучие вопли.
   Кот обиженно мяукнул и, поняв, по всей видимости, что здесь ему ничего не
обломится, удалился в огород, на прощание презрительно дернув хвостом.
   - За рулем, - ответил Дорогин на вопрос Антона. - Но водки выпью.
   - Слушай, - выставляя на стол стаканы, удивился Антон, - за каким это  ты
рулем? Что-то я машины твоей не вижу...
   - Машина за углом, - сказал Муму. - Человек у меня там. Спрятать его надо
на какое-то время. Могу я на тебя рассчитывать?
   - Не вопрос, - дернув плечом,  ответил  Хрусталев  и  принялся  разливать
водку. - Я думал, у тебя дело, а это - тьфу, безделица.
   - Не такая уж безделица, - возразил Дорогин. - Во-первых, это женщина,  а
во-вторых, за ней охотятся.
   - А, - коротко сказал Хрусталев и на какое-то время умолк, задумавшись. -
Баба-то хоть красивая?
   - Тебе понравится, - заверил его Муму. - Только ты с ней поаккуратнее. Не
обижай, ладно?
   - На меня бабы не обижаются. Наоборот, благодарят, - приврал Хрусталев.
   - Ну-ну. А сосед твой как? - спросил Дорогин, чтобы перевести разговор на
другую  тему.  Выслушивать  небылицы  о   сексуальных   похождениях   Антона
Хрусталева у него не было ни сил, ни желания.
   - Это который? - с невинным видом поинтересовался Антон, но тут же махнул
рукой, решив, что ломать комедию  перед  Серым  не  обязательно.  -  Да  как
видишь... Отстраиваться пока не думает. Звонит иногда, спрашивает, как дела.
Что я ему отвечу? Какие тут, на хрен, дела, когда на  участке  одна  коробка
горелая? Ну караулю, чтобы, значит,  по  кирпичику  не  разнесли.  Позавчера
заезжал, оставил кой-чего.., сумку какую-то...
   Он осекся, поняв, что сболтнул лишнее, но Дорогин лишь рассеянно кивнул в
ответ на сообщение о визите Петровича. У Антона немного отлегло  от  сердца:
больше всего он боялся, что Серый все-таки сцепился с  Мамонтовым.  В  таком
случае ему, Антону, могло перепасть с обеих сторон, да так, что только перья
полетели бы... Это уж как водится:  когда  большие  дерутся,  сильнее  всего
достается маленьким, которые не успели вовремя убраться у них из-под ног.
   Дорогин хмурился, вертя в ладонях стакан.
   - Слушай, Антон, - сказал он наконец, - я, наверное,  зря  сюда  приехал.
Если Петрович что-то у тебя прячет, ему может не  понравиться,  что  в  доме
появился посторонний человек. Тем более журналистка.
   У Хрусталева упало сердце. "Вот оно, - подумал Антон. - Так я  и  знал...
Ну и что теперь делать?"
   - Журналистка? - осторожно переспросил он.  -  Ох,  Серый,  Серый...  Вот
этого-то я и боялся... В общем, так. Не должен я этого говорить и никому  бы
не сказал, а тебе скажу. Может, конечно, я и ошибаюсь, да  только  Петрович,
когда здесь был, все ругался на какую-то журналистку. Если бы,  говорит,  не
эта сука, я бы тебя, Антон, беспокоить не стал.  Из-за  нее,  говорит,  весь
сыр-бор загорелся... Убью, говорит, сволочь, и в землю  закопаю.  Вот  такие
дела, браток, - закончил он после паузы и,  не  дожидаясь  Дорогина,  залпом
опрокинул в себя стакан.
   "Вот чертовщина, - подумал Муму. - В жизни  так  не  бывает.  Что  это  -
совпадение? Таких  совпадений  тоже  не  бывает.  Антон  прав,  надо  отсюда
уезжать. Это совпадение может дорого обойтись..."
   Но вместо того, чтобы немедленно встать и со всей возможной  поспешностью
покинуть дом Хрусталева, он лишь прочнее утвердился на стуле и наконец выпил
степлившуюся водку.
   - Вот что, Антон, - сказал он. - Мужик ты взрослый, и не мне  тебя  жизни
учить. У каждого своя дорога, и не я виноват,  что  наши  тропинки  в  таком
неудобном месте сошлись, что ни взад, ни вперед. Просить я тебя ни о чем  не
стану, а тем более уговаривать или настаивать.  Это  твоя  жизнь,  и  решать
тебе. Скажешь - уйду без обид. Об одном хочу тебя просить:  покажи  мне  то,
что Петрович у тебя спрятал. Если это не то, о чем я думаю, я  тебе  обещаю:
забуду и никогда не вспомню.
   - А если то? - спросил Антон, проклиная  черта,  который  дернул  его  за
язык.
   - А если то, тогда я расскажу тебе одну историю.  Ты  меня  выслушаешь  и
решишь, как быть дальше. Идет?
   Хрусталев заколебался. Показать Серому сумку, которая лежала  в  подвале,
присыпанная картошкой, означало  обмануть  доверие  Петровича.  А  с  другой
стороны, Дорогин - могила. Если он пообещал молчать, то  об  этой  сумке  не
узнает ни одна живая душа. А значит, и Петрович ничего  не  узнает.  Дело-то
серьезное, это по всему видно. Не стал бы Серый о  таком  просить,  если  бы
речь не шла о жизни и смерти. "Эх, - подумал Антон.  -  Я  ведь  пять  минут
назад собирался за кореша глотки рвать! А тут и  рвать-то  ничего  не  надо,
просто спуститься в подвал да разрыть картошку, а я уже и в  штаны  навалил.
Да, может, все еще обойдется. Мало ли на свете журналисток? А  уж  сумок-то,
сумок! Их вообще не сосчитаешь. Так что ерунда это все. Не убудет  от  меня,
если Серый в эту сумку заглянет."
   Он плеснул себе водки, жадно выпил и решительно встал из-за стола.
   - Пошли, - сказал он Дорогину. - Это в подполе.
   - ..Вот такие дела, Антон, - сказал Муму, закончив свой короткий рассказ.
- Тебе решать, что делать.
   Они снова сидели на веранде. Забытая бутылка водки стояла на столе  между
ними.  По  перилам  веранды  прогуливался  серый  в  полоску  молодой   кот,
приглядываясь к людям и, видимо, удивляясь, почему эти двое сидят за  столом
и ничего не едят.
   Хрусталев взлохматил пятерней остатки волос и длинно, тоскливо вздохнул.
   - Решать... - повторил он.  -  А  что  я  решу?  Много  вы  меня  станете
спрашивать, когда мочить друг дружку  начнете!  Чуяло  мое  сердце,  что  не
разойтись вам с Мамонтом подобру-поздорову, ох чуяло! И чего я, дурень,  еще
летом отсюда не убрался? Собирался ведь, знал, что добром это не кончится!
   Что мне делать-то теперь - бежать?
   - Знаешь, - сказал Муму, - а ведь бежать, пожалуй, поздно.
   Он сидел лицом к дороге  и  первым  увидел  показавшийся  из-за  поворота
черный джип.  Хрусталев  проследил  за  направлением  его  взгляда  и  резко
обернулся. Лицо его помертвело, превратившись в гипсовую маску. На нем  жили
только глаза, которые испуганно перебегали с Дорогина на приближающийся джип
и обратно.
   "Вот дерьмо, - подумал Муму, вынимая из кармана пистолет  и  передергивая
затвор. - Почуял он меня, что ли? А впрочем, чему удивляться? Ему  доложили,
что я увез  Варвару,  он  вспомнил,  что  мы  знакомы  с  Антоном,  и  решил
перепрятать сервиз от греха подальше. Поздно спохватился, приятель. А хорошо
все-таки, что я сразу не притащил сюда Варвару! Она там, в машине, наверное,
уже с ума сошла от беспокойства, но беспокойство -  не  пуля,  его  пережить
можно."
   - Погуляй, Антон, - сказал он, неотрывно глядя  на  джип.  -  Тебе  здесь
делать нечего.
   - Эх, - сказал Хрусталев и исчез.
   Машина остановилась у ворот. Лязгнула щеколда, калитка  открылась,  и  во
двор вошел Мамонтов. Дорогин сидел  за  столом  на  веранде,  низко  опустив
голову и исподлобья наблюдая за Петровичем. Тот  дошел  до  середины  двора,
прежде чем понял, что за столом сидит не Хрусталев, и остановился, сразу  же
засунув руку в карман.
   Дорогин поднял голову. Почти минуту они молча  смотрели  друг  на  друга.
Говорить было не о чем, все было ясно без слов.
   - Уйди с дороги, Серый, - все-таки сказал Петрович.
   - Ничего не выйдет, - откликнулся Дорогин. - Мы оба не признаем  полумер,
а это была бы полумера.
   Петрович медленно кивнул, признавая его  правоту,  и  вдруг  выстрелил  в
Дорогина прямо сквозь карман пальто. Пуля разбила стоявшую на столе бутылку,
в стороны полетели осколки и вонючие брызги. Муму ощутил  тупой  болезненный
толчок в забинтованный бок и  выстрелил  в  ответ.  Петрович  начал  падать,
жестом оперного певца прижав к груди свободную руку, но Дорогин  еще  дважды
нажал на спусковой крючок: он терпеть не мог сцен  из  фильмов  ужасов,  где
убитый, казалось бы, монстр вдруг вскакивал и бросался в  атаку,  размахивая
окровавленными руками.
   Охранники ворвались в калитку, теснясь и толкаясь, и сразу же открыли  по
веранде беглый огонь в два ствола. Дорогин упал на  пол,  чувствуя,  как  на
голову сыплются щепки, просунул ствол пистолета  между  столбиками  перил  и
стал отстреливаться, считая патроны и проклиная себя  за  то,  что  не  взял
запасную обойму.
   Охранники двигались  по  огороду  короткими  перебежками,  как  атакующий
спецназ. Патронов они не жалели, и, пока один из них  перезаряжал  пистолет,
другой палил по веранде, не давая Дорогину поднять головы.
   В пистолете Муму оставалось только два патрона, когда один из  охранников
наконец выронил оружие и  лицом  вверх  упал  на  кучу  картофельной  ботвы,
которую еще не успел убрать с огорода Хрусталев.  Дорогин  поймал  на  мушку
второго охранника, выстрелил, промахнулся и  тут  же,  не  успев  остановить
себя, выстрелил еще раз. Его последняя пуля взметнула фонтанчик сухой земли.
   Охранник, который, судя по всему,  тоже  умел  считать,  выждал  какое-то
время и осторожно поднялся из укрытия.
   - Ну вот и все, подонок, - слегка задыхаясь, сказал он и поднял пистолет,
держа его обеими руками.
   Сухо треснул выстрел. Охранник удивленно обернулся к  воротам.  Его  ноги
подломились,  ствол  пистолета  описал  короткую  дугу  и  в  последний  раз
подпрыгнул, послав пулю в голубое осеннее небо. Охранник упал.
   Дорогин с трудом поднялся с пола и увидел, как стоявшая у  ворот  Варвара
Белкина резким движением отшвырнула от себя пистолет, словно тот был мерзкой
кусачей тварью, которую она схватила по ошибке.
   Муму поднял с пола перевернутый стул с пробитой точно посередине спинкой,
поставил его у стола и сел. Он  положил  разряженный  пистолет  подальше  от
водочной лужи, немного подумал, обмакнул в лужу палец  и  осторожно  лизнул.
После этого он улыбнулся бледной и  растерянной  Варваре  и  стал  терпеливо
ждать, когда же наконец вернется Антон с новой бутылкой водки, чтобы  выпить
за упокой души Андрея Петровича Мамонтова и всех, кто  погиб  на  протяжении
этих безумных трех дней.