Понемногу веселье стало  стихать,  ежики  ненадолго  замолкли,  потом
затянули грустную песню. В ней было все: и  тоска  одиночества,  и  горечь
утраты (непонятно чего), и печаль по бесцельно прожитой жизни. Хорошо  они
пели, даже меня проняло. Стою, чуть не плачу.  А  что  с  пнем  творилось!
Жалко ему стало ежиков,  захотелось  помочь,  утешить.  Ежики  всхлипнули,
поднялись, и продолжая грустно напевать, поплелись к зарослям  кустарника.
Пень - за ними, а сам бормочет: "Я с вами, ребята.."
     Больше я их не видел.
     Долго стоял я в раздумье, но так  ничего  и  не  понял.  И  тут  меня
озарило, можно же у пней спросить, что же тут происходит. Они как  раз  на
полянку вернулись и на прежние места зарываться стали.  Отыскал  я  своего
знакомого, подсел к нему и начал выпытывать. Пень повздыхал, повздыхал,  и
тут его прорвало. История оказалась печальная, и даже немного жуткая.  Вот
что я узнал.
     Никто уже не помнит когда, но в незапамятные времена  шевельнулась  у
молодых дубков мысль, затем вторая, и пошло, и пошло. Одна  беда  -  ствол
большой, веток да листьев много, мысли растекаются, никак  их  воедино  не
соберешь, да толком не поразмыслишь. А  тут  другая  напасть  -  то  ветка
отсохнет, то гусеницы листву обгрызут, а в каждом листочке  что-нибудь  да
есть. Осенью так вообще на глазах глупеешь, ветер как дунет, мысли  так  и
разлетаются в разные стороны. Но нашелся  гениальный  дубок,  решил  мысли
воедино собрать, к корням поближе, где надежней.  Собрал,  получилось,  да
так у него после этого мысль взыграла, что понял он, надо их  и  дальше  в
одном месте копить, да желудям наказать, чтобы когда в рост пойдут,  мысли
при себе держали, да по стволу не размазывали.  С  тех  пор  и  пошел  род
дубовый умнеть да умнеть. Потихоньку научились  меж  собой  разговаривать,
друг и друга ума-разума набираться. Каждый свой ум у корней  складывал,  и
начал тот ум принимать форму то ли  ореха,  то  ли  желудя  большого.  Кто
умнее, у того и желудь  под  корнями  больше.  А  чтоб  червяк  его  какой
случайно не попортил, самые умные свои умы в основание ствола переместили.
     Дальше - больше. Каждый год на дубе много желудей созревает. Обычных,
конечно. Но ведь каждому надо немного ума отдать, к  осени  опять  глупеть
начинаешь. посовещались дубы  и  решили  -  чем  сотню  туповатых  желудей
плодить, лучше десяток покрупнее, да поумнее. Так и сделали. Потом  другой
вопрос появился. Дуб сто лет растет, двести лет растет, ствол  все  толще,
да толще становится. На рост много сил уходит, да еще листья  отращивай...
Дубы и тут выход нашли: как отрастил себе под корнями ум побольше -  ствол
побоку за  ненадобностью.  Сделал  себе  по  окружности  ствола  трухлявый
поясок, ветер дунул - вот и пень готов. А  чтобы  с  голосу  не  помереть,
весной на макушке  травку  отрастил  -  и  порядок.  Потом  и  переползать
научились, в роще-то темновато, да и молодым где-то расти надо. А  так  на
полянку выполз, корни пустил - и благодать.  Солнышко,  друзья-пни  рядом.
Что еще для счастья надо?
     Но и тут дубам не повезло. Издавна в дубовых рощах ежики жили. Ребята
они были простые, безобидные, и дубам особо не вредили, разве  что  осенью
молодыми желудями подкармливались. Но с тех пор, как на дубах умные желуди
вызревать начали, и ежики понемногу начали умнеть, хотя  до  пней  по  уму
дотянуться так и не сумели. Дубы на такое  безобразие  смотреть  спокойно,
конечно же, не могли. Шутка ли, растишь потомство, растишь, каждый  желудь
наперечет, а тут какой-то ежик его раз - и на обед схрупал...  Но  к  тому