- Папочке с мамочкой, - говорит. - Есть они у тебя?
     - Папочки нету, зато  мамочка ремнем не стегает. Неси, чего там у  тебя
есть получше.
     - Не торопись, все будет. Дай хоть наглядеться на тебя, залетного...
     Торгаш посмотрел ей вслед, как она плывет лодочкой, не спеша,  чтобы на
нее подольше глядели, и даже присвистнул.
     -  Хорошая,  -  говорит,  - лошадка.  И  ты  уже  определенно  действие
производишь. Я бы уж не пропустил, ухлестнул бы на твоем месте.
     - Что же не ухлестнешь?
     - Своя имеется. Пока хватает.
     - Тоже и у меня своя.
     - Это другое дело.
     Правду сказать, насчет  "своей" это я так брякнул. Были  у меня "свои",
только  они  такие же мои, как и дяди  Васины, - но вот  за такими Клавками,
крепенькими, гладкими,  на  портовых  щедрых  харчах  вскормленными,  я  еще
салагой гонялся. И с ними-то я быстрее всего состарился.
     Принесла  она  "рижского" на всех и закусь, какой и  в меню не было,  -
прямо,  как  для ревизии,  -  жаркое  "домашнее" и  крабов,  даже  копченого
палтуса. Поставила передо мною поднос и так это скромненько:
     - Угодила?
     Я и не посмотрел на нее.
     -  Ух ты, рыженький,  какой сердитый! А говорил - что  жизнь понимаешь.
Как же ты ее понимаешь, скажи хоть?
     Ни больше, ни  меньше захотела  знать! Да еще я почему-то рыженький для
нее. Ну, есть малость, но никто меня так не называл.
     - Сколько надо,  -  говорю,  - столько  понимаю.  На  все другое боцман
команду даст. Что касается тебя - не глядя вижу.
     - Ах, - говорит, - какой залетный!..
     Опять  они  с Аскольдом  ушли,  потом  он  приносит,  озираясь,  четыре
поллитры в телогрейке, и мы с них зубами содрали шапочки, налили по  полному
и закрасили пивом. Они-то по половинке решили начать  - для долгой беседы, а
мне - о  чем с ними  особенно беседовать, хлопнул его  весь, ну и  другие за
мной, ободренные примером.
     - А ты здорово! - торгаш говорит.
     Он и то заслезился, а  уж, наверно, отведал там, в загранке, и ромов, и
джинов. Стали закусывать быстренько, как будто нас кто-то гнал.
     -  Вот, Сеня, - Вовчик ко мне придвинулся и начал проповедовать. Он как
выпьет, всегда чего-нибудь  проповедует. Тем он мне и надоел. - Видишь,  как
все красиво,  по-мирному получилось, а ты уже и знаться с нами не хотел. А я
тебе так скажу,  Сеня: не отрывайся ты  от  бичей,  они  тебе родная  почва.
Настоящих бичей, как мы с Аскольдом, мало осталось, все - шушера, никто тебе
не поможет. Вот ты с флота уходишь, а никого вокруг тебя  нету,  один ты  по
причалам  шляешься. Почему  бы это, Сеня?  А мы тебя и  проводим, и на поезд
посадим, рукой хоть помашем тебе.
     Торгаш мне подмигнул.
     - Пропаганда.
     Но мне вдруг так жалко стало Вовчика. Ведь спивается  мужик, и ничего я
тут  не поделаю. Я его бить хотел -  ну куда его бить! Руки у него трясутся,
капли  по  бороде  текут,  глаза  мутны, в  них  жилки краснеют. И  Аскольда
пучеглазого мне  тоже  стало  жалко.  Орет, дурень  такой,  рот  у  него  не