воспоминание  о  докторе  Ридмене  было  именно  тем,  что  мне   сейчас
требовалось.
   Я вытащил сигареты, закурил и собрался было  положить  их  обратно  в
карман,  но  потом  решил  сосчитать,  сколько  штук  у  меня  осталось.
Оказалось - восемь. Если я буду курить по две сигареты в час, их  хватит
на четыре часа. Но сколько меня здесь продержат - одному Богу известно.
   Обшарпанный стол приковывал мое  внимание,  и  мне  пришло  в  голову
внимательно оглядеть стол - как знать, может, я сумею понять,  для  чего
служит эта комната. Я обошел вокруг стола, выдвинул один за  другим  все
ящики. Они были пусты, и только на дне их  я  заметил  красные  и  синие
пятна, те самые пятна, которые каким-то непостижимым образом  появляются
на  дне  каждого  старого  ящика  всех   письменных   столов   в   мире.
Следовательно,  комната  не  использовалась  для  каких-то  определенных
целей. Ее держали долгие годы специально для меня.
   И все-таки, что я тут делаю? От потрясения,  волнения  и  малодушного
страха, вызванного видом направленного на меня оружия, я не успел раньше
задать себе этот вопрос. Полицейские ворвались в номер,  обыскали  меня,
порвали мой чемодан, испортили мои вещи. Потом  привезли  в  полицейский
участок  и  посадили  под  замок.  Но  я  ничего   не   сделал.   Ничего
противозаконного, вообще ничего. Поэтому ничего подобного не должно было
произойти. Так что же мне делать?
   Здесь есть дверь. Значит, надо к ней подойти  и  постучать,  а  когда
кто-нибудь откликнется на мой  стук,  объяснить,  что  я  ни  в  чем  не
повинен, и попросить объяснить мне, что, по мнению полиции, я  совершил.
Тогда все выяснится и мы с Уолтером сможем вернуться в мотель, а полиция
извинится перед нами и возместит  Уолтеру  ущерб  за  сломанную  пишущую
машинку. А если они откажутся  подчиниться  логике,  истине  и  здравому
смыслу, я знаю, что я имею право  на  телефонный  звонок,  и  я  позвоню
адвокату.
   Я снова принялся вспоминать о том, что довелось слышать на лекциях  и
читать в учебниках, чтобы решить, как действовать  сейчас.  Правильно  я
намерен поступить? В результате я пришел к  выводу,  что  мой  жизненный
опыт, увы, весьма скудный в вопросах, касающихся  закона  и  полиции,  и
образование, на которое я затратил пятнадцать лет, убеждали меня в  том,
что в сложившейся ситуации мне ничего не остается, как стучать в дверь.
   Тем не менее почему-то я этого  не  сделал.  Видимо,  я  инстинктивно
понял, что все полученные мною знания о законе -  обман.  Возможно,  мои
наставники из лучших побуждений старались  не  открывать  мне  глаза  на
самые грубые стороны реальной жизни. И в сущности, это был обман. Сейчас
я ощущал полную беспомощность. Конституция, Билль о правах и  все  войны
за демократию жили по соседству с Питером Пеном, потому что в мире,  где
существует эта мрачная комната с голубым линолеумом на полу,  я  так  же
беспомощен, беззащитен и обречен,  как  младенец,  находящийся  в  одной
колыбели с голодной крысой. Но зачем рассказывать младенцу о правосудии?
Если вы не можете сказать  правду,  доктор  Ридмен,  почему  бы  вам  не
закрыть свой беззубый рот навсегда?
   В  душе  у  меня  кипел  гнев,  инстинктивный   гнев   жертвы,   гнев
крепостного, чью жену увели в замок, гнев раба, чьего ребенка продали  с
аукциона другому хозяину, беспомощный немой гнев, который, как мне  было
ясно, я не осмелюсь проявить. Я сел  на  стол  и  курил,  кляня  себя  и