подавленно молчал.
     - Вот заболеешь,  что я с  тобой  здесь  буду  делать?  -  сказал
наконец  Мартынов,  показывая рукой на снег и тьму,  тесно обступившую
неверно прыгающий свет костра.
     - Не заболею,  Платон Иванович, унты ведь новые, их, поди, может,
неделю только носили.
     - Эх,  и  дурень  же  ты,  Васька!  - грустно сказал есаул и стал
укладываться на ночь.
     Прошло еще несколько дней. Каждое утро есаул тревожно вглядывался
в  Ваську,  но  его  неизменно  бодрая  улыбка   успокаивала   Платона
Ивановича.
     - Ну вот,  ваше благородие,  не заболел  я,  -  напомнил  однажды
Васька.
     - Счастье твое,  дурень. Я бы тебе всю шкуру со спины спустил бы,
-  отвечал  есаул,  улыбаясь  в  черную  жидкую  бородку,  отросшую за
путешествие.
     По-видимому, благополучно сошла Ваське его опасная обновка.
     Большая часть пути  была  пройдена.  Свыше  трех  недель  шел  от
Охотска  караван,  и до Гижиги осталось еще пять-шесть дней.  И пора -
все устали до предела.  Даже никогда не унывающий  Васька,  поднимаясь
однажды утром, сказал:
     - Что,  Афоня,  скоро ли Гижига?  Что-то я подбился,  как  старый
мерин, ноги не идут.
     - Не робей, Вася, в Гижиге дневку сделаем дня на три, обогреемся,
отоспимся,  отъедимся! - крикнул есаул, все веселее чувствовавший себя
по мере приближения к Гижиге,  несмотря на то,  что измотан был больше
всех.
     Весь этот день Василий что-то отставал, а вечером был молчалив и,
привязав  собак,  лег  спать,  почти  не притронувшись к ужину.  Этого
никогда еще не бывало.
     - Что с тобой,  Васька?  Не занемог ли? - тревожно спросил есаул,
опускаясь на корточки около его изголовья.
     - Ништо, ваше благородие. Притомился я, - упавшим голосом отвечал
Васька, пряча в мех свое пылающее лицо.
     Ночью есаул  спал  тревожно.  Собаки  лаяли и выли необыкновенно.
Наконец они утихли,  и есаул заснул.  Но  скоро  его  разбудили  крики
Афанасия.
     - Ай,  бачка!  Ай, беда, ваше благородие! - кричал тунгус, хлопая
себя  по  бедрам,  и  в отблесках потухающего костра тень его металась
фантастически.
     Такое поведение   Афанасия,   всегда  величественно-спокойного  и
молчаливого, было настолько необыкновенно, что есаул вскочил.
     - Ваше благородие! Собачка убежал!
     - Какая собачка?- немного успокаиваясь, спросил Мартынов.
     - Вся новая собачка убежал! - кричал Афанасий.
     - Врешь! - крикнул Платон Иванович, чувствуя, как покатилось вниз
сердце и слабеют ноги.
     Он кинулся к собакам и увидал только трех лаек, сидевших на снегу
с тревожно наставленными ушами. Это были те собаки, которых он получил
в Охотске.  Все взятые на становище Макара каким-то чудом отвязались и