- Васька,  Афанасий,  чтобы  не  смели  в  юрты входить!  Горячка
прилипчива. Ночевать будем под скалой. Собирайте костер.
     После ночевки,  когда  стали собираться в дорогу,  Афанасий вдруг
подошел к Мартынову и, кланяясь ему, с робостью сказал:
     - Не серчай, ваше благородие, очень тебя прошу, не надо серчай.
     - Чего еще?
     - Не  серчай,  бачка,  Макарка  дальше  ехать не может - его баба
больной лежит, мальчишка помирал.
     Есаул опустил голову. Положение осложнялось. Но что было делать?
     - Ну ладно... Только наших собак обменять надо на свежих.
     - Сделаем!  Все сделаем, ваше благородие. Садись к огню, отдыхай,
а мы с Васькой все сделаем - и нарты перегрузим,  и  собачка  сменяем,
все сделаем,  - твердил Афанасий,  обрадованный, что есаул не сердится
на него.
     - Только смотри, в юрты не ходить! Замечу - убью! - сказал есаул,
поплотнее укутываясь и ложась к огню.
     К полудню  все  было  готово,  и  караван,  уменьшившись  на одну
запряжку, тронулся дальше.
     Свежие собаки  были  готовы  бежать  во  весь опор,  но дорога не
позволяла  этого.  Постоянно  приходилось  то  вязнуть  в  снегу,  идя
берегом,  то всем телом,  всеми силами сдерживать нарты на спусках. По
пути попадались им заливы верст в двадцать пять  -  тридцать  шириною;
через  них  переходили  по льду,  перебираясь через торосы,  борясь со
свирепым ветром, беспрестанно дувшим с моря мощной струей.
     И Васька, и Мартынов, и даже Афанасий были измучены. У всех троих
лица были обожжены морозом,  несмотря на то,  что  они  закрывали  их,
оставляя только глаза,  и красная кожа была воспалена и зудела.  Глаза
слезились.  Руки распухли  и  онемели.  Все  тело  ныло  и  мучительно
чесалось от холода,  грязи и усталости. А пройдено было еще меньше чем
полдороги.  До Гижиги оставалось еще  дней  двенадцать  -  шестнадцать
пути.  А  тут еще,  как на грех,  новые собаки на каждой ночевке выли,
стараясь освободиться и убежать обратно. Одной, самой крупной и умной,
это  и  удалось  сделать;  она  перегрызла  поводок  вместе с палкой и
удрала. Приходилось привязывать собак особенно старательно.
     Дня через  два  после  остановки  у  зараженного  становища есаул
заметил на Василии новые унты.
     - Васька! Это что за унты на тебе?
     - Унты?  Известно,  что за унты - меховые унты,  инородческие,  -
уклончиво  отвечал Васька и поспешно встал - осмотреть,  как привязаны
собаки.
     - Ты мне дурака не строй! - закричал Платон Иванович. - А ну, иди
сюда! Говори, где взял унты?
     - Ну...  где  взял!  Известно,  где  взял...  сменял,  - смущенно
пробормотал Васька, возвращаясь к костру.
     - Говори правду, дурья башка! В Макаркином становище сменял?
     - Ну да,  у бабы тунгусской,  мужик у ней  помер,  а  унты  почти
новые... А мои уж сносились совсем.
     Васька, понурясь,  ожидал,  что есаул разозлится, накричит. Но, к
удивлению  Васьки,  "поучения" не последовало.  Есаул,  бросив на снег
кружку,  из  которой  пил  чай,  мрачно  уставился  в  огонь.   Васька