куря  коротенькие  трубки,  и  огненные  отблески озаряли их скуластые
каменные лица.
     - Ну,  народ!  -  бормотал  Василий.  -  Что земля - кроме снегу,
ничего не родит,  то и люди:  неприветные, только дым пускают, доброго
слова не молвят... В кои-то веки русских людей увидели, а молчат.
     Однако Васька ошибался,  укоряя тунгусов в равнодушии  к  гостям.
Скуластая  хозяйка  с  длинными  черными  косами  робко,  не  глядя на
приезжих,  подала им миску с морошкой и нерпичьим жиром, поставила для
них на огонь чайник.  Мартынов подумал об этих людях,  которые с такой
готовностью делились самым драгоценным,  что есть в этих краях, - едой
и  оживляющим  теплом  и  которые  всю  жизнь  ничего не видят,  кроме
безнадежной пустыни,  голода и холода,  дождей и гнуса летом,  мрака и
стужи зимой, - мрачно стало у него на душе....
     Много дней  прошло  с  тех  пор,  как  караван  покинул   Охоток.
Истомились люди,  обессилели собаки.  Несколько собак уже погибло. Два
раза пурга заставала караван в  пути.  Однажды  Мартынов  почувствовал
себя плохо. Пурга свирепела. Путники устроили нечто вроде норы из нарт
и  палатки.  Почти  двое  суток  провели  они   под   снегом.   Есаулу
нездоровилось, знобило, забытье охватывало его.
     Тунгусы, завернувшись в меха, спали, как медведи в зимней спячке.
А  Василий  отогревал  Платона  Ивановича  своей  шубой,  не давая ему
засыпать,  чтобы  он  не  замерз.  Развести  огонь  не  было   никакой
возможности.  Чтобы  дать есаулу напиться,  Василий оттаивал у себя на
груди снег,  набитый в кружку.
     Когда пурга стихла,  тунгусы и Василий с трудом откопались из-под
снега.  Есаул оправился, но ослаб и не мог идти. Тащить нарты с лишней
нагрузкой  собаки  были не в силах,  и Василий два дня сам вез нарты с
грузом и есаулом.  Теперь Мартынову было тепло и  покойно,  измученные
мышцы гудели и ныли, отходя от деревеневшей их усталости.
     - Васька, надень шубу, идол, ознобишься! - слабым голосом говорил
есаул.
     Но Васька оборачивал обмотанное до самых глаз лицо и  отвечал  со
смехом:
     - Ничего,  быстрее доедем!  Мороз - он жмет,  да и  я  не  зеваю:
нажимаю, ходу даю. Аж взопрел!
     На третий день есаул  шел  уже  сам.  К  вечеру  четвертого  дня,
поднявшись  на увал,  путники увидели внизу,  под скалистым мысом,  на
белом снегу несколько юрт и черные точки собак  возле  них.  Это  было
становище,  где  жила  семья  второго проводника,  безмолвного Макара.
Тунгусы гикнули,  собаки понеслись вниз по пологому  склону  так,  что
снег  завился  из-под  полозьев.  Скоро  неистовый  лай  и  визг собак
известили население о прибытии  путешественников.  Из  юрты  показался
человек и что-то прокричал. Афанасий и Макар стали как вкопанные.
     - Что такое? - встревожился есаул.
     - Горячка пришла,  весь народ горячка лежит. Ему мальчишка помер,
- сказал Афанасий,  показывая на Макара,  который с еще более каменным
лицом,  чем  всегда,  и еще более сузив глаза,  молча привязывал своих
собак.
     "Вот и  отдохнули  в  тепле...  Оспа  у  них,  что ли?" - подумал
Мартынов и сказал: