Но вот наконец и бруствер батареи,  желтеющий над  обрывом  среди
зеленых  кустов.  Орудия  втащили  по  крутому склону и расположили на
платформах.  Дула пушек глядели в гладкие голубые просторы  Авачинской
губы. (Бруствер - земляное укрепление, вал.)
     - Вот, Синицын, хозяйство твое - располагайся! - сказал мичман.
     Он указал   на   небольшую  площадку  батареи  с  холмиком  земли
посредине.  Это был пороховой погреб.  Позади батареи  прямо  вплотную
начинались кусты.
     - Хозяйство-то,  ваше  благородие,  ладно,  только  больно  высок
обрыв, - отвечал Синицын с фамильярностью старого, опытного служаки. -
В случае штурма, ежели, скажем, десант - большое мертвое пространство.
Неприятель вплоть подойдет, и картечью его не встретишь...
     - Дядя,  пить хотишь?  Вода принес!  -  перебил  его  Николка,  с
широкой  улыбкой подавая ловко свернутый из бересты бокал.  В нем была
вода, чистая как слеза.
     - Не мешайсь! - нахмурился Синицын.
     - Это что за мальчонка? - спросил мичман.
     - Калмычонок  из  тутошних,  ваше  благородие.  Как  бы  сказать,
приблудился. Мальчонка шустрый, старательный.
     - А вода-то кстати, дай-ка! - Мичман напился. - Хорошая вода! Где
взял?
     - Родника тута есть.
     - Это хорошо и вообще и на случай боя.  Молодец!  Неси-ка  теперь
комендору.
     Мичман отдал "бокал",  и  Николка  стремглав  рванулся  в  кусты.
Синицын усмехнулся, глядя вслед.
     - Шустрый!  Мы было  с  пушками  там  загрузли  в  песке  -  враз
расстарался, досок добыл. Мальчонка ничего.
     - Обедом его накорми, - сказал мичман.
     В стороне между кустов дымил костерок.  Варились щи и каша. Скоро
матросы сели артелями вокруг бачков.
     - Эй ты,  как тебя, шустрый! - крикнул Синицын, отыскивая глазами
Николку.
     Тот хлопотал у орудия, воображая себя в разгаре сражения.
     - Пумы!  Пумм! - кричал он, наклоняясь к пушке, и после выстрела,
приставляя ладонь козырьком, всматривался в даль. - Одна есть! Пумм!
     - Ишь артиллерист! А ну, иди обедать!
     Николка робко  подошел на зов и нерешительно сел между Петровым и
Бабенко. Бабенко покосился на него и спросил:
     - А ты крещеный ли? Сел тут.
     - Ладно,  не замай.  Ешь,  парень,  на ложку, - добродушно сказал
Петров.
     Синицын тоже сел к этому  же  бачку.  Наваристые  щи  так  вкусно
пахли,  что робость Николки быстро прошла, и он с усердием принялся за
дело,  уплетая за обе щеки. Изредка, облизывая ложку, он поглядывал на
Синицына   заискрившимися  от  удовольствия  глазами.  Теплое,  доброе
чувство шевельнулось в душе  старого  матроса.  Он  неуклюже  погладил
Николку по голове:
     - Ешь, зверюшка! Эка шустрый!
     В несколько  дней  батарея  приняла  обжитой,  даже  уютный  вид.