прибавил  Николай,  поддаваясь  тому  непреодолимому   стремлению,   которое
вызывает на суждение о людях самых дорогих и близких. Николай  забывал,  что
слово в слово то же, что он говорил о Наташе, можно было  сказать  о  нем  в
отношении его жены.
   - Да, я это замечала, - сказала графиня Марья.
   - Когда я ему сказал, что долг и присяга выше всего, он  стал  доказывать
бог знает что. Жаль, что тебя не было; что бы ты сказала?
   - По-моему, ты совершенно прав. Я так и сказала Наташе. Пьер говорит, что
все страдают, мучатся, развращаются и что наш  долг  помочь  своим  ближним.
Разумеется, он прав, - говорила графиня Марья, - но он забывает, что  у  нас
есть другие обязанности ближе, которые сам бог указал нам, и  что  мы  можем
рисковать собой, но не детьми.
   - Ну вот, вот, это самое я и говорил ему, - подхватил  Николай,  которому
действительно казалось, что он говорил это самое. - А он свое: что любовь  к
ближнему и христианство, и все это при Николеньке, который  тут  забрался  в
кабинет и переломал все.
   - Ах, знаешь ли, Nicolas, Николенька так  часто  меня  мучит,  -  сказала
графиня Марья. - Это такой необыкновенный мальчик. И я боюсь, что я  забываю
его за своими. У нас у всех дети, у всех родня; а  у  него  никого  нет.  Он
вечно один с своими мыслями.
   - Ну уж, кажется, тебе себя упрекать  за  него  нечего.  Все,  что  может
сделать самая нежная мать для своего сына, ты делала и делаешь для  него.  И
я, разумеется, рад этому. Он славный, славный мальчик. Нынче он  в  каком-то
беспамятстве слушал Пьера. И можешь себе представить: мы выходим к ужину;  я
смотрю, он изломал вдребезги у меня все на  столе  и  сейчас  же  сказал.  Я
никогда не видал, чтоб он сказал не  правду.  Славный,  славный  мальчик!  -
повторил Николай, которому по душе не нравился Николенька, но  которого  ему
всегда бы хотелось признавать славным.
   - Вс„ не то, что мать, - сказала графиня Марья, - я чувствую, что не  то,
и меня это мучит. Чудный мальчик; но я ужасно боюсь  за  него.  Ему  полезно
будет общество.
   - Что ж, ненадолго; нынче летом  я  отвезу  его  в  Петербург,  -  сказал
Николай. - Да, Пьер всегда был  и  останется  мечтателем,  -  продолжал  он,
возвращаясь к разговору в кабинете, который, видимо, взволновал  его.  -  Ну
какое мне дело до всего этого там - что Аракчеев нехорош и вс„, - какое  мне
до этого дело было, когда я женился и у меня долгов столько, что меня в  яму
сажают, и мать, которая этого не может видеть и понимать. А потом ты,  дети,
дела. Разве я для своего удовольствия с утра до вечера и  в  конторе,  и  по
делам? Нет, я знаю, что я должен работать, чтоб  успокоить  мать,  отплатить
тебе и детей не оставить такими нищими, как я был.
   Графине Марье хотелось сказать ему, что  не  о  едином  хлебе  сыт  будет
человек, что он слишком много приписывает важности этим делам; но она знала,
что этого говорить не нужно и  бесполезно.  Она  только  взяла  его  руку  и
поцеловала. Он принял этот жест жены  за  одобрение  и  подтверждение  своих
мыслей и, подумав несколько времени молча, вслух продолжал свои мысли.
   - Ты знаешь, Мари, - сказал он, - нынче приехал Илья Митрофаныч (это  был
управляющий делами) из тамбовской деревни и рассказывает,  что  за  лес  уже
дают восемьдесят тысяч. - И Николай с оживленным лицом стал  рассказывать  о
возможности в весьма скором времени выкупить Отрадное. - Еще  десять  годков
жизни, и я оставлю детям десять тысяч в отличном положении.