исписанную ее твердым, крупным почерком.
   - Дневник?.. - с оттенком насмешливости сказал  Николай  и  взял  в  руки
тетрадку. Было написано по-французски:
   "4 декабря. Нынче Андрюша, старший сын, проснувшись, не хотел  одеваться,
и m-lle Louise прислала за мной. Он был в капризе и упрямстве. Я попробовала
угрожать, но он только еще  больше  рассердился.  Тогда  я  взяла  на  себя,
оставила его и стала с няней поднимать других детей, а ему сказала, что я не
люблю его. Он долго молчал, как бы удивившись;  потом,  в  одной  рубашонке,
выскочил ко мне и разрыдался так, что я долго его не могла успокоить.  Видно
было, что он мучился больше всего тем, что  огорчил  меня;  потом,  когда  я
вечером дала ему билетец, он опять жалостно расплакался, целуя меня.  С  ним
все можно сделать нежностью".
   - Что такое билетец? - спросил Николай.
   - Я начала давать старшим по вечерам записочки, как они вели себя.
   Николай взглянул в  лучистые  глаза,  смотревшие  на  него,  и  продолжал
перелистывать и читать. В дневнике записывалось все то из детской жизни, что
для матери казалось замечательным, выражая характеры  детей  или  наводя  на
общие мысли о приемах воспитания. Это были большей  частью  самые  ничтожные
мелочи; но они не казались таковыми ни матери, ни отцу, когда  он  теперь  в
первый раз читал этот детский дневник.
   5-го декабря было записано:
   "Митя шалил за столом. Папа не велел давать ему пирожного. Ему  не  дали;
но он так жалостно и жадно смотрел на других, пока они  ели!  Я  думаю,  что
наказывать, не давая сластей, развивает жадность. Сказать Nicolas".
   Николай оставил книжку и посмотрел на жену. Лучистые глаза  вопросительно
(одобрял или не одобрял он дневник) смотрели на него. Не могло быть сомнения
не только в одобрении, но в восхищении Николая перед своей женой.
   "Может быть, не нужно было делать это так  педантически;  может  быть,  и
вовсе не нужно",  -  думал  Николай;  но  это  неустанное,  вечное  душевное
напряжение, имеющее целью только нравственное добро детей, - восхищало  его.
Ежели бы Николай мог сознавать свое чувство, то он  нашел  бы,  что  главное
основание его твердой, нежной и гордой любви к жене имело основанием  всегда
это чувство удивления перед ее душевностью, перед тем, почти недоступным для
Николая, возвышенным, нравственным миром, в котором всегда жила его жена.
   Он гордился тем, что она так умна и  хороша,  сознавая  свое  ничтожество
перед нею в мире духовном, и тем более радовался тому, что она с своей душой
не только принадлежала ему, но составляла часть его самого.
   - Очень и очень одобряю, мой друг, - сказал он с значительным  видом.  И,
помолчав немного, он прибавил:
   - А я нынче скверно себя вел. Тебя не было в  кабинете.  Мы  заспорили  с
Пьером, и я погорячился. Да невозможно. Это такой ребенок. Я не знаю, что бы
с  ним  было,  ежели  бы  Наташа  не  держала  его  за  уздцы.  Можешь  себе
представить, зачем ездил в Петербург... Они там устроили...
   - Да, я знаю, - сказала графиня Марья. - Мне Наташа рассказала.
   - Ну, так ты знаешь, - горячась при одном воспоминании о споре, продолжал
Николай. - Он хочет меня уверить, что обязанность всякого честного  человека
состоит в том, чтобы идти против правительства, тогда как присяга и  долг...
Я жалею, что тебя не было. А то на меня все напали, и Денисов,  и  Наташа...
Наташа уморительна. Ведь как она его под башмаком держит,  а  чуть  дело  до
рассуждений - у ней своих слов нет -  она  так  его  словами  и  говорит,  -