власти, и потому этот образ жизни был дешев.
   Пьер с веселым, улыбающимся лицом разбирал свои покупки.
   - Каково! - говорил он, развертывая, как лавочник, кусок  ситца.  Наташа,
держа на коленях старшую дочь и быстро переводя сияющие глаза с мужа на  то,
что он показывал, сидела против него.
   - Это для Беловой? Отлично. - Она пощупала доброту.
   - Это по рублю, верно?
   Пьер сказал цену.
   - Дорого, - сказала Наташа. - Ну, как дети рады  будут  и  maman.  Только
напрасно ты мне это купил, - прибавила она,  не  в  силах  удержать  улыбку,
любуясь на золотой с жемчугами гребень, которые тогда только стали входить в
моду.
   - Меня Адель сбила: купить да купить, - сказал Пьер.
   - Когда же я надену?  -  Наташа  вложила  его  в  косу.  -  Это  Машеньку
вывозить; может, тогда опять будут носить. Ну, пойдем.
   И, забрав подарки, они пошли сначала в детскую, потом к графине.
   Графиня, по обычаю, сидела с  Беловой  за  гранпасьянсом,  когда  Пьер  и
Наташа с свертками под мышками вошли в гостиную.
   Графине было уже за шестьдесят лет. Она была совсем седа и носила чепчик,
обхватывавший все лицо рюшем. Лицо ее было сморщено, верхняя  губа  ушла,  и
глаза были тусклы.
   После так быстро последовавших одна за другой смертей  сына  и  мужа  она
чувствовала себя нечаянно  забытым  на  этом  свете  существом,  не  имеющим
никакой цели и смысла. Она ела, пила, спала, бодрствовала, но она  не  жила.
Жизнь не давала ей никаких впечатлений. Ей ничего не нужно  было  от  жизни,
кроме спокойствия, и спокойствие это она могла найти  только  в  смерти.  Но
пока смерть еще не приходила, ей надо было жить, то  есть  употреблять  свое
время, свои силы жизни. В ней в высшей степени было заметно то, что  заметно
в очень маленьких детях и очень старых людях.  В  ее  жизни  не  видно  было
никакой внешней цели, а очевидна  была  только  потребность  упражнять  свои
различные  склонности  и  способности.  Ей  надо  было  покушать,   поспать,
подумать, поговорить, поплакать, поработать,  посердиться  и  т.  д.  только
потому, что у ней был желудок, был мозг, были мускулы, нервы и  печень.  Все
это она делала, не вызываемая чем-нибудь внешним, не  так,  как  делают  это
люди во всей силе жизни, когда из-за  цели,  к  которой  они  стремятся,  не
заметна другая цель - приложения своих сил. Она говорила только потому,  что
ей физически надо  было  поработать  легкими  и  языком.  Она  плакала,  как
ребенок, потому что ей надо было просморкаться и т. д. То, что для  людей  в
полной силе представляется целью, для нее был, очевидно, предлог.
   Так  поутру,  в  особенности  ежели  накануне  она  покушала  чего-нибудь
жирного, у ней  являлась  потребность  посердиться,  и  тогда  она  выбирала
ближайший предлог - глухоту Беловой.
   Она с другого конца комнаты начинала говорить ей что-нибудь тихо.
   - Нынче, кажется, теплее, моя милая, -  говорила  она  шепотом.  И  когда
Белова отвечала: "Как же, приехали", она сердито ворчала:
   - Боже мой, как глуха и глупа!
   Другой предлог был нюхательный табак, который ей казался то сух, то  сыр,
то дурно растерт. После этих раздражений желчь разливалась у нее в  лице,  и
горничные ее знали по верным признакам, когда будет опять  глуха  Белова,  и
опять табак сделается сыр, и когда будет желтое лицо. Так, как ей нужно было