Лев Николаевич Толстой.
   Хаджи-Мурат


---------------------------------------------------------------
     Л.Н.Толстой. Собрание сочинений, т.14.
     М., Художественная литература, 1964, сс.23-148.
     OCR: Проект "Общий Текст"("TextShare") Ў http://textshare.da.ru
---------------------------------------------------------------



        I

     Я возвращался домой полями. Была самая  середина  лета. Луга  убрали  и
только что собирались косить рожь.
     Есть  прелестный  подбор  цветов  этого  времени года: красные,  белые,
розовые,  душистые,  пушистые  кашки;  наглые  маргаритки;  молочно-белые  с
ярко-желтой серединой "любишь-не-любишь" с своей прелой пряной вонью; желтая
сурепка   с   своим  медовым  запахом;   высоко  стоящие  лиловые   и  белые
тюльпановидные колокольчики;  ползучие  горошки;  желтые, красные,  розовые,
лиловые, аккуратные скабиозы; с чуть розовым  пухом и чуть  слышным приятным
запахом подорожник; васильки, ярко-синие на солнце и в молодости и голубые и
краснеющие вечером и под старость; и нежные, с миндальным запахом, тотчас же
вянущие, цветы повилики.
     Я  набрал большой букет разных  цветов и шел  домой,  когда  заметил  в
канаве  чудный  малиновый,  в полном цвету, репей  того сорта, который у нас
называется "татарином" и который старательно окашивают, а  когда он нечаянно
скошен,  выкидывают  из  сена покосники,  чтобы не колоть на него  рук.  Мне
вздумалось  сорвать этот репей и положить  его в середину  букета. Я  слез в
канаву и, согнав впившегося в середину цветка и сладко и вяло заснувшего там
мохнатого  шмеля, принялся срывать цветок.  Но  это было  очень трудно: мало
того что  стебель  кололся  со всех сторон,  даже  через  платок,  которым я
завернул руку, - он был так страшно крепок, что я бился с ним минут пять, по
одному разрывая волокна. Когда я, наконец, оторвал цветок,  стебель уже  был
весь в лохмотьях, да и цветок уже не казался так свеж и красив.  Кроме того,
он  по своей грубости  и  аляповатости не подходил к нежным цветам букета. Я
пожалел, что напрасно погубил  цветок,  который был хорош в  своем  месте, и
бросил его, "Какая, однако, энергия и сила жизни, - подумал я,  вспоминая те
усилия,  с  которыми я отрывал цветок. -  Как он  усиленно защищал и  дорого
продал свою жизнь".
     Дорога к  дому шла паровым, только что  вспаханным черноземным полем. Я
шел наизволок по пыльной черноземной дороге. Вспаханное поле было помещичье,
очень большое, так что с обеих сторон дороги и вперед  в гору ничего не было
видно, кроме черного, ровно взборожденного, еще не скороженного пара. Пахота
была  хорошая,  и  нигде  по полю  не виднелось ни одного растения, ни одной
травки, - все было  черно.  "Экое разрушительное, жестокое существо человек,
сколько  уничтожил разнообразных  живых  существ, растений  для  поддержания
своей жизни", - думал  я, невольно  отыскивая чего-нибудь живого среди этого
мертвого черного поля.  Впереди меня,  вправо  от дороги,  виднелся какой-то