Очень  ясно стоит  в  памяти  денежная  реформа и  отмена  карточек  на
продукты в  декабре  1947 года.  До этого мы, безденежные, торговали хлебом:
вечером свою пайку "черняшки" (200 граммов) не трогали, шли к булочной и там
продавали  за  5 - 10 рублей. Этого как раз  хватало на билет в кино или  на
танцы в Мраморный. А  с отмены карточек сразу, наутро, в магазинах появились
белые батоны в нежном мучном пушку, баранки, печенье, колбаса...
     Знаю,  что  меня  сейчас разоблачат: а ты видел, как  жили  в  деревнях
крестьяне тогда? Но  крестьян во все эпохи жали и давили больше всех, еще от
княжеских и царских времен. И сегодня их кроют: просят, мол, дотаций, а сами
ленятся, все проваливается в тартарары...
     Но вот в войну, в  эвакуации, местные сельские жители в тылу находились
в гораздо лучших условиях - огород,  родичи. Огороды спасали  и нас во  всех
переездах, мы с матерью что-то  выращивали, в  первую  военную зиму выручила
тыква, лишь  она и уродилась тогда  в оренбургских степях. Но  реформа сорок
седьмого года была все же великим достижением, сразу после неурожая решиться
и провести такое - подвиг!
     Впрочем,  ничего  я  не  доказываю,   не   пытаюсь   доказать.   Просто
рассказываю, как запомнил, что пережил.
     ...Когда  я  начал  свою  вторую жизнь  в мореходке, со  жратвой  стало
полегче.  По праздникам  еще выдавали заморские пайки - уругвайский фарш или
американскую тушенку. Но кое-кто из  наших, обладающих повышенным аппетитом,
все  равно страдал. Поэтому распространилась практика  "завещания"  вечерних
порций  -  от  уходивших   на  "сквозное"  увольнение  ленинградцев.  Иногда
претендентов бывало больше, чем убывших, и возникали конфликты - кому-то  не
хватало  ужинной  порции.  Привилегиями  пользовались  наши  футболисты,  им
полагался"доппаек"  - колбаса, масло,  консервы. Но  им никто  не завидовал.
Потому что  футболистов  любили и уважали.  Их поддерживал наш  начальник  -
Михаил  Владимирович  Дятлов.  О  нем   еще   расскажу  подробнее,  он  того
заслуживает.
     С начала 1948 года мы переехали в новый пристроенный корпус к общежитию
- громадный кубрик, где размещались  две роты, что-то около 150  человек. Об
этом в моей "поэме" тоже есть строки:

     И койки близко, ряд за рядом,
     И "оверлеевский" куплет,
     Что был для нас святым обрядом
     Все шесть далеких дивных лет...

     Для подкрепления потолка  в  кубрике,  по его  середине, стояли  восемь
солидных столбов. Они чуть позже тоже  вошли  в наш фольклор - это в связи с
кипучей деятельностью ротного командира,  старшего лейтенанта  "Яна Яновича"
Корнатовского. Был  он строг, порой  -  до  беспощадности.  Вообще  проблемы
дисциплины  стояли у нас  остро всегда.  Формально  наш  статут  значился не
военным.  Но училище было  "закрытого типа",  параллельно нас готовили  и  к
военной службе  - в запас.  Набор дисциплинарных наказаний, впрочем, был  не
богат: сначала, до середины  второго курса, еще  существовала своя, домашняя
гауптвахта  - на первом этаже, у  входа  в общежитие. Вообще-то  сидение там
напоминало внеплановый отдых: койка, паек обычный и -  ничегонеделанье. Худо
было  другое:  направляемые  на  "губу"  подлежали  стрижке "под  ноль".  На
каком-то периоде, когда  "губу" уже  прикрыли, то есть сидеть  стало  негде,