бог весть как оригинально. Все же, и впервые попав во Францию в октябре 1962
года,   по  молодости  или  по  торопливой  поверхностности   прежде   всего
приглядывался к женщинам, искал в них нечто типично  французское - изящство,
лукавство, безупречный вкус.
     В те дни разочаровался: показалось, что француженки слишком  худощавы и
чересчур  намазаны.   А  в  мае  1980  года  неприятно  удивила  их  одежда,
безобразный вывих всесильной  моды: мешковато-бесформенные платья, будто все
они  готовятся  стать  мамами,  и  стянутые  веревочкой  у  щиколоток  белые
шаровары.
     Вообще-то  на   французский   лад   меня  настроила   дочь,  оглушенная
мушкетерами  в исполнении  Игоря Старыгина  и Вениамина Смехова.  А  за  два
месяца  до рейса в  Руан,  не зная  еще,  что попаду  туда, видел  в  "Клубе
кинопутешествий" увлекательную  передачу о традициях старинных представлений
в  древних  французских  замках.  Покорили  уже их названия: Шато-де-Шембор,
Сен-Жермен, Амбуаз  и Бомбуаз (Екатерина  Медичи  там резала  гугенотов).  И
берега Сены, где бывал ранее дважды...

          С  третьего захода, в августе 1973  года, удалось  попасть  в Париж.  В
шестьдесят втором из Кана не пустили власти - шла подготовка к парламентским
выборам. В семидесятом судовое начальство не развернулось.  И потому я через
три  года взял инициативу  на себя:  собрал по 15 франков с желающих, пробил
через   нашего   равнодушного   капитана   и  вялого  морфлотовского  агента
разрешение,  отпечатал  на "французском"  языке  список,  включив  туда  для
кворума девять морячков с эстонского теплохода "Раквере". Записавшиеся потом
бегали ко мне, просили обратно свои кровные франки, но я намертво зажался. И
мы поехали в Париж.
     Выбрались на  шоссе в  густейшем  тумане,  пошутив,  что  не  захватили
радара. Через час туман разошелся, и поплыли по сторонам невысокие волнистые
холмы,  охряного  цвета  поля  пшеницы,  темные,  лиловатые  все   же  рощи.
Нормандия. Она кормит Францию, и для других остается (мы стояли в очереди на
элеватор).
     Мне как  идейному вождю предоставили почетное  место впереди.  Рядом  я
посадил  давнюю знакомую Аллу.  На ее  лице застыла  блаженная  улыбка,  а в
глазах - соменение  в  своем счастье. Сзади похрапывал  с похмелья  помощник
капитана с "Раквере". Закаленные  и привыкшие ко всему члены нашего  экипажа
иронически усмехались. Курсанты непривычно молчали, словно опасались, что их
высадят и отошлют обратно с попутным  транспортом. А я просто не верил, куда
еду.
     Промелькнул Версаль  - аккуратные  парки с деревьями,  стриженными  под
пуделей, чистенькие лужайки, по которым, думалось, никто не ходил  со времен
Людовика-Солнца, неправдоподобно длинные дворцы. Затем мы нырнули в туннель,
сизый от выхлопных газов,  и выскочили  на белый  свет  уже  в  Париже  - на
набережной Сены.
     Через час я почувствовал себя как дома.
     Очень Париж какой-то свой, знакомый. Хотя  многое - вовсе не такое, как
представлялось издали.  Более всего "не такое" - размах и простор  площадей.
Например, площадь Согласия - 54 тысячи квадратных метров, пять  с  половиной
гектаров. Очень напоминает Марсово поле в Ленинграде. А вот  переулки, узкие
полоски  мостовых у  Сены, садики  и дворики  - уютные, сто  раз  будто  уже