-  Поехали!  -  согласился я,  и  это  был, вероятно, самый решительный
поступок в моей жизни.
     Встретили  нас как  самых дорогих гостей. За полированный стол усадили,
бренди   "Сток"  выставили,  девушек  симпатичных  пригласили.  Председатель
партийного комитета речи и тосты говорил - за мир и дружбу, а  Данте мне все
это переводил. В заключение нам подарили по значочку псиупскому  (земной шар
и серп с молотом -  все в ажуре), по  красной  книжечке,  где  история ПСИУП
описана. А мне  еще вручили  партийный билет,  куда  мою фамилию  вписали, и
объяснили, что теперь я почетный член ПСИУП с правом совещательного голоса и
они  меня приглашают на ежегодную конференцию, которая  состоится  через две
недели во Флоренции. К тому моменту я уже не сомневался, но грустно ответил,
что через две недели буду, вероятней всего, в Атлантическом океане.
     Потом нас повезли на двух машинах к судну, и Данте говорит:
     - А  знаешь, поехали ко  мне в  Римини.  Близко, шестьдесят километров.
Переночуем, жена рада будет. А утром я вас обратно - мигом. А?
     Но не мог я сказать "Б". Я сказал:
     - Рад бы, да нельзя. Служба, дружище!
     Он вздохнул, и я вздохнул, и мои мальчики - тоже.
     У ворот  завода  стояла охрана,  и своих она внутрь  не пропустила.  Мы
долго прощались у фонаря, обнимались  и  целовались так шумно и  весело, что
даже суровые карабинеры заулыбались, но все равно своих на завод не пустили.
     А я разделся в каюте и пошел рассказывать капитану про наши похождения.
Капитан был лихой мужик, но  и то крякнул: "Ладно, завтра узнаем, что это за
ПСИУП".
     Все обошлось, местные ребята-коммунисты  похвалили псиупцев,  а значок,
красную книжку и  свой партийный билет  я сдал в  судовой музей, где  разные
подарки судну коллекционировались.
     Я и сейчас не сомневаюсь, что Данте - хороший человек, и  вспоминаю его
гораздо чаще, чем того неаполитанского красавца с дубинкой.

     Что еще я могу рассказать об Италии?
     Про Флоренцию  хорошо бы поведать,  про то,  как там много  старины,  -
нигде, вероятно,  нет такого, чтобы на  столь ограниченном пространстве было
собрано  столько  великолепных,  красивейших,  непревзойденных,  уникальных,
разноцветных, бронзовых, мраморных, кирпичных  памятников старины.  Но разве
сумею  я передать  впечатление  ошарашенности от всего тамошнего великолепия
так  точно  и кратко,  как  это сделал  К.Чапек,  который остановился там  у
афишной тумбы и  долго думал, какой  гений  архитектуры  -  Брунеллески  или
Камбио - ее соорудил? Или как замирает душа, когда смотришь с  вершин холмов
Боболи на море красных черепичных  крыш, золотистых куполов, розовеющего под
сентябрьским солнцем мрамора палаццо?
     И  как рассказать про  Венецию -  мартовскую, пустынную,  отдыхающую от
галдящих бесцеремонных туристских толп, про ее каналы, тихие, темно-зеленые,
а под  мостами - таинственно черные,  про мавританскую  причудливую  красоту
собора  Святого Марка и строгую стройность Дворца Прокураций, про редкие уже
гондолы с иззябшими, съежившимися, несчастными гондольерами? Или про то, как
много  тут  делалось  когда-то для удобства отправки  людей  в  мир иной,  -
например, про  узкие дырки-щели в стенах  домов и в каменных  оградах, через
которые тыкали шпагой неугодных  правителям  граждан республики и сталкивали
их в каналы?