февральские сумерки надвигаются.  Увлекательно,  хоть и голодновато: деньжат
на питание нам, конечно, не хватало.
     ...До  вельбота оставался еще  час, и мы зашли в  кафе у  причала, хоть
кока-колы попить. Сидим в уголку, тянем "коку" и мечтаем о прошедшем обеде и
грядущем  ужине.  У  стойки  худощавый дядя, все на нас  поглядывает.  Потом
подходит и спрашивает:  "Из  Москвы?"  По-русски,  между  прочим.  Когда  за
рубежом заговаривают  по-нашенски, срабатывает наша врожденная бдительность.
Поэтому я ему отвечаю холодно и сухо, что  мы  приплыли в  итальянский  порт
Равенна  из советского порта Ленинград.  А он  еще больше  радуется,  кивает
головой: "В Ленинграде тоже был!"  И подмигивает. Мне уже  стало тревожно, а
он руку сует и называет себя: "Данте!" Поскольку я час назад  водил  ребят к
месту  захоронения величайшего  поэта, машинально спрашиваю: "Алигьери?"  Он
грохнул,  назвал другую  фамилию и  объяснил,  что недавно вернулся из СССР,
куда ездил  по приглашению наших журналистов, а  сам  работает  в  миланской
газете  и сейчас едет домой в  город  Римини (тот самый, где  жила красавица
Франческа).  Далее  мы с  ним  изъяснялись на смешанном  итало-англо-русском
наречии,  но получалось довольно сносно. Привожу  его высказывания, как  они
мне запомнились.
     - Я вам хочу п  о с т а в и т ь! - сказал Данте.-  Когда  в России был,
мне ваши ребята каждый день с т а в и л и. Спал под столом.
     Я задумался. Вообще-то нам не рекомендуется  угощаться за рубежом.  Тем
более - принимать угощение от малознакомых лиц да еще на голодный желудок.
     -  А ты  не  сомневайся,  - угадал  мои мысли  Данте.  -  Я хороший.  В
партизанах был, с "бошами" воевал. Вот их автограф.
     И задирает рубаху. На голом загорелом животе я вижу три шрама-дырочки.
     - И живой? - не удержался я.
     Он опять захохотал:
     - Еще как! Двух римских пап пережил. И двух "бамбин" сотворил.
     Поставил он нам по стопочке виски. А я на  часы взглянул. Он  заметил и
говорит:
     - Слушай, не торопись. У  меня машина, я  вас на  судно  отвезу. Только
сначала приглашаю отобедать.
     Если б не его улыбка и не три дырки в животе, я бы отказался. И если  б
не было у него таких честных, веселых и ясных глаз.
     И  мы  отобедали.  Запихал он нас  четверых в свою старенькую "ланчию",
отвез  в ресторан. Хозяин,  узнав,  что  мы  советские,  тоже  заулыбался  и
обслужил нас собственноручно, быстро-быстро.
     Мальчики мои лопали - дай  боже, по два макаронных пудинга метанули, не
считая мясного и десерта.  Вино какое-то особенное марочное притащил хозяин,
в маленьких графинчиках с оплеткой  из  соломки. Закончили  ликером  и кофе.
Осоловели мы, конечно.
     Тут Данте  извинился  и побежал к  телефону.  Стыдно признаться,  но  я
насторожился: а вдруг рванет отсюда или в полицию позвонит,  не платят, мол.
Но он вернулся и говорит:
     -  Слушай, поехали к моим  друзьям по  партии. Я их предупредил, ждут в
районном управлении. Вы у нас будете первыми советскими гостями.
     -  Какая партия? -  рубанул я с  плеча. - А то я  у вас на предвыборных
плакатах насчитал их штук сорок.
     -  ПСИУП,  -  отвечает  он.  -  Партия пролетарского  единства. Мы  еще
молодые, пять лет, как организовались. А вообще - голосуем за коммунистов.