вроде  бы и  хватит, достаточно  их было, разных  дорог, которые много  тебе
дали, но на которых ты немало и потерял...
     А  потом  - самолет, рывок на  старте, мелькание  бетонных плит, крутой
подъем, и  вечный протест тела против полета ("Рожденный ползать - летать не
может..."),  Одесса, парная вечерняя духота, и опять - темная  земля  внизу,
кусок темного  моря, и два часа  впереди и слева по курсу горит  и не гаснет
прозрачная  голубая  заря. А перед Таллинном под крылом  возникла клубящаяся
толща  туч,  вдали  - предостерегающее  полыхание  молний, и двадцать  минут
тряски под легкое шипение моторов.
     Вынырнули  прямо  над моим  домом:  озеро Харку,  как  стальная тусклая
плита, дождь, лужи на асфальте...

     И на дороге, сулящей тебе столько интересного и нового, неминуемо опять
задумываешься о многом. Ну, например: за что тебе эта удача и  почему другие
люди - твои близкие, родные, дорогие - всего, что тебе предстоит, не увидят.
Когда еще  была жива мама, я  ни о  чем так  не мечтал, как о фантастической
возможности хоть разок, хоть на  часик показать ей то, что видел, - невесомо
парящую в сизой дымке громаду Везувия, дорогу в Париж в золотых августовских
полях Нормандии, сам Париж - величественный и уютный.

     Когда я ехал  в Париж, маме оставалось  жизни неделя. Вернуться домой и
увидеть  ее  я  еще успел, а  рассказать  всего - времени не хватило. Может,
чтобы не быть должным другим людям, я и делаю эту книгу...
     От всяких  таких мыслей избавляешься под влиянием житейских отвлечений.
Жизнь  сама  оберегает  нас  от  излишнего  самокопания,  от  глухой   тоски
неразрешимости.

     ...Три  дня в  Таллинне  заполнены хлопотами:  направление получить,  с
начальством  договориться,  паспорт  морской  выписать.  Оспу  еще не забыть
привить, а то в рейс не пустят, чемодан собрать. И когда встречаешь знакомых
и говоришь, куда собрался, становишься объектом  жгучей  зависти.  Нехорошо,
конечно, вызывать  зависть,  но это  пробуждает в  тебе чувство,  похожее на
гордую радость:  они все остаются в привычном,  твердо ограниченном кругу, а
ты  вот  отбываешь в иные сферы,  недоступные  другим,  но зато  вдвойне  им
желанные, как Остапу Бендеру Рио-де-Жанейро, где люди гуляют в белых штанах.
     И это тоже помогает перебороть  инерцию  сухопутного житья  и перенести
неизбежную   боль  разлук.  Впрочем,  еще  важнее  другое:   покидая  берег,
избавляешься от всей его суеты, от кучи мелких и крупных забот.
     Подозреваю,  что  так обстоят  дела  и  у  кадровых моряков. Во  всяком
случае, твердо знаю, что для штурманов и  капитанов  отход из  родного порта
приписки почти всегда отраден, и вздыхают они на отходе облегченно, чуточку,
конечно, стыдясь этого и приводя в негодование жен.  Сутки или двое на судне
после выхода стоит полная тишина, и люди, отстояв вахту, запираются в каютах
и  почти  не общаются в свободное время (разве что когда надо "добавить")...
Хотя кто скажет, о чем они там думают?

     И вот, уже в Ленинграде, еду на такси в порт. Сразу с двумя капитанами:
они меняются перед этим рейсом. Капитаны оживленно беседуют, их разговор мне
очень нужен и интересен. Борис Васильевич советует: "Гена, в Балтиморе лучше
брать ящики на третью палубу.  Хорошо получается -  триста тысяч долларов. В