кого любится. Я прощаю Вас! Генрих".
      Положив  записку	на  видное  место, он вышел из комнаты,
подавляя последний вздох.
      Из  Лувра  он прямо отправился в лавочку Рене. Герцог был
очень  бледен  той  нервной  бледностью,  за которой скрывается
сильное  бешенство,  но  его взгляд был спокоен, и губы кривила
грустная улыбка.
      -Рене!  -  сказал  он.-  Я  уезжаю  из  Парижа и хотел бы
повидать тебя перед отъездом.
      -Ваше высочество, поверьте...
      -Я  хотел видеть тебя, потому что скоро, как я и надеюсь,
события  объединят  нас  так  же, как они объединили нас в этот
вечер... Сир де Коарасс едва ли умрет; он молод...
      -Черт! - с яростью крикнул Рене.
      -Да,  он не умрет, и потому должен настать день, когда мы
с ним встретимся лицом к лицу...
      -Господи! - с глубочайшим презрением сказал Рене.- Какой-
то Коарасс, провинциальный дворянчик...
      Герцог   сморщил	 брови,   а   затем,  желая  как-нибудь
объяснить,  почему  именно сир де Коарасс казался ему, герцогу,
достойным   противником,   и   при   этом   не	 выдать   тайны
действительного имени мнимого "мелкого дворянчика", сказал:
      -Он   беарнец  и	олицетворяет  в  моих  глазах  Наварру.
Выслушай меня как следует, Рене! Наступит час, когда католики и
гугеноты  разделятся  на  две враждебные партии. Я не знаю, кто
будет вождем последних, но клянусь тебе, что с сегодняшнего дня
я  проникаюсь непреклонной ненавистью к кальвинистам и стану их
безжалостным истребителем!
      Не  желая  вступать в дальнейшие объяснения, герцог пожал
руку Рене, переступил порог лавочки и исчез в ночном мраке.
      Через  час  после этого он скакал по направлению к городу
Нанси,	унося  в  глубине своего сердца смертельную ненависть к
Генриху,  будущему королю Наварры, добившемуся любви Маргариты,
которую он, Генрих Гиз, так любил.