Как возникло Это, не стану придумывать, наверное,  оно  всегда  возникает
никак, но Галя потащила меня к кровати, быстро сняла трусики, и мы  упали  в
туман. И мы с ней, я - впервые, а она -  нет,  проделывали  это  генетически
вечное движение - туда-обратно, и не могли закончить его, потому что  просто
были еще к Этому не готовы. И никакого чувства,  вроде  пусть  даже  детской
любви, кажется, не было, и никакой романтики, потому  что  рядом  (это  была
даже не кровать, а что-то вроде полатей) расположились в  такой  же  позиции
брат Борька с армянской девочкой, которая все  глядела  на  меня,  и  Борька
спросил, чуть-чуть с армянской издевкой:
   - Хочишь с ним?
   И она смущенно ответила, без акцента:
   - Да...
   Я чувствовал себя секс-символом того первого бала. И  больше  никогда  не
повторилось, как мимо пролетело! Да это и было ничем.
   А назавтра, таким же вечером, чем-то  все-таки  растормошенный,  я  снова
возник возле Галькиного дома. Она  только  глянула  мельком  своими  черными
глазами  ("Ох,  эти  черные  глаза!")  и  продолжала  играть  в  классики  с
подружками, подбивая битку. Биткой была  баночка  из-под  крема  "Нежность".
Ревновала?
   Вы можете сказать, что не было такого крема, а был совсем другой! На  что
я вам уже заметил, что я - не нотариус. И вполне возможно, что не было  того
вечера, пахнувшего сиренью, вчерашней, как теперь говорят, виртуальной нашей
любви с соседской девочкой Галькой.
   А может быть, и самой этой Гальки, озорной, испорченной и  ни  в  чем  не
виноватой в свои  двенадцать  лет.  Она  такой  и  осталась  в  моей  памяти
навсегда, а я стал старым, но до сих пор проявляю нормальный интерес,  когда
вижу красивую женщину, а некрасивых женщин, я думаю, не бывает! И  ничто  не
застит мне глаза. И дедушка Ленин, любимый  вождь  пионеров,  который  умер,
когда ему было на целых двадцать лет меньше, чем мне теперь, сказал бы о нас
с  Галькой:  "Правильной  дорогой  идете,  товарищи!"  Со  своей  знаменитой
картавинкой, придававшей его словам обманчивую достоверность.
   Да простит меня за мой предательский рассказ Галя, хотя, если  честно,  я
думаю, что ее, равно как и меня, давно уже нет на этом свете.
   МИХАИЛ ТАНИЧ
   Дед по отцу был набожным евреем-ортодоксом, по молодости то  ли  учитель,
то ли раввин, не знаю, а может быть, даже  и  писатель,  но  я  застал  его,
человека девятнадцатого века, уже  на  излете  его  старости.  Он  постоянно
молился,  развесив  до  полу  свои  молитвенные  причиндалы,  и  смущал  мое
пионерское сознание гравюрами работы  некоего  Гюстава  Доре  из  роскошного
издания Ветхого Завета. Гравюры тоже не вдохновляли пионера-безбожника Мишу,
устремленного всем своим существом на чужие ворота: две стопки портфелей  на
шести или семи шагах - это уж как договоришься!
   Даже семейная легенда  о  том,  что  дедушка  близко  знал  самого  Шолом
Алейхема и что будто бы именно у него во время  погромов  в  Одессе  сгорела
доверенная на хранение библиотека  уехавшего  в  Штаты  писателя,  даже  эта
красивая легенда не могла поднять в моих глазах авторитет человека,  который
верит в Бога, прости, Господи, меня нынешнего!

   Во мне всякого до черта,
   От неподвижности