прошлое. Особенно в годах, когда впереди уже почти ничего не остается. И
оглянувшись назад, в свои годов этак за пятьдесят, увидел я, что вполне гол
и нищ. И кроме государственной квартиры и пары пиджаков, ничего "не накопили
строчки" - ну, плюс минимальный автомобиль "Жигули" красного цвета. А ведь
согласно народной мудрости человек должен посадить дерево, ну и так далее.
И прогуливаясь и год, и другой по Рижскому взморью, в Юрмале, влюбились
мы с Лидушкой в эту райскую с поправкой на прохладу землю, и дерево свое
решили посадить именно здесь, а не в какой-нибудь Малаховке.
Было у меня (как и набежало, не знаю) тысяч двадцать пять советских,
твердых тогда рубликов - сумма явно недостаточная для покупки серьезного
дома, а так, для домика. И мы такой нашли - по вкусу и по деньгам. Бунгало
постройки шестидесятых годов, двенадцать соток, яблони и маленький лесной
пруд с карасями. Что еще требуется? Требуется стишок.
Простыл.
Ангина - не ангина,
А может, вовсе ничего?
И вот сижу я у камина,
Прошу заметить, своего.
Камин,
Тебе я благодарен,
Но как же ты
Узнать не мог,
Что я не этот
Рижский барин,
А тот уральский
Кострожог?
Играй-постреливай
Дровами,
Чтоб душу мне
Развеселить,
И пусть из искры
Будет пламя,
Но так,
Чтоб дачу не спалить.
И вот сижу я у камина, и гляжу - куда? Назад. Что у меня там было? Все
было, а ничего не было. До тридцати трех, как Илья Муромец, сидел я на печи.
Печь была ни к черту - советская печь: война и тюрьма плюс поражение в
правах. А теперь у меня - свой домик, любимая жена (то есть она же и
любовница), несметное количество яблок в августе, некому раздать: друзья
далеко, в Москве и в Америке. Письменный стол, полнейшая муравьиная тишина,
слышно, как летают пчелы, опыляя мои яблони. И где-то вдали прошумит
электричка, а чуть дальше бьется в песчаный пологий берег балтийский
свинцовый прибой.
Это море - другое,
Не такое, как то,
Где и грохот прибоя
Мне - как песня кинто.