С Урала, с повала -
   Вот с этих фронтов.
   Со справкой,
   А все же
   И с чувством вины,
   Что очень уж долго
   Я еду с войны.
   Вот уж что впилось в меня навсегда, так эти  пять  селедок  сорта  "залом
астраханский", выданных мне вместе с литерным билетом на дорогу домой.  Куда
- домой, ведь никакого дома на земле у меня пока еще нигде не  бывало!  Были
съемные углы, казармы, окопы, тюремные камеры и карцеры, бараки и пересылки.
   Залом астраханский просачивался  сквозь  три  газеты,  в  которые  я  его
обернул, и был вкусен до того, что его было как-то  жалко  есть.  Я  как  бы
предчувствовал, что вскорости рыбка  эта  исчезнет  со  стола,  думаю,  даже
кремлевских приемов. Куда она исчезла, кому  она  мешала,  в  какой  Красной
книге потерялись ее следы? Ведь была же, не  только  во  времена  "Сказки  о
золотой рыбке", а только что, на затерянном в тайге  продскладе  ГУЛАГа!  Но
нет ее, а то, что продается в магазинах под этой  фамилией  -  оно  даже  не
однофамилица селедки залом! Так пусть здесь будет ей памятник, в этой книге,
как сгинувшему с лица земли динозавру.
   Прощай навсегда, несговорчивый с людьми север - поезд везет меня  на  юг,
по Уралу, насквозь пропахшему  ядовитыми  запахами  Кизиловских  терриконов;
пустой поезд, в нем начинался  путь  в  новую  жизнь  редко  освобождавшихся
узников усольских лагерей - из тайги, которую рубить не вырубить еще  триста
лет при любом старании каждой следующей администрации добавлять лесорубов. В
этом поезде я еще зэк.
   А вот в следующем, из Перми в Москву, я очень стараюсь почувствовать себя
бывшим зэком: я  нарезаю  свой  залом  и  угощаю  соседей  по  плацкартному,
довольно уютному, а мне, после барака, кажущемуся верхом комфортности вагону
(читай стихотворение). У меня и челочка каким-то образом выращена к свободе,
и прикид на мне - вельветовая курточка на молнии,  и  речь  моя  старательно
избегает привычного мне за шесть лет "бля буду".
   Народ в вагоне - сплошь  новые  люди,  изменилась  одежда,  разговор,  на
девушках - ботиночки с меховой опушкой. Я все это вбираю, и девушки  кажутся
мне сплошь красавицами. Какое  все  же  счастье  -  родиться  с  нормальными
запросами, что бы там ни утверждали модные  сейчас  опровергатели  божеского
устройства мира.
   Еду к маме,  прожившей  на  Украине  удивительным  образом  всю  немецкую
оккупацию, да так там  и  застрявшей,  в  какой-то  ни  на  одной  карте  не
значащейся Кураховке, на юг, через Москву. Но перед  городом  Орехово-Зуевом
кондуктор возвращает мне мой билет - филькину грамоту и объявляет,  что  мне
придется выйти и пересесть на поезд, идущий в Егорьевск, а  далее  пересесть
на поезд, идущий в Воскресенск, и таким хитроумным способом объехать  Москву
вокруг, чтобы не дай Бог, я, не пересевший в эти поезда, прямо на Курском  в
Москве не совершил бы террористического акта. Вот какие  умники  работали  в
Москве, в Главном управлении лагерей.
   И вполне возможно, что стол этого иезуита стоял  рядом  со  столом  того,
другого, придумавшего инструкцию - подарить мне мои заветные 92  дня  лишней
свободы.