И братва обещала
   Не снимать с общака.
   ПРОЩАНИЕ С КНИГОЙ
   Вот и рассказана еще одна жизнь. Не знаю - зачем? Может быть, для внуков.
Для вас - еще одна, а для меня - моя, единственная, не та, что могла быть, а
та, которая была. Была, и почти что прошла. Вот лежит стеклянный флакончик с
нитроглицерином, и, когда прижмет, протягивает мне руку и переводит, как  по
тому - помните? - висячему Лидочкиному мосту через Волгу, сюда, обратно.
   И продолжается жизнь. И я думаю, что никому я не враг, никакому народу  и
ни одному человеку. Ни об одном, которого видел глаза в глаза,  не  подумал,
что это - враг. Разве что по запарке, когда очень уж мешали забить гол,  так
ведь тоже понимал, что это несерьезно.
   Я немножко выдумал себя как большого футболиста,  ни  в  каких  серьезных
командах я не играл, но навсегда во мне - сами мгновения,  когда  забивается
гол, это ощущение сохранилось и в жизни, и в работе. Забить!
   Может быть, я выдумал себя и как большого писателя, хоть и  знаю  всем  и
себе цену. Но когда слышу, как вы поете мои песни, совсем не ведая, что  они
- мои, по-собачьи скулит от радости мое сердце.

   Я не знаю своих истоков -
   Из чего, превратясь в реку,
   Из каких родников и сроков
   Средь лесов и годов теку.

   Ни с какою рекою рядом,
   Ни в соседстве ином каком,
   Ни с какой скалы - водопадом,
   Ни с какой воды - ручейком.

   И хотя небольшим потоком,
   А по камешкам, по песку,
   Благодарный своим истокам,
   Русло выглядел - и теку.
   КОНЕЦ ПОСЛЕ КОНЦА
   Это у жизни - один конец, а у книжек - сколько угодно.
   Ну, отпустил меня Склиф с призраком надежды  -  вроде  как  полегчало.  И
знали они, конечно знали, что это самообман. Чудес не бывает.
   Едва успело ТВ-6 снять о нас с Лидочкой получасовку "Даже звезды не  выше
любви", как потребовалась еще одна съемка - в кардиологическом госпитале им.
Вишневского: а что там у меня в сердце действительно происходит?
   А происходит там безобразие:  ствол,  откуда  снабжается  кровью  сердце,
закрыт на восемьдесят процентов бляшкой. И струйка жизни моей тоньше  иголки
для пришивания пуговиц, и за саму мою жизнь никто не даст  и  пачки  сигарет
"Мальборо".
   В ней, в этой бляшке, твердой, как пепельница, - и весь футбол, и  Первый
Белорусский фронт, и ночные разговоры со следователем Ланцовым, и карцеры, и
все триста съеденных  любимых  пирожных  "Наполеон"  с  заварным  кремом,  и
разногласия  наши  с  самой  дорогой  мне  женщиной  Лидочкой.   Такая,   по
расшифровке, встала поперек сердца запруда! Вот и решайте, говорят, жить вам
или не жить... А между жить и не жить - предстоит операция на  остановленном