открыл Америку и  как  он  мучился,  пока  не  выцыганил  у  Фердинанда  с
Изабеллой деньги на корабль, а потом матросы  устроили  ему  бунт.  Никого
особенно этот Колумб не интересовал, но ребята всегда  приносили  с  собой
леденцы и резинку, и в этой аудитории так хорошо  пахло.  Так  пахло,  как
будто на улице дождь (хотя дождя, может, и не было), а ты  сидишь  тут,  и
это единственное сухое и уютное место на  свете.  Любил  я  этот  дурацкий
музей, честное слово. Помню, сначала мы проходили через индейский  зал,  а
оттуда уже в аудиторию. Зал был длинный-предлинный,  а  разговаривать  там
надо было шепотом. Впереди шла учительница,  а  за  ней  весь  класс.  Шли
парами, у меня тоже была пара. Обычно со мной ставили одну девочку,  звали
ее Гертруда Левина. Она всегда держалась за руку, а рука у нее была липкая
и потная. Пол в зале был плиточный, и, если у тебя в руке были  стеклянные
шарики  и  ты  их  ронял,  грохот  подымался  несусветный  и   учительница
останавливала весь класс и  подходила  посмотреть,  в  чем  дело.  Но  она
никогда не сердилась,  наша  мисс  Эглетингер.  Потом  мы  проходили  мимо
длинной-предлинной индейской лодки - длинней, чем три "кадиллака", если их
поставить один за другим. А в лодке сидело штук двадцать индейцев, один на
веслах, другие просто стояли, вид у  них  был  свирепый,  и  лица  у  всех
раскрашенные. А на корме этой лодки сидел очень страшный человек в  маске.
Это был их колдун. У меня от него мурашки бегали по спине, но все-таки  он
мне нравился. А еще, когда проходишь по этому залу и  тронешь  что-нибудь,
весло там или еще что, сразу хранитель  говорит:  "Дети,  не  надо  ничего
трогать!", но голос у него добрый, не то что  у  какого-нибудь  полисмена.
Дальше мы проходили мимо огромной  стеклянной  витрины,  а  в  ней  сидели
индейцы, терли палочки, чтобы добыть огонь, а одна  женщина  ткала  ковер.
Эта самая женщина, которая ткала ковер, нагнулась, и видна была ее  грудь.
Мы все заглядывались на нее, даже девочки - они еще были  маленькие,  и  у
них самих никакой груди не было, как у мальчишек. А перед самой  дверью  в
аудиторию мы проходили мимо эскимоса. Он сидел над озером, над прорубью, и
ловил рыбу. У самой проруби лежали две рыбы, которые он поймал. Сколько  в
этом музее было таких витрин! А на верхнем этаже их было еще  больше,  там
олени пили воду из ручьев и птицы летели зимовать на  юг.  Те  птицы,  что
поближе, были чучела и висели на  проволочках,  а  те,  что  позади,  были
просто нарисованы на стене, но казалось, что все они  по-настоящему  летят
на юг, а если наклонить голову посмотреть на них снизу вверх, то  кажется,
что они просто мчаться на юг. Но самое лучшее в музее было то, что там все
оставалось на своих местах. Ничто не двигалось. Можно было сто  тысяч  раз
проходить, и всегда эскимос ловил рыбу и двух  уже  поймал,  птицы  всегда
летели на юг, олени пили воду из ручья, и рога у них  были  все  такие  же
красивые, а ноги такие же тоненькие, и эта индианка с голой грудью  всегда
ткала тот же самый ковер. Ничто не менялось. Менялся только ты сам.  И  не
то чтобы ты сразу становился много старше. Дело не в том. Но ты менялся, и
все. То на тебе было новое пальто. То ты шел в паре с  кем-нибудь  другим,
потому что прежний  твой  товарищ  был  болен  скарлатиной.  А  то  другая
учительница вместо мисс Эгленингео приводила класс в музей. Или  ты  утром
слышал, как отец с матерью ссорились в ванной. А может быть, ты увидел  на
улице лужу и по ней растекались радужные пятна от бензина. Словом, ты  уже
чем-то стал _н_е _т_о_т - я не умею как следует объяснить, чем  именно.  А
может быть, и умею, но что-то не хочется.
     На ходу я вытащил из кармана охотничью шапку и надел ее. Я знал,  что