форме и..." - И он уже улыбался Максиму.
   - ...Мы едем прямо на съемки, так получилось, снимаем сегодня...
   - Погода?
   - Погода.
   - Дядя у тебя занят сегодня?
   - Конечно. Но даю тебе две минуты на родственные поцелуи, и все.
   Встретишься с ним вечером, наговоришься.
   Они поднялись на  лифте  в  паркинг  и  погрузили  нетяжелый  чемодан
Максима в машину.
   - Почему вечером?
   - Сразу  после  своей  сцены  он  должен  уехать  к  дочери,  у  него
"родительский день". А потом он вернется - ради тебя, заметь, обычно  он
ночевать остается у дочери.
   Они выбрались из спирали паркинга и выехали на шоссе.
   - После съемок я отвезу тебя к Арно, примешь  душ,  отдохнешь.  Я  не
буду вам мешать сегодня, вам есть  о  чем  поговорить.  Только,  Максим,
предупреждаю: ему нельзя пить. Ни капли. Ты небось водку привез?
   - Угу.
   - Арно даже не говори! Кстати, ты выяснил вашу степень родства?
   - Да. Представь себе, он таки мой дядя. Пятиюродный.  Я  тебе  покажу
наше генеалогическое древо, Я привез.
   - А план сценария привез? Максим кивнул.
   - У нас леса уже облетели, - сказал он,  глядя  на  расписную  кромку
леса, летевшую вдоль скоростной дороги. - Любопытно,  у  вас  почти  нет
красного цвета в листьях, только желтая гамма. У нас осенью леса  яркие,
пурпурные...
   Он   замолчал,   поглядывая   на   опрятные,   ухоженные,   полосатые
ван-гоговские поля, взбегавшие по холмам.  Многие  были  уже  убраны,  и
желтые круглые рулоны плотно упакованного сена вздымались на оголившейся
земле  нелепыми  гигантскими  колесами,  будто  соскочившими  с   телеги
Гаргантюа, недавно тут проезжавшего. На других полях что-то  еще  росло,
зеленело вовсю, словно не осень стояла на дворе и  будто  не  зима  была
впереди. Ничего от российской осенней печали,  от  раскисших  дорог,  от
зябнущих  жалких  глин  с  мокрыми  бесцветными  стогами,  от  улетающих
крикливых стай и уходящего  тепла  -  ничего  от  прощания  с  жизнью  и
предсмертной тоски русской осени...
   - Денек как подарок, а?
   - То, что мне нужно, - отозвался Вадим. Он покосился на русского.
   Веселые  серые  глаза,  всегда  с  каким-то  неуловимым   выражением:
смешливо-нахальные и простодушно-ласковые  одновременно.  Рыжеватые  усы
топорщатся  в  улыбке.  От   него   веяло   энергией   и   беспечностью.
Молодостью... "Ему все как подарок, - думал Вадим.  -  Склад  характера?
Или уверенное сознание своего таланта, дающее вкус  к  жизни?"  То,  что
Вадим утратил... Максим и в фильмах своих такой - камера словно ласкает,
лелеет, нежит каждую деталь. И все, до сих пор  пустячное  и  банальное,
становится событием искусства: солнечный зайчик, уместившийся  в  ямочку
на нежном женском подбородке; бисерная россыпь капелек пота над налитым,
как спелое яблоко, ртом; просвечивающее дорогим фарфором маленькое ушко;
блик янтарного чая в тонкостенной фарфоровой чашке...
   Кадр, напоенный воздухом и светом,  вобравший  в  себя  бесконечность