ума таилось в этом сдержанном,  странном ребенке. Позже узнал это и отец. Он
был  растроган,  упрекал  себя  в  несправедливости,  в  невнимании к  Васе,
пробовал  ближе   подойти  к   ребенку,   нередко  подолгу  задумывавшемуся,
сосредоточенному;  но все-таки между отцом и сыном не установилось близости,
какая была с Колей.  Младший сын не то что боялся отца, а как будто стыдился
рассказывать,  что занимало его детское воображение, над чем он задумывался.
Коля, бывало, все сейчас расскажет, а Вася - нет, промолчит. Отец его любил,
но не так хорошо знал его,  как Колю.  И теперь, вспоминал отец, в характере
младшего сына  были странности,  приводившие отца в  недоумение.  Он  как-то
уединялся,  по временам задумывался,  бывал рассеян,  несообщителен. Вообще,
между  братьями  была  огромная разница  еще  в  детстве,  а  с  годами  она
обозначилась резче.  Коля блестящим образом кончил гимназию и  теперь кончил
университет. Он всем нравился своим открытым, веселым нравом. Вася занимался
хорошо,  но  далеко не  с  таким успехом,  зато  отлично знал математику,  к
которой имел пристрастие.  Товарищи,  как  рассказывал Вася отцу,  звали его
"нелюдимом" и "богомолом",  но у него были друзья, хотя и не все его любили.
В  университет он не пожелал,  а почему-то захотелось ему быть моряком.  Его
отдали в  морское училище,  но он там не кончил.  Вышла история,  о  которой
будет подробно рассказано в  свое время,  и  Вася приехал в  деревню.  Отец,
после этой истории,  еще  более привязался к  сыну и  предложил ему  выбрать
другую карьеру. Он стал готовиться в медицинскую академию, но все откладывал
поступать,  более читал разные книги,  чем учебники,  и  в последнее время с
каким-то увлечением занимался физической работой,  бродил по лесу, возился с
мужиками...  Вообще в  это  время в  нем,  по  наблюдениям отца,  происходил
какой-то перелом.  Отец не мешал сыну и не совсем хорошо понимал,  что такое
делается  с  юношей.   Чуялось  ему  веяние  чего-то  нового,   непонятного,
несимпатичного старику.
     Коля  ближе подходил к  отцу,  а  Вася  представлял для  него  какую-то
загадку.   Отец  объяснял,   впрочем,   странные  наклонности  сына  отчасти
знакомством с  Лаврентьевым,  а  отчасти  некоторым мистицизмом,  не  чуждым
характеру юноши. У него была полоса необычайной религиозности. Два года тому
назад,  пятнадцатилетним мальчиком,  Вася  писал отцу письмо,  которое тогда
поразило Ивана Андреевича...  "Со временем все это пройдет,  - думал отец. -
Коля повлияет на брата".
     - Оба они все-таки славные ребята!  -  проговорил вслух Иван Андреевич,
засыпая под утро.


     Он допил свой второй стакан,  обмениваясь короткими фразами с женой.  О
Коле отец не упомянул ни слова, и Марья Степановна обратила на это внимание.
Она  тоже  не  начинала разговора и  только  вскользь упомянула,  что  нужно
сегодня посылать на станцию, так она все равно сама поедет.
     - А меня не возьмешь? - засмеялся Иван Андреевич, понявший в чем дело.
     Марья  Степановна  в  ответ  тихо  улыбнулась.  Она  видела,  что  Иван
Андреевич не сердился больше на сына, и тревожный взгляд ее сменился обычным
кротким и радостным. Тотчас же она заговорила о том, какой обед она заказала
на случай,  если Коля приедет со вторым поездом,  а  не с  вечерним,  и  что
сегодня будет готов для Коли письменный стол, который она отдала починить, и
будут повешены новые занавески.
     - Ему  нужен большой стол.  Быть может,  он  здесь что-нибудь новенькое