ночевать домой, чтобы провести с женой и дочерьми воскресенье. Так было и на
этот раз.
 Разбуженный первыми взрывами, Шабловский  понял,  что  началась  война.
Быстро одевшись, они с женой взяли дочерей и спустились на первый этаж,  где
под лестницей уже испуганно сгрудились жившие в этом же доме женщины и дети.
 Оставив здесь  семью,  Шабловский  с  несколькими  другими  командирами
бросился в расположение полка. Как  я  уже  сказал,  этот  участок  крепости
находился совсем близко к границе, и огонь врага тут был  особенно  сильным.
Вокруг рвались снаряды  и  мины,  со  стороны  Буга  раздавались  пулеметные
очереди, и пули непрерывно свистели над головой.
 Казармы полка уже горели, и издали было  видно,  как  из  окон  второго
этажа, выбросив вниз матрацы, прыгают с винтовками в руках курсанты полковой
школы. Здесь и там босые, полуодетые бойцы бежали к земляным  валам,  где  в
казематах помещались склады с  оружием  и  боеприпасами.  Но  лишь  немногим
удавалось добраться туда - по  дороге  их  подстерегали  засевшие  в  кустах
фашистские  диверсанты,  которые  расстреливали  бегущих  из   автоматов   и
пулеметов. А вскоре первые отряды  переправившихся  через  Буг  автоматчиков
ворвались в расположение полка, хлынув через западные валы крепости,  и  все
усилия немногочисленных командиров  организовать  тут  единую  оборону  были
тщетными. Группы наших бойцов, здесь и там залегшие  на  валах,  засевшие  в
казематах, были отрезаны врагом друг от друга и вели борьбу самостоятельно.
 Отстреливаясь  от  гитлеровцев,  маленькая  группа  Шабловского  вскоре
вынуждена была отступить  назад,  к  домам  комсостава.  Здесь  их  окружили
автоматчики, и они  укрылись  в  том  самом  доме,  где  по-прежнему,  тесно
прижавшись друг к другу, прятались под лестницей жены и дети  командиров,  в
числе которых была и жена Шабловского с детьми.
 Поставив двух бойцов у входных дверей, Шабловский с  остальными  людьми
поднялся на чердак. Отсюда они могли через  слуховые  окна  вести  огонь  по
осаждавшим их автоматчикам, держа круговую оборону.
 Весь день они вели перестрелку с гитлеровцами, отгоняя их своим огнем и
ожидая, что вот-вот подойдет помощь. Кое-кто из людей в этих боях был ранен,
а у Шабловского оказалась простреленной рука, и находившийся здесь  полковой
врач Гаврилкин сделал ему перевязку.
 К вечеру атаки врага прекратились, но у осажденных почти не  оставалось
боеприпасов. Положение было безнадежным,  и  помрачневший  Шабловский,  видя
неминуемую  угрозу  плена,  несколько  раз  собирался  покончить  с   собой.
Товарищам с трудом удавалось удержать его от этого.
 За ночь автоматчики еще два или три раза пытались ворваться в  дом.  Их
отбили, но зато последние патроны оказались при этом истраченными, и  группа
Шабловского стала совершенно беззащитной.  Когда  наступило  утро,  дом  был
окружен плотным кольцом  гитлеровских  солдат,  а  потом  сюда  подошел  еще
немецкий танк. Все находившиеся здесь были взяты в плен. В руки врага  попал
и Шабловский со своей семьей.
 Немцы построили пленных в колонну и под усиленным конвоем  автоматчиков
погнали их в тыл, за Буг.  Посадив  на  свою  здоровую  руку  восьмимесячную
Светлану, Шабловский,  бледный  и  мрачный,  опустив  голову,  шел  впереди.
Коммунист, человек с обостренным чувством воинской чести, он, видимо, считал
несмываемым позором для себя вражеский плен и в душе глубоко сожалел, что не
покончил с собой, уступив уговорам товарищей.
 Раненые, обессиленные бойцы брели  за  своим  капитаном,  помогая  идти