застенографировано во время наших бесед.  Наступил  момент,  когда  я  снова
спросил его о том, что произошло с ним в плену и как случилось, что  он  был
обвинен в измене Родине. И тогда Филь подробно рассказал мне историю  своего
пребывания в гитлеровских лагерях и освобождения из плена.
 Захваченный врагами без сознания в развалинах крепости, он был  сначала
доставлен в лагерь  около  польского  города  Бяла  Подляска,  в  нескольких
десятках километров от Бреста. В этом лагере, разделенном колючей проволокой
на клетки, так называемые  "блоки",  под  открытым  небом,  почти  без  пищи
содержались многие тысячи советских солдат и  командиров,  попавших  в  руки
врага на разных участках фронта.
 Рана Филя заживала медленно, и последствия  контузии  еще  давали  себя
знать. Он только начал выздоравливать, когда гитлеровцы решили провести учет
пленных в том блоке, где находился Филь. Сначала пришел лагерный переводчик,
проводивший  предварительный  опрос.  Это  был  польский  еврей,   владевший
немецким языком, человек, который, впрочем, понимал,  какая  судьба  ожидает
его у фашистов. Он сочувствовал пленным и старался помочь им  в  меру  своих
возможностей.
 Спросив фамилию и национальность Филя, он отозвал его в сторону.
 - Слушай, у тебя очень удобная фамилия, - сказал он. -  Она  похожа  на
немецкую. С такой фамилией ты можешь неплохо устроиться. Скажи им, что ты из
обрусевших немцев или немец по отцу - "фольксдойче", как они  это  называют.
Тогда тебя освободят из лагеря, пошлют на легкую работу, а может быть,  даже
примут служить в германскую армию. А если скажешь, что русский,  тебе  будет
очень трудно.
 К  удивлению  переводчика,  Филь  даже  не  поблагодарил  его  за   это
предложение. Он только мрачно опустил голову и молча  отошел.  Но  внутри  у
него все кипело.
 Филь  понимал,  что  было  бы   бесполезно   объяснять   свои   чувства
переводчику, хотя тот искренне хотел помочь пленному.  Для  этого  человека,
воспитанного в панской капиталистической Польше, остались бы  пустым  звуком
все слова о чести и достоинстве советских людей, советских воинов. Разве мог
он, представитель совсем другого мира, догадаться о  том,  какое  возмущение
вызвали его слова  в  душе  этого  измученного,  босого,  голодного,  но  не
покоренного пленного в изодранной красноармейской гимнастерке! Разве мог  он
понять,  что   для   Филя,   коренного   русского   человека,   воспитанного
Коммунистической партией и Советской властью, выросшего в  рядах  комсомола,
сама мысль о том, чтобы выдать себя за полунемца, служить врагу, а тем более
надеть на плечи ненавистную фашистскую шинель, была нестерпимо унизительной,
чудовищно невозможной!
 На другой день пленных привели в дощатый  барак-канцелярию.  Человек  в
немецкой  военной  форме,  сидевший   за   столом,   положил   перед   собой
незаполненную карточку военнопленного  и,  приготовившись  писать,  резко  и
повелительно спросил ломаным русским языком:
 - Фамилия, имя, национальность?
 - Филиппов, - сказал Филь. - Александр Филиппов. Русский.
 Так Александр Филь стал на несколько лет Александром Филипповым,  чтобы
там, в плену, никто и никогда не подумал, что он может иметь какое-то,  даже
отдаленное отношение к врагам своей  страны,  своего  народа  -  к  немецким
фашистам.
 Рана его постепенно зажила, и он стал обдумывать план побега, как вдруг