также в клубе и в ограде бывшего польского штаба были оставлены лишь  группы
прикрытия.
 В  самую  темную,  предрассветную  часть  ночи  два   больших   отряда,
разделенных между собой трехарочными воротами,  готовились  к  броску  вдоль
всей линии северных казарм. Одной из этих групп прорыва командовал  полковой
комиссар Фомин. В то  же  время  часть  бойцов  под  командованием  Зубачева
занимала позиции у окон  второго  этажа,  готовясь  огнем  поддержать  атаку
товарищей.
 Отражаясь в спокойном ночном зеркале Мухавца, на противоположном берегу
то и дело взлетали цепочки  ракет,  и  в  их  колеблющемся  свете  за  рекой
виднелась черная стена земляного вала, занятого немцами.  Время  от  времени
оттуда, из-за вала, протягивались в сторону Центрального острова  светящиеся
пунктиры трассирующих пуль и доносились короткие очереди пулеметов, иногда в
ночном небе слышался свистящий шелест пролетающих над казармами снарядов,  и
во дворе громыхали взрывы. Стоя в простенках  между  окнами,  выходящими  на
Мухавец,  собравшись  группами  у  ворот,   бойцы   чутко   вслушивались   и
всматривались  в  очертания  противоположного  берега,   напряженно   ожидая
приказа. И когда, наконец, по всей линии атаки  со  скоростью  электрической
искры проносилась  команда:  "Вперед!"  -  люди  разом  бросались  на  мост,
выскакивали из окон на берег и, поднимая над  головой  оружие,  стремительно
шли по вязкому, илистому дну Мухавца - без выстрелов, без криков.
 Но им удавалось  выиграть  всего  несколько  секунд.  При  свете  ракет
противник почти  тотчас  же  обнаруживал  атакующих.  Огоньки  автоматных  и
пулеметных очередей сверкали по  всему  гребню  вала.  Мухавец  закипал  под
пулями, и на мост с двух сторон обрушивался густой огонь  пулеметов.  Только
тогда по всей линии атаки раскатывалось злое, яростное  "ура!",  раздавались
первые выстрелы, и бойцы  Зубачева  из  окон  казарм  начинали  обстреливать
огневые точки на валу.
 Удержать огнем этот первый натиск  атакующих  бойцов  было  невозможно.
Люди тонули в темной воде Мухавца, падали на мосту, но мимо  этих  убитых  и
раненых, сквозь стену  пулеметного  огня  неистово  рвались  вперед  другие,
строча из автоматов, забрасывая  гранатами  огневые  точки  на  валу.  Бойцы
врывались на вал, яростно  работая  штыками,  и  здесь  и  там  огонь  врага
оказывался подавленным.
 Но поблизости, за валом, у немцев наготове стояли подкрепления.  Свежие
роты  автоматчиков  бросались  на  помощь  своим,  и  тотчас  же  сказывался
численный   и   огневой   перевес    противника.    Продвижение    атакующих
приостанавливалось, и командиры, видя, что дальнейшие попытки привели  бы  к
большим и напрасным потерям, отводили остатки своих отрядов назад, за  реку.
Удрученные неудачей, подавленные  гибелью  товарищей,  люди  возвращались  в
казармы, чтобы на следующую ночь с еще большим упорством  повторить  попытку
прорыва.  Так  продолжалось  несколько  ночей  подряд,  но  с  каждым  разом
атакующих  становилось  все  меньше.   Противник   подтягивал   на   опасное
направление все новые силы, и кольцо осады уплотнялось. Но какой бы  дорогой
ценой ни оплачивались эти попытки, они были последней надеждой осажденных, и
в их отчаянном натиске выплескивалось наружу  все,  что  переполняло  сердца
бойцов, - неудержимая, ищущая  выхода  ненависть  к  врагу,  жгучее  желание
сойтись с ним грудь с грудью, поразить его своей рукой.
 Однако наступила ночь, когда всем  стало  ясно,  что  дальнейшие  атаки
приведут только к полному истреблению гарнизона и  ускорят  захват  крепости