В нашей маленькой столовой висел портрет моего деда Фокса. Он носил парик,
долгополый сюртук, очень высокий воротничок, черные чулки и башмаки с
огромными пряжками. Я ни малейшего желания не имел быть проповедником и
походить на деда.

Размышляя об этом, я заснул и не слышал конца разговора.

В ту весну дядя Уэсли прожил с нами только пять-шесть дней. Приехал он на
месяц, но как-то утром к нам явился Пьер Шуто, руководитель Меховой
компании, и долго беседовал с дядей. На следующий день дядя уехал в форт
Юнион, где он должен был занять место одного агента, недавно умершего.

Я вернулся к своим учебникам. Родители следили за моими занятиями строже,
чем раньше, и только по воскресеньям меня отпускали часа на два поиграть с
товарищами. В те годы мало было мальчиков-американцев в нашем городе. Почти
все мои приятели предками имели французов и по-английски говорили очень
плохо. Я научился говорить на их языке, и впоследствии это мне пригодилось.

Постараюсь рассказать в нескольких словах о том, что случилось в следующем
году. С тех пор прошло много времени, но и теперь, на старости лет, мне
тяжело об этом вспомнить. Зимой, в феврале, мой отец заболел оспой и умер.
От него заразились моя мать и я. Мать также умерла.

О смерти ее я узнал спустя много дней после похорон; и тогда мне самому
захотелось умереть. Я чувствовал себя одиноким и покинутым всеми, пока не
приехал за мной Пьер Шуто в своем великолепном экипаже и не отвез в свой
дом. Я жил у него до мая, когда в Сан-Луи снова приехал дядя Уэсли.

Дядя старался "держаться молодцом", но я видел, что на сердце у него
тяжело. Мы стали обсуждать вопрос о моем будущем.

- Том, - сказал он, - мне бы хотелось исполнить волю твоих родителей и дать
тебе образование. Придется послать тебя к Цинтии Мэйхью, которая живет в
Хартфорде, в штате Коннектикут. Твою мать она любила, как родную сестру.
Она тебя приютит и позаботится о твоем образовании.

Я расплакался и заявил, что если он отправит меня в Хартфорд, я там умру.
Неужели хватит у него духу отослать меня к чужим людям? Я захлебывался от
слез и не мог успокоиться, хотя мне было очень стыдно плакать при дяде.

Но и он был взволнован не меньше меня. Смахнув слезинку, он посадил меня к
себе на колени, ощупал мои руки и ноги, тонкие, как спички, и прерывающимся
голосом сказал:

- Бедный мальчик! Какой ты худенький и слабый! О твоем образовании мы еще
успеем подумать, а теперь я возьму тебя с собой, и ты поживешь у меня
год-два, пока не окрепнешь. Но мы упакуем твои учебники, а также книги
твоей матери, и ты будешь каждый вечер прочитывать несколько страничек.
Согласен?