Николая-угодника. Федор Иванович отвел взгляд от реки и, обернувшись к
освещенному  большому  зеркальному стеклу часовенки,  левой рукой чуть
приподнял  котелок,  а  правой  сделал   несколько   быстрых,   мелких
крестиков, незаметных со стороны.
 Эта многолетняя привычка  означала  у  него  как  бы  прощание  с
Петербургом. Ежели ему доводилось уезжать, не миновав часовенки, Федор
Иванович чувствовал себя так,  словно лишился благословения чудотворца
-  покровителя  странствующих.  А  Федор Иванович был суеверен.  Он не
любил начинать дело,  не перекрестясь. Его наблюдения говорили: всякий
раз,  когда  он  покидал  родной  город,  не  переглянувшись со святым
Николаем, дело у него либо вовсе срывалось, либо кончалось не так, как
он того хотел.
 На Невском,  возле   Екатерининского   канала,   Федор   Иванович
прикоснулся тростью к спине извозчика, и тот послушно остановился.
 - Подождешь,  - барственно  бросил  Федор  Иванович  извозчику  и
перешел  на правую сторону проспекта.  Там,  в маленькой кондитерской,
над  скромной  дверью   которой   было   золотыми   буквами   выведено
по-французски   единственное  слово  "Рабон",  Федор  Иванович  выбрал
нарядную коробку и приказал наполнить ее глазированными каштанами. Эти
каштаны  - специальность французского кондитера - тоже были для Федора
Ивановича чем-то вроде благословения Николы-угодника.  Без них  он  не
любил   приезжать   в   Москву.   Такова  была  многолетняя  традиция,
установившаяся в его отношениях с живущей  в  Москве  младшей  сестрой
Катей.
 Когда у  вокзальной  лестницы   носильщик,   подхватив   чемодан,
потянулся к пакету с каштанами,  Федор Иванович подал ему его с тем же
самым наставлением,  какое неизменно делал всякий раз у этих ступеней:
с пакетом следовало-де обращаться с осторожностью!
 Федор Иванович не любил брать билет на  городской  станции.  Сдав
вещи  носильщику,  он  всегда  сам  подходил  к кассе.  По курьерскому
поезду,  которым  ехал  Федор  Иванович,  и  по  всему  его   виду   с
уверенностью  можно  было  сказать,  что едет он не иначе как до самой
Москвы.  Не в Бологом же,  в  самом  деле,  сойдет  человек  в  эдакой
отличной  шубе,  держащий  под  мышкой  великолепную трость,  человек,
который так ловко,  не стягивая с руки перчатки,  вынимает из портмоне
шестнадцать рублей за билет!..  Все это было так.  Но всякий раз Федор
Иванович сам наклонялся к окошечку кассы и  доверительно,  так,  чтобы
его  мог слышать только кассир,  требовал себе билет первого класса до
Москвы, притом непременно с нижней плацкартой.
 В вагоне Федор Иванович осваивался быстро. Совершив два-три конца
по коридору и перекинувшись несколькими словами с проводником,  он уже
в  точности  знал,  кто  в  каком купе едет,  и в зависимости от этого
завязывал интересующие его знакомства. Из этих знакомств он решительно
никогда  не  извлекал какой-либо заметной для других пользы:  он даже,
как правило,  не принимал участия в  роббере  винта,  который  сам  же
организовал.  Быстро  и  умело  перезнакомив  между  собою пассажиров,
едущих в  двух  соседних  купе,  он  с  уверенностью  железнодорожного
завсегдатая    растворял    разгораживающую    эти    купе    складную
дверь-переборку.
 Самое большее,  что он себе позволял в разгар роббера, - подсесть