смерти трактовался, и в книгах, и устно, наверное, в десять тысяч раз чаще,
нежели вопрос о вашем состоянии до рождения. Между тем теоретически обе
проблемы одинаково важны для нас и законны; и тот, кто сумел бы ответить на
одну из них, тем самым решил бы и другую. У нас имеются прекрасные
декламации на тему о том, как наше сознание противится мысли, что дух
человека, который объемлет Вселенную и питает столько великолепных мыслей,
сойдет вместе с нами в могилу; но о том, что этот дух пропустил целую
бесконечность, прежде чем он возник с этими своими качествами, и что мир
так долго вынужден был обходиться без него, - об этом что-то ничего не
слыхать. И все-таки для сознания, не подкупленного волей, нет вопроса более
естественного, чем следующий: "Бесконечное время протекло, прежде чем я
родился, - чем же был я все это время?" Метафизический ответ на это,
пожалуй, был бы такой: "я всегда был я: именно, все те, кто в течение этого
времени называл себя я, это были я". Впрочем, от этого метафизического
взгляда вернемся к нашей, пока еще вполне эмпирической точке зрения, и
допустим, что меня тогда совсем не было. Но и с этой точки зрения в
бесконечности того времени, которое протечет после моей смерти и в которое
меня не будет, я могу утешаться бесконечностью того времени, в которое меня
уже не было и которое является для меня привычным и поистине очень удобным
состоянием. Ибо бесконечность до меня без меня так же мало заключает в себе
ужасного, как и бесконечность после меня без меня: они ничем не отличаются
одна от другой, кроме того, что в промежутке между ними пронесся эфемерный
сон жизни. И все аргументы в пользу загробного существования так же хорошо
можно применить и к бывшему прежде: тогда они будут доказывать
предсуществование, признание которого со стороны индусов и буддистов очень
последовательно. Одна лишь Кантона идеальность времени разрешает все эти
загадки, - но об этом у нас пока еще нет речи. Впрочем, из предыдущего ясно
уже одно: печалиться о времени, когда нас больше не будет, так же нелепо,
как если бы мы печалились о времени, когда нас еще не было, ибо все равно,
относится ли время, которое не наполняет нашего бытия, к тому, которое его
наполняет, - как будущее или как прошедшее.

Но и помимо этих соображений о характере времени, признавать забытое злом -
само по себе нелепо. Ибо всякое зло, как и всякое добро, предполагает уже
существование и даже сознание, - а последнее прекращается вместе с жизнью,
как прекращается оно и во сне и в обмороке; поэтому отсутствие сознания нам
хорошо известно, и мы знаем, что оно не заключает в себе никаких зол;
исчезновение же сознания, во всяком случае, - дело одного мгновения. Именно
так посмотрел на смерть Эпикур, и совершенно верно сказал он о ней: "Смерть
нисколько нас не касается", пояснив, что пока мы есть, нет смерти, а когда
есть смерть, ' то нет нас (Диоген Лаэрций, X, 27). Очевидно, потерять то,
отсутствие чего нельзя заметить, не есть зло; следовательно, то, что нас не
будет, должно нас так же мало смущать, как и то, что нас не было. Таким
образом, с точки зрения познания, нет решительно никаких причин бояться
смерти; но именно в познавательной деятельности состоит сознание, - :
значит, для последнего смерть не есть зло. И на самом деле, ' боится смерти
не эта познающая сторона нашего я: исключительно от слепой воли исходит
бегство от смерти, которым проникнуто все живущее. А для воли это бегство,
как ; я уже говорил, существенно именно потому, что это - воля к жизни,
которой (воли) вся сущность заключается в тяготении к жизни и бытию и