одни только отрицательные данные. В ней субъекту суждения мы приписывали бы
два противоречиво-противоположные предиката, - но только потому, что вся
категория последних к этому субъекту неприменима. Если же отказывать г ему
в обоих предикатах не вместе, а порознь, то дело принимает такой вид, как
будто бы этим утверждается предикат, противоречиво-противоположный тому,
который в каждом ;• данном случае за субъектом отрицают. Это объясняется
тем, что здесь мы сравниваем несоизмеримые величины, поскольку данная
проблема переносит нас в такую область, которая упраздняет время и все-таки
употребляет временные определения: следовательно, приписывать субъекту эти
определения или отказывать ему в них, - одинаково не-: верно. Другими
словами: эта проблема трансцендентна. В этом смысле смерть остается тайной.

Но, удерживая это различие между явлением и вещью в себе, можно выставить
утверждение, что человек, правда, как явление и преходящ, но на его
внутреннее существо эта бренность не распространяется и последнее, таким
образом, • неразрушимо, - хотя вследствие характерной для него элиминации
временных понятий ему и нельзя приписать никакой продолжительности. Итак,
мы приходим здесь к понятию такой неразрушимости, которая, однако, не имеет
временного характера. Это понятие, добытое путем абстракции, и мыслимо
только в абстракции: не подтверждаемое никакой интуицией, оно, собственно,
и не может быть доведено до отчетливой формы. Но, с другой стороны, здесь
следует указать на то, что мы, в противоположность Канту, не отрицаем
безусловно познаваемости вещи в себе, а знаем, что последнюю следует искать
в воле. Правда, мы никогда не утверждали, что обладаем абсолютным и
исчерпывающим знанием вещи в себе; напротив, мы очень хорошо видели, что
невозможно познать что бы то ни было таким, каково оно в своей
безусловности и внутренней сущности. Ибо коль скоро я познаю, я имею
известное представление; последнее же, именно потому, что оно - мое
представление, не может быть тожественно с познаваемым предметом, а
переводя его из бытия для себя в бытие для других, воспроизводит его в
совершенно другой форме, т.е. все еще должно быть рассматриваемо не иначе,
как явление данного предмета. Поэтому для познающего сознания, какими бы
свойствами оно ни обладало, всегда могут существовать одни только явления.
Это не вполне устраняется даже и там, что объектом познания служит здесь
мое собственное существо: ибо поскольку это существо попадает в поле моего
познающего сознания, оно оказывается уже только рефлексом моего существа,
чем-то от самого этого существа отличным, т.е. уже до известной степени -
явлением. Таким образом, поскольку я - познающее, в своем собственном
существе я имею только явление; а поскольку я сам - непосредственно это
существо, постольку я - не познающее. Ведь то, что познание - только
производное свойство нашего существа и обусловливается животной природой
последнего, - это я достаточно выяснил во второй книге. Строго говоря, даже
и волю свою мы всегда познаем еще только как явление, а не в ее
безусловной, внутренней сущности. Но именно в этой же второй книге, равно
как и в сочинении "О воле в природе", я обстоятельно показал, что когда,
желая проникнуть в недра вещей, мы покидаем все то, что нам дано лишь
косвенно и извне, и становимся лицом к лицу с тем единственным явлением, в
сущность которого нам дано заглянуть непосредственно изнутри, то как нечто
конечное, как ядро реальности мы безусловно находим в нем, этом явлении,
волю; и оттого мы признаем последнюю вещью в себе, поскольку она уже не