точка соприкосновения между трансцендентальной философией и этикой. Если
принять это во внимание, то мы поймем, что пробуждение от сна жизни
возможно только потому, что вместе с ним разрывается и вся его основная
ткань, - а последней служит самый орган его, интеллект со своими формами:
если бы интеллект оставался цел и невредим, то ткань сновидения продолжала
бы развиваться до бесконечности, - так прочно сросся он с нею. То же, что
собственно грезилось интеллекту, все-таки еще отлично от него, и только оно
останется. Бояться же, что со смертью погибает все, - это похоже на то, как
если бы кто-нибудь думал во сне, что существуют одни только сонные грезы
без грезящего человека. - Но если в смерти чье-нибудь индивидуальное
сознание находит себе конец, то стоит ли желать, чтобы оно опять
возгорелось и продолжало существовать до бесконечности? Ведь его
содержание, в большей своей части, а обыкновенно и сплошь представляет
собою не что иное, как поток мелочных, земных, жалких мыслей и бесконечных
забот, - дайте же и им, наконец, успокоиться! С глубоким смыслом писали
древние на своих гробницах: "ночной безмятежности" или "благого покоя".
Требовать же, как это часто делают, бессмертия индивидуального сознания для
того, чтобы связать с ним потустороннюю награду или кару, - это значит
только рассчитывать на соединимость добродетели и эгоизма. Но эгоизм и
добродетель никогда не подадут друг другу руки: они составляют полную
противоположность. Зато глубокую основу имеет под собою непосредственное
убеждение, какое рождается у нас при созерцании благородных подвигов, -
убеждение, что никогда не иссякнет и не обратится в ничто тот дух любви,
который побуждает одного щадить своих врагов, другого - с опасностью для
жизни заступаться за человека, никогда раньше не виданного.

Самый серьезный ответ на вопрос о загробном существовании индивидуума
дается в великом учении Канта об Реальности. времени. Именно в данном
пункте это учение особенно важно и плодотворно, потому что своими, хотя и
вполне теоретическими, но глубоко обоснованными взглядами, оно заменяет
положения, которые и на том, и на другом пути вели к абсурду, и сразу
устраняет самый волнующий из всех метафизических вопросов. Начало, конец,
продолжение - это все такие понятия, которые заимствуют свой смысл
единственно от времени и получают значение только при условии последнего. А
время между тем не имеет абсолютного бытия, не есть способ и склад
внутреннего существования вещей, а представляет собою только ту форму, в
которой мы познаем наше и всех вещей бытие и существо; отсюда следует, что
это познание весьма несовершенно и ограничено одними явлениями. Таким
образом, только к последним находят себе применение понятия прекращения и
продолжения, - а не к тому, что в них, этих явлениях, нам представляется,
т.е. не ко внутренней сущности вещей, в применении к которой эти понятия,
следовательно, больше не имеют смысла. Это видно уже из того, что на вопрос
о загробной жизни индивидуума, - вопрос, который вытекает из названных
понятий временного характера, - не может быть дано никакого ответа, и
каждое решение его в ту или другую сторону открыто серьезным возражениям. В
самом деле: можно утверждать, что наше внутреннее существо продолжается
после смерти, так как немыслимо, чтобы оно погибало; но можно утверждать и
то, что наше внутреннее существо погибает, так как немыслимо, чтобы оно
продолжалось: в сущности, одинаково верно и то, и другое. Здесь можно бы
таким образом построить нечто вроде антиномии, - но она опиралась бы на