это дает в результате вместо двух бесконечностей одну. Но, собственно, в
термине "я" заключается величайшее недоразумение, как это без дельных слов
поймет всякий, кто припомнит содержание нашей второй книги и проведенное
там различие между водящим и понимающим слово я; я могу сказать: "смерть -
мой полный конец", или же так: "Какую бесконечно малую часть мира я
составляю, такой же малой частью моего истинного существа служит это мое
личное явление". Ноя - темная точка сознания, подобно тому как на сетчатке
слепа именно та точка, куда входит зрительный нерв, подобно тому как самый
мозг совершенно нечувствителен, тело солнца темно и глаз видит все, -
только не себя. Наша познавательная способность целиком направлена во вне,
соответственно тому, что она является продуктом такой мозговой функции,
которая возникла в интересах простого самосохранения, т.е. для того, чтобы
находить пищу и ловить добычу. Оттого всякий и знает о себе лишь как об
этом индивидууме, каким он представляется во внешнем восприятии. А если бы
он мог сознать, что он такое еще сверх того и кроме того, то он охотно
отпустил бы свою индивидуальность на все четыре стороны, посмеялся бы над
своей цепкой привязанностью к ней и сказал бы: "к чему горевать мне об
утрате этой индивидуальности, когда я ношу в себе возможность бесчисленных
индивидуальностей?" Он увидел бы, что хотя ему .и не предстоит продолжения
его индивидуальности, но это все равно, как если бы оно предстояло, ибо он
носит в себе его полное возмещение. Кроме того, надо принять в соображение
еще и следующее: индивидуальность большинства людей так жалка и ничтожна,
что они поистине ничего в ней не теряют, и то, что может еще иметь у них
некоторую ценность, носит характер общечеловеческий, - а последнему
неразрушимость вполне обеспечена. Да уже одна оцепенелая неизменность и
роковая ограниченность всякой индивидуальности, как таковой, в случае ее
бесконечного существования, наверное, своею монотонностью породила бы в
конце концов такое пресыщение ею, что люди охотно согласились бы
превратиться в ничто, лишь бы только избавиться от нее. Требовать
бессмертия индивидуальности, это, собственно говоря, все равно, что желать
бесконечного повторения одной и той же ошибки. Ибо, в существе дела,
индивидуальность - это своего рода ошибка, недосмотр, нечто такое, чему бы
лучше не быть и отрешение от чего является настоящей целью жизни. Это
находит свое подтверждение и в том, что большинство людей, даже, собственно
говоря, все люди, так созданы, что они не могли бы быть счастливы, в какой
бы мир они ни попали. Если бы какой-нибудь мир освобождал их от нужды и
скорбей, то они в такой же мере обречены были бы на скуку; а если бы он
устранял от них скуку, то они в такой же мере подпали бы нужде, скорби и
страданиям.

Таким образом, для счастия человека вовсе недостаточно, чтобы его
переселили в "лучший мир", нет, для этого необходимо еще, чтобы произошла
коренная перемена и в нем самом, чтобы он перестал быть тем, что он есть, и
сделался тем, что он не есть. А для этого он, прежде всего, должен
перестать быть тем, что он есть: этому требованию предварительно
удовлетворяет смерть, моральная необходимость которой выясняется уже и с
этой точки зрения. Перейти в другой мир и переменить все свое существо -
это, в действительности, одно и то же. На этом, в конечном счете, зиждется
и та зависимость объективного от субъективного, которую разъясняет
идеалистический принцип нашей первой книги: именно здесь поэтому и лежит