является ли, в конце концов, самой неправдоподобной вещью в мире?

То глубокое убеждение в нашей неприкосновенности для разрушительной смерти,
которое всякий носит в глубине души, как об этом свидетельствуют и
неизбежные тревоги совести при приближении смертного часа, - это убеждение
безусловно связано с сознанием нашей изначальности и вечности; оттого
Спиноза так выражает его: чувствуем и воочию убеждаемся, что мы вечны. Ибо
не-, преходящим разумный человек может мыслить себя лишь постольку,
поскольку он мыслит себя не имеющим начала, т.е. вечным, - вернее,
безвременным. Тот же, кто считает , себя происшедшим из ничего, должен
думать, что он снова обратится в ничто: ибо думать, что прошла
бесконечность, в течение которой нас не было, а затем начнется другая, в
течение которой мы не перестанем быть, - это чудовищная мысль. Поистине,
наиболее прочным основанием для нашей неуничтожаемое служит старое
положение: из ничего не возникает ничего, и в [это] ничто не может ничто
возвратиться. Очень хорошо поэтому говорит Теофраст Парацельс (Сочинения.
Страсбург, 1603, т. 2, стр. б): "Душа во мне сделалась из чего-то, поэтому
она и не обратится в ничто, ибо она произошла из чего-то". Он указывает в
этих словах истинное основание для бессмертия. Кто же считает рождение
человека за его абсолютное начало, для того смерть должна казаться его
абсолютным концом. Ибо и смерть, и рождение представляют собою то, что он
есть, в одинаковом смысле; следовательно, каждый может признавать себя
бессмертным лишь постольку, поскольку он признает себя также и нерожденным,
- ив одинаковом смысле. Что есть рождение, то, по своему существу и смыслу,
есть и смерть: это одна и та же линия, описанная в двух направлениях. Если
рождение, действительно, - возрождение из ничего, то и смерть,
действительно, - уничтожение. На самом же деле нетленность нашего истинного
существа можно мыслить только под условием его "кости, и эта нетленность не
имеет, таким образом, временного характера. Предположение, что человек
создан из "его, неизбежно ведет к предположению, что смерть - его
абсолютный конец. В этом отношении, значит, священные книги евреев вполне
последовательны: никакое бессмертие не совместимо с творением из ничего.
Учение же о бессмертии проникнуто индусским духом и поэтому оно, более чем
вероятно, имеет индусское происхождение, хотя и через посредничество
Египта. Но с иудейским стволом, к которому в обетованной стране надо было
привить эту индусскую мудрость, последняя гармонирует так же, как свобода
воли с ее сотворенностью или как если бы художник захотел к главе
человеческой приладить лошадиную выю.

А это всегда дурно, когда не имеешь смелости быть оригинальным до конца и
работать из цельного куска. Наоборот, брахманизм и буддизм вполне
последовательно учат, что, кроме посмертного существования, есть еще и
бытие до рождения и что наша жизнь служит искуплением за вину этого бытия.
Как ясно сознают они эту необходимую последовательность, можно видеть из
следующего места из "Истории индусской философии" Кольбрука, в "Отчетах]
Лондонского Азиатского общества", том I, стр. 577: "против системы
Бхагавадгите, которая лишь отчасти еретична, существует одно возражение,
которому Виаса придает особенную важность, - именно то, что душа не могла
бы быть вечной, если бы она была сотворена и, следовательно, имела начало".
Далее, в "Доктрине буддизма" Апхэма, стр. 110, мы читаем: "самый тяжкий