могут его уничтожить, и проходит, кроме того, по направлению к смерти, - а
в глазах его между тем светится покой рода, которого это грядущее
уничтожение не касается и не интересует. Да и человеку этого покоя не могли
бы дать шаткие и изменчивые догмы. Но, как я уже сказал, вид всякого
животного учит нас, что ядру жизни, воле в ее обнаружениях смерть не
мешает. Какая непостижимая тайна кроется во всяком животном! Посмотрите на
первое встречное из них, - посмотрите на вашу собаку: как спокойно и
благодушно стоит она перед вами! Многие тысячи собак должны были умереть,
прежде чем для этой собаки настала очередь жить. Но гибель этих тысяч не
нанесла урона идее собаки: ее нисколько не омрачила вся эта полоса смертей.
И оттого собака стоит перед вами такая свежая и стихийно могучая, как будто
бы нынче ее первый день и никогда не может наступить для нее день
последний, - ив глазах ее светится ее неразрушимое начало, архей. Что же
умирало здесь в продолжение тысячелетий? Не собака - вот она стоит цела и
невредима, а только ее тень, ее отражение в характере нашей познавательной
способности, приуроченной ко времени. И как только можно думать, будто
погибает то, что существует во веки веков и заполняет собою все времена?
Конечно, эмпирически это понятно: именно, по мере того как смерть
уничтожала одни индивидуумы, рождение создавало новые. Но это эмпирическое
объяснение только кажется объяснением, на самом же деле оно вместо одной
загадки ставит другую. Метафизическое понимание этого факта, хотя оно
покупается и не столь дешевой ценою, все-таки представляет собою
единственно правильное и удовлетворительное.

Кант, своим субъективным приемом, выяснил ту великую, хотя и отрицательную
истину, что вещи в себе не может быть присуще время, так как оно заложено
априорной формой в вашем восприятии. А смерть - это временный конец
временного явления; поэтому, стоит только отрешиться от формы времени, и
сейчас же не окажется больше никакого конца, и даже слово это потеряет
всякий смысл. Я же здесь, на своем объективном пути, стараюсь теперь
выяснить положительную сторону дела, - именно то, что вещь в себе остается
неприкосновенной для времени и того процесса, который возможен только в
силу него, т.е. для возникновения и исчезновения, и что явления,
протекающие во времени, не могли бы иметь даже своего беспрерывно
исчезающего, близкого к небытию существования, если бы в них не было зерна
вечности. Конечно, вечность - это такое понятие, в основе которого не лежит
никакой интуиции; поэтому и содержание его чисто отрицательно, - оно
означает, именно, вневременное бытие. Время же все-таки - это лишь образ
вечности, как учил Плотин; оттого и наше временное бытие не что иное, как
образ, или символ, нашей внутренней сущности. Последняя должна иметь свои
корни в вечности, потому что время, - это лишь форма нашего познания; между
тем только в силу времени _ мы познаем, что наша сущность и сущность всех
вещей ; преходяща, конечна и обречена на уничтожение.

Во второй книге я выяснил, что адекватная объективность воли, как вещи в
себе, на каждой из ее ступеней представляет собою (Платонову) идею; точно
так же в третьей книге я показал, что идеи существ имеют своим коррелятом
чистый субъект познания и что, следовательно, познание их возможно только в
виде исключения - при особенно благоприятных условиях и ненадолго. Для
индивидуального же познания, т.е. во времени, идея представляется в форме