вид ее - под горделивым именем бессмертия. Именно это притязание и
ограниченность того мировоззрения, из которого оно вытекает, являются
единственной причиной того, что большинство людей упорно отказываются
признать ту очевидную истину, что мы в существенном и главном то же, что и
животные, и приходят в ужас от каждого намека на это родство с последними.
Между тем отрицание этой истины больше всего другого преграждает им путь к
действительному уразумению неразрушимое нашего существа. Ибо когда ищут
чего-нибудь на ложном пути, то этим самым теряют и верный путь и в конце
концов на первом не обретают ничего другого, кроме позднего разочарования.
Итак, смелее! Отбросим предрассудки и по стопам природы двинемся вослед
истине! Прежде всего пусть зрелище каждого молодого животного говорит нам о
никогда не стареющей жизни рода, который всякому индивидууму, как отблеск
своей вечной юности, дарит юность временную и выпускает его таким новым и
свежим, точно мир зародился сегодня. Потребуем от себя честного ответа,
действительно ли ласточка нынешней весны совершенно не та, которая летала
первой весною мира; действительно ли за это время миллионы раз повторялось
чудо создания из ничего, для того чтобы столько же раз сыграть на руку
абсолютному уничтожению. - Я знаю, если я стану серьезно уверять
кого-нибудь, что кошка, которая в эту минуту играет на дворе, это еще - та
самая кошка, которая три столетия назад выделывала те же шаловливые прыжки,
- то меня сочтут безумным; но я знаю и то, что гораздо безумнее полагать,
будто нынешняя кошка совсем другая, нежели та, которая жила триста лет
назад. Надо только внимательно и серьезно углубиться в созерцание одного из
этих высших позвоночных, для того чтобы ясно понять, что это необъяснимое
существо, как оно есть, взятое в целом, не может обратиться в ничто; с
другой стороны, мы так же ясно видим, что оно преходяще. Это объясняется
тем, что во всяком данном животном вечность его идеи (рода) находит свой
отпечаток в конечности индивидуума. Ибо в известном смысле, разумеется,
верно, что во всяком индивидууме мы имеем каждый раз другое существо, -
именно, в том смысле, который зиждется на законе основания; под последним
же понимаются и время, и пространство, составляющая принципа индивидуации.
Но в другом смысле это неверно, - именно в том, согласно которому
реальность присуща только устойчивым формам вещей идеям и который для
Платона был так ясен, что сделался его основной мыслью, центром его
философии; и постижение этого смысла служило в глазах Платона критерием
способности к философскому мышлению вообще. Как брызги и струи бушующего
водопада сменяются с молниеносной быстротою, между тем как радуга, которая
повисла на них, непоколебимая в своем покое, остается чужда этой
беспрерывной смене, - так и всякая идея, т.е.род живущих существ, остается
совершенно недоступна для беспрестанной смены его индивидуумов. А именно в
идее, или роде, и лежат настоящие корни воли к жизни; именно в ней она
находит свое выражение, и поэтому воля действительно заинтересована только
в сохранении идеи. Например, львы, которые рождаются и умирают, это - все
равно, что брызги в струе водопада; львиность же, идея или форма льва,
подобна непоколебимой радуге над ними. Вот почему Платон только идеям, т.е.
родам, приписывал настоящее бытие, индивидуумам же - лишь беспрестанное
возникновение и уничтожение. Из глубоко сокровенного сознания собственной
нетленности и вытекают те уверенность и душевный покой, с какими всякий
животный, а равно и человеческий индивидуум беспечно проходит свой
жизненный путь среди бесчисленных случайностей, которые всякое мгновение